День, когда ты мне улыбнешься

Ло Бинхэ закусил губу и устало откинулся на подушки. Он уже давно не бегал по вечерам, поэтому сейчас мышцы гудели по-особенному сильно. Как будто их кто-то пытался отжать и вывернуть наизнанку. Наверно, именно так себя чувствовали поначалу те, чьи конечности растягивали при пытках. Навороченный фитнес-браслет, показавший данные о том, что, судя по сердцебиению и давлению, с Ло Бинхэ сегодня хватит здорового образа жизни, был отброшен куда-то на стол с жалобным стуком. Нужно было сходить и принять душ, но сил двигаться пока не было. Бинхэ усмехнулся своему же глупому упрямству и тяжело вздохнул. И с чего он вдруг решил пробежать лишний круг? Зачем поставил себе цель прослушать абсолютно весь свой плейлист для бега? Он, конечно же, забыл о том, что его список композиций за последнее время изрядно пополнился. Но и отступать от заранее намеченной цели он не привык. Поэтому сейчас ему ничего не оставалось, как изобразить на своей же кровати труп. Желательно, чтобы этот труп еще никто и не трогал. Сил хватило лишь на то, чтобы включить музыку на ноутбуке. С ней было как-то веселее восставать из мертвых. Комнату тут же заполнили негромкие переливы гитары, вслед за которыми зазвучал легкий, но местами хрипловатый мужской голос. Бинхэ не мог понять, почему переслушивал эту группу уже сотый раз подряд. Да, он любил тяжелую музыку еще со школьной поры, когда Мобэй открыл ему все богатство рока, но он никогда не останавливался на чем-то одном. У него никогда не было кумиров, никогда не было тех, на чей концерт он бы хотел попасть любой ценой. Многие композиции надоедали ему уже через пару дней. Но сейчас все его меломанские установки просто трещали по швам. Причем он даже не ожидал, что слушать песни о тяжелой, всепоглощающей и всеразрушающей любви будет так увлекательно и чарующе. Был во всем этом какой-то свой особый шарм. Шэнь Цинцю — виновник его новой зависимости — как-то упомянул про готично-романтический ореол этих композиций. Ло Бинхэ тут же вытащил забытый в кармане телефон и разблокировал экран. Уголки губ непроизвольно поползли вверх. Шэнь Цинцю написал ему, чтобы тот не перенапрягался на тренировке, так как это могло плохо отобразиться на его самочувствии. Хотелось рассмеяться и написать ему, что он опоздал с предупреждением, но Бинхэ был слишком тронут его заботой, поэтому решил лишь отписаться, что пробежка удалась и он хорошо взбодрился под вечер. Так взбодрился, что пока шел до комнаты, хотелось упасть на пол в коридоре и умереть от переполнявшей его бодрости, да. С субботней встречи минуло уже три дня, и они все это время, не переставая, переписывались. Темы находились сами. Сначала Ло Бинхэ просто еще раз спросил того про то, как ему вечер, заодно обсудили странное совпадение со знакомством Мобэя и Шан Цинхуа, потом они вспомнили про книги, что обсуждали до этого, затем поговорили о музыке, и отсюда они снова вышли на литературную тематику. Шэнь Цинцю мимоходом потом еще раз пожаловался на больную спину, а Бинхэ рассказал ему о своих периодических тренировках, которые он то забрасывал, то возобновлял. Собственно, поэтому сегодня он зачем-то и решил вытряхнуть себя из дома в ближайший парк. И каждое сообщение, что он писал, сопровождалось именно той непонятной и непроизвольной улыбкой. Бинхэ не мог объяснить самому себе, почему его тело затапливало волной приятного тепла, обдающего своими жаркими приливами каждую его клеточку. Он не знал, нормальной ли была такая реакция или нет, но вот его отец посматривал на него с каким-то молчаливым самодовольством. Телефон снова отозвался треньканьем уведомления. И снова Цинцю, снова та же реакция. На этот раз он принялся хвалить Ло Бинхэ за его занятия спортом, попутно добавив, что сам он «слишком стар для этого». Вспомнилось, как Шэнь Цинцю снова нужно было проехаться в лифте в их корпусе, и он уже целенаправленно потянул Бинхэ с собой. Конечно, не в открытую, завуалированно, с массой «если хочешь», «можем вместе», «я не против» и т.