День, когда ты мне улыбнешься

Накрапывал мелкий дождик. Капли монотонно барабанили по стеклу. Небо было затянуто сплошной темно-серой массой тяжелых облаков, на фоне которых мокрые желтые и красные листья выделялись особенно ярко. Несмотря на всеобщую тусклость и мрачность, все вокруг блестело от капель дождя. Асфальт преобразился в подобие речной глади, которая размыто отражала людей и здания, переливаясь в свете уличных огоньков. Шан Цинхуа смотрел на соседний корпус. Он видел, как люди с испуганными, но счастливыми улыбками бежали под зонтиками, деля их на двоих, а то и на троих человек сразу. Они неуверенно останавливались перед очередной лужей, сомневаясь в том, стоило ли им повиноваться своему совершенно неразумному порыву и пачкать свою обувь. Но парочка смельчаков все же уверенно прыгали в самую середину, еще и с каким-то восторженным смехом зазывая остальных. Хотелось туда, на улицу, чтобы ощутить этот свежий аромат мокрой земли, асфальта, почувствовать, как самые настойчивые капельки все-таки прорываются под зонтик, чтобы мимолетно коснуться незакрытых участков кожи. Хотелось быть там, а не тратить время в аудитории, где половина сидела и клевала носом. Казалось, даже их преподавательницу убаюкивала эта серость и размеренность. Она говорила что-то про национальную языковую личность, но так монотонно, будто скоро уснет. Но, наверное, это было интересно. Цинхуа попытался какое-то время вслушиваться в материал, но потом снова отвернулся к окну. Учиться не хотелось. Когда солнце, жалеешь, что в такую чудную погоду сидишь в душной аудитории и слушаешь что-то не особо нужное. Когда дождь, хочется вырваться на улицу, чтобы протянуть ладошки навстречу холодным каплям. Иначе говоря, учиться и работать не хотелось никогда. И именно такие порывы Цинхуа считал ярким проявлением ограничения человеческих желаний. Мы всегда там, где не хотим быть. Он был уверен, что все присутствующие сейчас пожелали бы где-нибудь попивать горячий чаек и неспешно болтать о жизни, скучающе глядя в окно, а не сидеть и слушать… Вот то, что они слушали. И дело было не в критериях «интересно/неинтересно». Просто не хотелось и все. Шэнь Цинцю рядом старался что-то записывать, но время от времени принимался клевать носом, грозя упасть на свои же записи. Лю Минъянь хмуро на что-то смотрела в телефоне. Она была на редкость молчаливой и задумчивой. На первой паре Цинхуа хотел уже подойти к ней и спросить, что произошло, но она демонстративно достала наушники и начала слушать музыку. Очень плохой знак, который означал, что она зла, растеряна и морально подавлена. Но сейчас, судя по разгладившейся складке между бровей, она уже немного успокоилась. Преподавательница резко остановила свой монолог и посмотрела куда-то в сторону. Из-за возникшей тишины Шан Цинхуа вдруг показалось, что женщина уснула, но нет, она просто прекратила говорить и занялась своими делами. С первых парт донеслось, что был объявлен перерыв. Студенты с последних рядов устало подняли головы и опустили их в тот же момент. Шэнь Цинцю отбросил ручку и принялся массировать виски. Цинхуа, имевший, как ни странно, больно хорошее настроение, развернулся к друзьям. — Вы чего такие поникшие? Смотрите, как на улице хорошо! Цинцю, — он затряс друга за плечо. — Проснись! — Отвянь, — Цинцю произнес это так равнодушно, что аж не по себе стало. Но затем усмехнулся и потянулся. — Хотя продолжай, может, хоть так взбодрюсь. Захочу тебя треснуть, и сразу сонливость как рукой снимет. Шан Цинхуа обиженно надул щеки. Шэнь Цинцю пробормотал, что тот опять косил под хомяка, и устало прикрыл глаза. — Минъянь, милая, меня опять обижают! — но девушка по-прежнему молча смотрела в телефон. — Сестрица, что-то случилось? Цинцю тоже слегка обернулся и посмотрел на одногруппницу. Она исподлобья взглянула на парней и вздохнула, не громко и картинно, а как-то тихо и сокрушенно. Руки, словно устав держать, плавно опустили телефон на парту. Экран оказался погашенным. — Я не знаю, что мне делать, — слова прозвучали как-то хрипло, видимо, девушка с самого утра ни с кем не говорила. И это уже было странно. Она попыталась тихо откашляться. — Что-то серьезное? — Цинцю резко сбросил остатки сонливости и развернулся к ней полностью. Цинхуа поступил так же. — Я… — Минъянь пыталась собраться с мыслями, но ей как будто было сложно озвучить то, что творилось у нее в голове. Трудно подобрать слова, чтобы объяснить, что ее мучило. — Мне кажется, я ревную Хуайсана. Парни удивленно переглянулись. Нет, конечно, можно было предположить, что их отношения когда-нибудь все-таки перетекут во что-то иное, чем совместные походы в кино и написание эротических сцен в фанфиках за чашкой чая, но к тому, что первой это осознает Лю Минъянь, никто не был готов. Ей было все это время как-то не особо до чувств, да и к поклонникам та относилась холодно. Поэтому такое откровение было шоком. — Ревнуешь? — Шан Цинхуа ухватился за край парты и слегка подался вперед. — К кому? Как вообще это произошло? Минъянь вздохнула и подперла голову рукой, согнутой в локте. Темные блестящие волосы, сегодня никак не собранные, прикрыли половину ее лица, но она не стала их убирать. — Сама не понимаю. Просто он… — она запнулась и прикусила губу. — У них какое-то задание проектное, и нужно делать все в паре. Вот его и назначили с какой-то девушкой. Я еще посмеялась, что вот, мол, может, хоть подружку найдет. Но я же не знала, что все будет так, — под конец голос ее стал звучать громче, но как-то устало. Как будто она вот-вот заплачет или закричит. — То есть, — Шэнь Цинцю странно протягивал каждый звук и медленно постукивал пальцами о поверхность парты. — Ты сама пожелала ему закрутить с этой девушкой, а теперь страдаешь, что он последовал твоему совету? О чем ты думала вообще? — Ни о чем я не думала, — она резко вскинула голову. — Я просто шутила. А теперь он пишет мне, какая она милая, умная, добрая. Ходит с ней в кино, на какие-то идиотские мероприятия. Ух, как же бесит! — Лю Минъянь громко ударила кулаком по парте. Лежащие ручки жалобно подпрыгнули и скрипнули. От глухого удара кто-то сбоку вздрогнул, но, не успев поднять голову, снова погрузился в дрему. — Ты не пробовала с ним поговорить? — Цинцю как обычно принялся говорить о каких-то настолько же логичных, насколько и откровенно глупых вещах, что даже сам Цинхуа недоумевающе посмотрел на него. Неужели ему реально казалось, что вот так просто взять и сказать человеку, который тебе нравился, что ты его любишь? Лю Минъянь, похоже, тоже не разделяла рационального подхода Шэнь Цинцю. — Отлично. Предлагаешь мне подойти сказать: «Хм, я тут осознала, когда ты нашел себе подружку, что вообще-то тоже в тебя влюблена. Но это не точно. Но на всякий случай брось эту девицу. Тогда я скажу конкретнее». Так? — в ее голосе звучала неприкрытая издевка, и Цинцю, поморщившись, непроизвольно отодвинулся. — Минъянь, ты точно ощущаешь, что он тебе нравится? Или ты просто жалеешь, что он теперь проводит с тобой меньше времени? — Шан Цинхуа оказался более чутким. Он уже протянул руку, чтобы погладить