д., но все же потянул. Но пришлось сделать вид, что это он, Ло Бинхэ, его уговорил, а не наоборот. А на вопрос, казалось бы такой логичный, почему Цинцю просто не поднимется по лестнице, тот лишь пробурчал, что между быстрой смертью на адреналине и долгой и мучительной пыткой выберет первое. И спорить было с этим бесполезно. Но вид ворчащего Шэнь Цинцю, поправляющего съезжающие по переносице очки, почему-то очень забавлял. Ло Бинхэ, блаженно вслушиваясь в слова очередной песни, думал, что бы ему написать, когда дверь неожиданно распахнулась, а на пороге показался мрачный Хуа Чэн. Волосы его были собраны в растрепанный неаккуратный хвост, а сам он был одет в растянутую черную футболку с тонкими полосками и домашние мягкие серые штаны. После его извечных элегантных рубашек, пиджаков и водолазок, такой образ мог показаться до смешного несуразным и странным, а сам Хуа Чэн словно опять преображался из статного парня в того же шкодливого школьника, каким был раньше. Но как бы Бинхэ с этого внутренне и в тайне не умилялся, у него были сейчас на уме лишь два вопроса: «Какого хрена опять в мою комнату заходят как на проходной двор? Может мне вообще дверь убрать, раз она здесь явно лишняя?» Младший брат же, не обратив внимания на молчаливое возмущение лежащего Ло Бинхэ, просто со вздохом устало сел на его кровать. За что получил несильный пинок. — Эй, ты чего? — Хуа Чэн непонимающе посмотрел на него, потирая поясницу, всеми силами изображая, какой сильный удар он только что пережил. Было чувство, что он вообще удивился, что в комнате брата окажется сам брат. — Ничего. О личных границах что-то слышал? — Бинхэ усмехнулся и устало подложил руки под голову. Спокойно полежать перед ужином ему опять же не удастся. Прелести дружной семьи иногда удручали. — Да, я слышал что-то об этом из разных мифов, но все было так расплывчато, что я не придал этому значения, — Хуа Чэн показал ему язык и сел уже полулежа, упершись затылком в стенку. — Знаешь, у меня чувство, что зря я взялся за эту картину. У меня аж руки дрожат, когда я подумаю о том, как все испорчу. Бинхэ непонимающе сощурился и принялся рассматривать брата. Тот, не моргая, сканировал стенку напротив остекленевшим взглядом. В голове у него прокручивались самые разные сценарии его провала. Ло Бинхэ невольно пришлось включить режим старшего брата и вымученно привстать. — Ну, и с чего такие мысли? Ты же уже начал делать наброски, Се Лянь тебе уже целенаправленно даже позировал в этих ваших кладовках для творчества. Твои наработки и подборки цветов и орнаментов я тоже видел. Разводишь тут панику. — Блин, нет, — Хуа Чэн вдруг обернулся и, нахмурившись, посмотрел на Бинхэ. Да, тот мало что понимал в муках художников, но вот в способности своего младшего брата страдать из-за своего стихийно возникавшего перфекционизма он разбирался мастерски. И, конечно же, знал, что его переключатель в оценке своих сил слишком в этот момент не устойчив. — Вообще-то, да. Эта картина даже не на выставку и не по учебе. Ты просто рисуешь ее для себя. С чего такая трясучка? — На ней будет гэгэ! Я не могу перед ним опозориться! Вдруг я сделаю все плохо?! Бинхэ устало потер переносицу. Мало того, что он чувствовал себя выпотрошенной боксерской грушей, так еще планка паники его брата резко сменила свой курс. Если раньше он истерил по поводу конкурсов и оценок жюри, то теперь самым значительным критерием было «на ней будет гэгэ». Ему так хотелось просто расслабиться и пару минут полежать спокойно, переписываясь ни о чем с Цинцю, но куда там. — Знаешь, мне кажется, Се Лянь тебя ни в чем и никогда не упрекнет, не такой у него характер, во-первых. Ты пишешь потрясающие картины, во-вторых. А в-третьих, ты просто снова в кратковременной депрессии из-за того, что у тебя, по твоему же мнению, не получится то, что ты планируешь, что ты не воплотишь в жизнь все задуманное, что тебя не поймут и осудят. Уже проходили это. — Гэгэ надеется на меня. В его глазах я гениальный художник, а на деле всего лишь жалкий любитель, вдруг решивший, что смогу написать безупречный портрет, просто захотев, — Хуа Чэн снова принялся страдальчески раскачиваться