девушку по плечу, но тут же опустил ее обратно, схватившись за спинку своего стула. — Я не знаю, — Лю Минъянь растеряно посмотрела на него и сглотнула. Ее губы слегка подрагивали. На выдохе плечи устало опустились. — Я не знаю. Просто мне… Больно? Наверное, больно. Мне тяжело осознать, что я не нужна ему для счастья. Шан Цинхуа не понял последнее и уже хотел переспросить, но в кабинет вернулась преподавательница. Они даже не заметили, в какой момент она вышла. От нее пахло кофе. Стало понятно, почему перерыв так затянулся. Лекция продолжилась в более бодром ключе. Но теперь уже Цинхуа что-то настойчиво грызло. Слова Лю Минъянь странным осадком осели внутри. Единственное, что его успокаивало, так это то, что сегодня пятница, а это значит, совсем скоро он вновь увидит Мобэя. Остаток занятия прошел уже довольно быстро. Шан Цинхуа даже успел заинтересоваться психологической составляющей языка, но тут прозвенел звонок. Цинцю, разминая шею, неожиданно вздрогнул от раздавшегося изнутри громкого хруста и сказал, что его старые кости не выдерживали сидеть больше четырех пар. Минъянь тихо усмехнулась и похлопала его по плечу. Она казалось еще немного поникшей, но ее жесты и интонация уже были живее. Вместе они вышли из аудитории и пошли вниз к гардеробу. В этот раз не было каких-то громких разговоров и звонкого смеха. Какое-то странное предчувствие давило на всех. Хотя могла и сказываться усталость после тяжелой недели. Дождь, кажется, усилился. На улице стало уже совсем темно, из-за изначальной серости неба. Друзья попрощались у выхода из университета и разошлись. Шэнь Цинцю что-то пробурчал про удачное свидание, но Цинхуа лишь коротко улыбнулся и помахал другу. Теперь ему нужно было идти на остановку и там встретить Мобэя. Сердце снова мечтательно забилось быстрее и готово было подняться выше грудной клетки. В голове сразу стало как-то абсолютно пусто, и именно от этого стало хорошо. Цинхуа раскрыл ярко-голубой зонтик и радостно пошел к остановке. Лужи под ногами весело хлюпали и булькали. Цинхуа не мог отказать себе в удовольствии наступать если не в середину, то хотя бы на их краешки, чтобы взволновать спокойную гладь. Людей опять было довольно много. Но сейчас толпа представляла собой разноцветье многочисленных зонтиков, изредка толкающих друг друга. Не было видно голов и лиц. Шан Цинхуа вдруг пришла мысль, что так люди похожи на ходячие пестрые грибы. Наверное, это было странно, но его развеселила такая аналогия. Он и сам со стороны был таким же маленьким грибочком с яркой голубой шапкой. Цинхуа с улыбкой оглядел улицу. За занавесью дождя весь мир напоминал одну сплошную картинку, написанную маслом. Вокруг все сверкало, все очертания расплывались в этом блеске. И темнота была не в силах поглотить весь тот свет, что излучало сейчас буквально все: и поверхность асфальта, и мокрые пожухлые листья, и гладкие пестрые зонтики, и сверкающие ревущие машины. Автобус, шурша колесами, подъехал к остановке. Люди испуганно синхронно отошли от дороги, побоявшись, что их может окатить грязной водой. Пассажиры не спеша выходили, на ходу раскрывая свои «шляпки». Цинхуа вдруг подумал, что Мобэй мог не заметить его за зонтиком. Поэтому он отошел от дороги и повернулся лицом туда, откуда должен был прийти парень. Но его все не было. Внутри засело какое-то беспокойство. Шан Цинхуа посмотрел на время. Прошло уже почти пятнадцать минут. Обычно они появлялись практически одновременно. Что-то неприятное заскреблось внутри, но Цинхуа не обращал внимания, все продолжая ждать. Не останется же тот в университете ночевать! Тем более они договорились. Подумалось на мгновение, что Мобэю вовсе не хотелось идти, что он специально где-то отсиживался, чтобы Цинхуа ушел. Но это было лишь злой игрой коварного разума. Цинхуа уже давно понял, что если бы он был неприятен, Мобэй сказал бы это прямо. У него не было привычки увертываться или что-то умалчивать. Он был прямолинеен. Иногда даже чересчур. Наконец, из-за угла показалась высокая фигура в темном длинном пальто. Зонтик Мобэя был под стать темно-синим с какими-то белыми узорами. Он издалека заметил Шан Цинхуа и кивнул ему. Большего для того, чтобы расплыться в улыбке, и не нужно было. Хотелось еще интенсивно помахать, но из-за зонтика это было бы не так заметно, поэтому Цинхуа просто смотрел и ждал, крепко вцепившись в ручку. Мобэй перешагнул небольшую лужу и подошел к нему почти вплотную. Так, что его зонт накрыл зонтик Цинхуа. Это показалось таким милым, что парень не удержался от широкой улыбки. — Прости, — Мобэй посмотрел на Цинхуа, который показался ему до странного счастливым. — Ничего, — парень опустил голову и усмехнулся чему-то своему. — Я просто рад, что ты пришел. Мобэй вопросительно посмотрел на него, но не успел ничего спросить, так как подъехал их автобус. Люди-грибы сложили свои «шляпки» и волной ринулись в транспорт. Двое парней нырнули в конец и встали у окна, пока еще было место, где стоять. Через несколько секунд машина устало запыхтела и тронулась. Мобэй протянул Цинхуа наушник, и тот с улыбкой принял его, что-то промямлив себе в шарф. Цинхуа сейчас совсем редко доставал свои, пусть и их плейлисты были теперь почти идентичны. Все же слушать музыку из наушников Мобэя было приятнее. И дело не в звуке, а в самом владельце. Шан Цинхуа умиротворенно прислонился к стеклу. Зазвучала такая-то, по всей видимости, грустная песня. До этого он не слышал ее. Опять пели на японском. Гитары в начале плача дребезжали, что отдаленно было похоже чем-то и на звуки от уезжающих вдаль машин, от объемного баса же в глубине руки покрывались мурашками. Цинхуа не понимал ни слова, но в душе вдруг стало грустно, чувствовалась некая печаль, надрывность от звучания. Наверное, если слушать эту песню одному, неизменно могут потечь слезы. Цинхуа прикрыл глаза. Мобэй внимательно посмотрел на него. В его зрачках красиво отражался свет проносившихся мимо автомобилей, но Цинхуа не видел этого. Он приоткрыл глаза и посмотрел в окно. Темнота еще сильнее заполнялась красками. И снова это чувство ожившей мечты. Такое притягательное и хрупкое. Как будто стоит погаснуть одному окошку, и в душе тоже что-то накроется тенью. — Почему ты молчишь? Обиделся? — голос Мобэя прозвучал немного глухо. Шан Цинхуа со смущенной улыбкой покачал головой. В песне на фоне снова задрожал бас. Ритм-гитара вновь тонко заплакала. — Просто заслушался. Красивая песня, — Цинхуа зачем-то указал пальцем на свой наушник. — Грустная, но красивая. А с чего ты взял, что я обиделся? Автобус остановился, часть людей, что все это время сидели на местах, вышли, освободив пространство и сиденья новоприбывшим. Мобэй пропустил какую-то женщину и снова перевел взгляд на Цинхуа. Двери со свистом захлопнулись. Колеса, расплескав воду по дороге, понеслись дальше. — За то, что опоздал. Ты замерз. Цинхуа тронул такой ответ, и он не сдержался и коснулся запястья Мобэя, скрытого плотным черным рукавом. Тот опять был в другом пальто. Шан Цинхуа казалось, что в синем ему было лучше, хотя тот во всем выглядел шикарно. Просто сейчас он