и похлопывать себя по коленям. Ло Бинхэ совершенно не знал, как с ним разговаривать в такие моменты. Его младший брат всегда страдал такими приступами боязни неудачи, хотя по нему и не скажешь. На людях он весь неприступный, дерзкий, гордый, излишне самоуверенный. Аж выводит из себя! Но стоит ему заняться чем-то масштабным, как внутри него начинает нарастать паника, что он может все испортить, не довести до конца. И тут Хуа Чэн начинал заниматься искусным самобичеванием. Бинхэ до сих пор помнил, как тому поручили во втором классе нарисовать стенгазету. Начал он с азартом, идей было хоть отбавляй. Маленький Хуа-Хуа пыхтел над ней в течение трех вечеров, смешно покусывая кончик кисточки, когда что-то раскрашивал. И вот когда работа дошла до середины, он вдруг забился в истерике, что все не то, что он не успеет и у него не получится. Бедные родители тогда час успокаивали его, убеждая, что все хорошо, и у него все выйдет очень красиво. А Бинхэ, чтобы его подбодрить, притащил ему немного конфет из своего тайного запаса и принялся помогать, чем мог. В подростковом возрасте, когда он уже учился в художественной школе, Хуа Чэн просто садился по середине комнаты и рвал от злости бумагу, чтобы хоть как-то успокоиться. Он смотрел тогда на свои наброски и что-то зло говорил им, а потом стыдливо отводил взгляд, словно одно существование их уже оскверняло его глаза. А позже все так же шел жаловаться брату. Причем каждый раз поводы для всего этого были разные и иногда надуманные. Одобрение учителей, оценки жюри, похвала родителей, а теперь признание гэгэ. Тщательно выстроенный безупречный образ в такие моменты трещал по швам, обнажая какие-то глубинные страхи Хуа Чэна. Ло Бинхэ хотел что-то сказать, но его прервал звук очередного уведомления. Хуа Чэн вздрогнул и вышел из оцепенения. Он странно принялся оглядываться по сторонам, словно пытаясь что-то рассмотреть или вспомнить, как он тут оказался. — У тебя все это время играла музыка? Не заметил. Хм, с каких пор ты такое слушаешь? — Хуа Чэн по-прежнему полулежа сидел на кровати, слегка косясь теперь на брата. — Музыка играет давно. Если бы ты не ныл, то услышал бы. И слушаю я это теперь постоянно, — Бинхэ вдруг озорно улыбнулся и, резко поднявшись, схватил брата за плечи одной рукой. Второй же принялся трепать его волосы. Хуа Чэн начал с визгом вырываться, за что Ло Бинхэ удерживал его лишь сильнее. — Ай, чего творишь?! Отпусти! — Как я могу отпустить такого унылого гаденыша, как ты? Сейчас я вычешу дурь из твой головы и выпровожу тебя из моей комнаты! — Убивают! Ай, ты мне волосы спутаешь нахрен! Я же не расчешу их! — Зато тебе будет чем заняться! Страдает он тут, пф! Хуа Чэн принялся барахтаться и вертеть головой во все стороны, пытаясь вырваться, но его брат был слишком сильным. Бинхэ же, чтобы окончательно его добить, решил применить его самое страшное оружие — щекотку. Такого Хуа Чэн выдержать уже не мог, и поэтому принялся, захлебываясь в истеричном смехе, кричать. На шум пришел Тяньлан. Судя по половнику в его руке, он был готов к любому повороту событий. — Так, и что тут за вопли? — Пап, убери его! Он не выполняет долг старшего брата! — Да, пап, убери, но только его и из моей комнаты. Он приходит и ноет, не замечая, что мне самому охота пострадать в одиночестве. — С чего это тебе страдать? Это у меня ответственная миссия! Гэгэ надеется на меня! — Мы это уже обсуждали. И вообще, я пробежал лишний круг на пробежке, я готов умереть от усталости! — Твои проблемы. — Что?! Ло Тяньлан спокойно стоял в дверях и постукивал половником по ладони. Он не особо понял, что вообще эти двое опять устроили, но решил, что это не так уж и серьезно, если в ход пошли всего лишь щекотка и подушки, которые сейчас были беспорядочно разбросаны по кровати. Как хорошо, что они с Сиянь объяснили сыновьям еще в детстве, что драться друг с другом неправильно, и нужно решать конфликты словами. Но эти двое неугомонных решали их скорее вот такими ребяческими истериками. Ничего не оставалось, как с тяжелым вздохом подойти и сесть напротив с выражением отцовского порицания. Братья под его взглядом слегка утихли и медленно расселись по разным углам кровати. Хуа Чэн не переставал растирать затекшую шею, а Ло Бинхэ изредка косился то на него, то на телефон на столе. Тяньлан, уперев руки в колени, глубоко вдохнул. На самом деле, их мелкие перепалки очень забавляли его, да и сами братья потом лишь смеялись друг над другом, но отцовскую строгость изобразить надо. Того требовал статус родителя. — Кхе-кхе, — при виде растрепанных сыновей смех сдержать было очень сложно, поэтому Ло Тяньлан притворно покашлял в кулак. — Хуа-Хуа, чего ты там опять страдаешь? Бинхэ, а ты чего драматизируешь? Как маленькие! Хах, сейчас растащу всех по углам, а потом придет мама и отчитает вас, — он сказал все это максимально серьезным голосом, но предательская улыбка его выдавала. Ну, не мог он ругать детей, у Сиянь с ее грозным взглядом это получалось лучше. — Пап, просто скажи ему, что у него все получится и что ему не нужно накручивать себя насчет оценки Се Ляня. Я уже не знаю, как на него повлиять! — Ло Бинхэ встал с кровати и прошел к своему шкафу. Он планировал полежать всего лишь пару минут, и поэтому даже не переоделся, все так же сидя в спортивном костюме, который сейчас вдруг резко захотелось снять и откинуть как можно дальше. Кожу слегка неприятно зачесало. Тяньлан перевел вопросительный взгляд на Хуа Чэна, который все это время смотрел куда-то в пол и думал о чем-то своем. — Хах, и снова речь о таинственном Се Ляне. Я уже хочу с ним познакомиться, раз он так сильно влияет на моего сына, — от этих слов парень резко вскинул голову и испуганно воззрился на отца, на чьем лице играла привычная хитрая усмешка. — Пап, прекрати. Я просто сомневаюсь насчет успеха своей картины. А столько наобещал гэгэ… Се Ляню. Но в итоге просто боюсь не оправдать его ожиданий. — А какие у него ожидания? — Тяньлан поднялся и зачем-то похлопал себя по бедрам, словно стряхивая невидимую муку. Половник остался одиноко лежать на стуле. — Разве Се Лянь хоть в чем-то упрекнул тебя? Хоть раз критиковал тебя или твои работы? Хуа Чэн молчал. Ло Тяньлан же сел рядом, подтянув к себе подушку, еще недавно бывшую оружием братской войны. Ло Бинхэ тихо проворчал что-то про то, что в его комнате все члены семьи устроили себе место разборок, но, переодевшись и кинув уличную одежду куда-то в угол, чтобы потом отнести в стирку, покорно сел рядом с ними. — Не знаю. Просто он мне доверяет. А я… — А ты собираешься его обмануть? Хуа-Хуа, то, что ты не уверен в себе, что волнуешься за свое творение, — все это нормально. Но если бояться всего заранее, то так можно и вовсе ничего не сделать жизни. Тебе не кажется, что в этом случае твой друг будет расстроен еще больше? — Тяньлан нагнулся, стараясь заглянуть в глаза сыну, но лицо того снова было занавешено его длинной челкой. — Если ты сейчас опустишь руки, то потом будешь корить себя. Сколько раз ты точно так же паниковал, а в итоге выдавал шикарные результаты?! Тебе стоит больше верить в себя. Ло Бинхэ неосознанно кивнул, подтверждая слова отца. Тут же он вспомнил про сообщение Шэнь Цинцю и, воспользовавшись паузой, решил ответить. Тот интересовался, как у него дела, и Бинхэ не придумал ничего лучше, как кратко описать концерт, что творился в его комнате. Ло Тяньлан заметил, что сын кому-то что-то долго печатал, но лишь с улыбкой отвернулся, отметив для себя, что покопается в этом деле позже. Решив, что родительского официоза с него хватит, он вытянул руки в стороны и обхватил сыновей за плечи, на что послышалось недовольное пыхтение с двух сторон. Когда они были маленькими, с ними было гораздо легче в этом плане. Тяньлан с умилением вспоминал, как пафосный теперь Хуа Чэн утыкался ему в руку, когда тому было грустно, а бесстрашный Бинхэ обнимал его за шею и тоненько всхлипывал. Что сейчас в головах у этих двоих, понять было намного сложнее. Ло Бинхэ слегка улыбнулся, когда услышал тяжелый выдох Хуа Чэна. Подобный знак означал, что он в большей степени убежден и дальше не имеел намерения продолжать бессмысленную панику. По крайней мере, пока. Он не удержался и протянул руку, чтобы приободряюще ткнуть Хуа Чэна кулаком в плечо. — Не вешай нос! Мы знаем, что ты потрясающий, и всегда тебя поддержим, — сколько бы он сам тихо не ругался, Бинхэ не мог отрицать того, что сильно переживал за брата и готов был порвать любого за него. И Хуа Чэн это знал, поэтому усмехнулся и кивнул, стараясь не показать того, что сказанные слова заставили его слегка расчувствоваться. Ему было неловко показать эту свою слабость и излишнюю эмоциональность, но к этой его черте уже все привыкли. — Ой, ребят, я так люблю такие моменты! Чувство, что вы снова те же мелкие хулиганы, что рассыпали однажды пачку сахара на кухне и размыли его потом по всему полу. Ну и извозюкали вы все! — Тяньлан сильнее прижал сыновей и громко засмеялся. — Пап, это были не мы, она сама упала! — тут же поднял голову Хуа Чэн и принялся с чего-то по привычке оправдываться. Все же детские проступки даже во взрослых людях слишком сильно укореняются в памяти, периодически давя на остатки совести. — Ага, пап, мы же говорили тебе и маме! — О чем там мне говорили? Можно подробнее? — три пары глаз мгновенно уставились в сторону дверного проема, где стояла Су Сиянь. В руках она держала сложенный синий пиджак. На лице была спокойная, но слегка уставшая улыбка. — Просто вспоминали былое, милая, — Ло Тяньлан тут же поднялся на ноги и кивнул сыновьям. — Ты сильно устала? Иди пока переоденься, скоро и ужин будет готов, — он коротко поцеловал супругу в щеку и приобнял за талию, провожая в комнату. Хуа Чэн радостно следом подмигнул брату и подхватил забытый отцом половник, игриво размахивая им в воздухе. Похоже, настроение парня немного приподнялось, отчего он принялся слегка пританцовывать при ходьбе. Дойдя до двери, он обернулся и улыбнулся. — Спасибо, что веришь в меня, — он высоко поднял блестящий половник и помахал им над головой. — Я буду стараться еще больше, чтобы побороть самого себя. Ло Бинхэ кивнул ему, но, дождавшись, когда закроется дверь, устало опустил плечи и снова упал на кровать. Такие семейные беседы всегда оставляют какой-то странный привкус после себя. Вкус счастья странным образом смешивался с какой-то тихой и глубокой тоской. Наверное, это как сильно заваренный чай: он такой насыщенный, вкусный, яркий, но послевкусие горькое и даже вяжущее. Бинхэ думал, что все это от того, что он все всегда слишком близко принимал к сердцу, хоть и старался этого не показывать. И снова возникло необъяснимое желание поговорить с Шэнь Цинцю. Обсудить с ним все, рассказать о своих мыслях. Почему-то его так тянуло к этому человеку, никогда ранее, с кем бы он ни дружил, он не испытывал подобной тяги. С ним можно было поговорить обо всем, не скрывая каких-то эмоций. Были ли в этом виноваты обстоятельства их первой встречи или нет, объяснить было сложно. Просто понимаешь, что человек твой и все. Хотелось вместе с ним посмеяться над каждой мелочью, обсудить какие-то самые незначительные происшествия, раскрыть все свои эмоции, ничего не утаивая. Странная смесь эффекта новизны дружбы и ощущения какой-то внутренней близости. Цинцю уже ответил на его сообщение о Хуа Чэне, сказав, что у талантливых художников такое бывает. «Если человек не волнуется за свой результат, он либо глуп, либо бездарь». Бинхэ не сдержался и усмехнулся. Так хотелось поговорить вживую, поделиться своими размышлениями, посоветоваться. Но уже с глазу на глаз. Тихая музыка, что играла все это время, казалось, стала громче, а мотив перестал быть тягучим и печальным. Есть такие мелодии, от которых словно можно почувствовать солнечный свет, скачущие яркие блики. Ло Бинхэ не разбирался в этом и не знал, как добиться такого эффекта, но уже одно то, что возможно было передать и ощутить счастье от простых переливов звуков, он считал признаком мастерства. Он неосознанно принялся покачивать головой в такт и набирать сообщение. «Давай погуляем как-нибудь? Можем снова посидеть в кафешке». Ло Бинхэ представил, как где-то сейчас от шока вздрогнул домосед Шэнь Цинцю, и эта картина в его воображении снова заставила парня весело рассмеяться.