выглядел как-то строже и мрачнее. Мобэй посмотрел на его руку, а потом резким движением схватил того за пальцы. Цинхуа испуганно ойкнул и машинально хотел одернуть руку, но его держали сильно. Не больно, но довольно крепко. Тревожные колокольчики звенели как ненормальные, крича, что он перешел норму дозволенного и разозлил Мобэя. — Пальцы холодные, — прикосновение его стало нежнее, и он принялся большим пальцем потирать ладонь Цинхуа. Колокольня в голове только что рухнула, придавив всех орущих матом внизу. Желудок странно скрутило, а сердце захлебнулось в перекачиваемой крови. Видимо, они проехали какое-то здание с яркой вывеской, потому что на лицо Мобэя вдруг легли яркие лучи электрического света, мягко проскользнувшие по коже. Глаза морозного ярко-синего цвета на секунду потеплели. Вторая рука Цинхуа, держащая зонтик задрожала, словно завидуя своей напарнице. Он громко выдохнул и тут же смутился своего поведения. Ну а как еще можно было среагировать, когда мечта всей твоей жизни грела на глазах у всех твои руки? Наверное, как-то по-умному, но Шан Цинхуа этому никто не учил. Музыка сменилась. Опять что-то грустное. Негромкие звуки, перекрываемые гитарой, были похожи на звон падающих капель дождя. Голос звучал еще протяжнее, словно обреченно моливший о чем-то. Цинхуа почему-то так хотелось представить, что все это сериал, и вот он сам стоял со своей первой любовью, а на фоне играл саундтрек, который передавал всю его внутреннюю борьбу. — Хах, спасибо, — его молчание затянулось. Не хотелось создавать неловкость. — Я не так уж и сильно замерз, даже не заметил, — Шан Цинхуа тихо нервно засмеялся. — Ты же обещал, вот я и ждал тебя. — Хорошо, — Мобэй кивнул, слегка коснувшись кончиков его пальцев. Как можно не умереть от счастья, когда до тебя дотрагиваются такие руки? Серебряные кольца слегка холодили кожу, но не перекрывали тот жар, от которого горела ладонь. — Непредвиденные обстоятельства задержали. — Хах, болтали о чем-то с Ло Бинхэ? С друзьями часто непросто расстаться, — Цинхуа рассматривал как его маленькая и узкая рука находилась в плену такой большой и красивой ладони Мобэя. Будь его воля, он бы так же бережно огладил эти длинные пальцы с сильно выступающими костяшками, аккуратно задевая прохладные кольца. По телу прошелся разряд тока. Как когда коснешься кого-то в шерстяном свитере. Не столько больно, сколько неожиданно. — Да нет, — Мобэй с каким-то интересом принялся рассматривать его запястье, выглядывающее из рукава его осенней куртки. Довольно легкой, уже не подходящей по погоде. — Сюин резко нужно было обсудить со мной планы на выходные. Такая навязчивая. — Сюин? — Шан Цинхуа резко поднял голову. Мобэй посмотрел в ответ. — Ли Сюин. Моя девушка. Музыка смолкла. Цинхуа вдруг отчетливо услышал, как с кончика его зонтика капала вода. Почему-то этот звук вдруг стал таким громким и неприятным. Захотелось кинуть этот зонт подальше, чтобы не слышать этого, чтобы это капанье кончилось. Цинхуа обернулся к окну. Там было темно. Отчего-то очень темно. Никаких очертаний и силуэтов. Лишь абсолютно черное полотно. Словно опустился занавес. — Понятно, здорово, — он криво улыбнулся, смотря на свое отражение, и осторожно освободил свою руку из чужого захвата. — Не знал, что у тебя есть девушка. С поверхности стекла на него смотрел такой жалкий взлохмаченный парень с совершенно искусственной улыбкой. Хотелось его ударить. Так, чтобы он упал в лужу и больше не встал. Никаких чувств вдруг не осталось. Возможно ли, что его уже толкнули в эту самую лужу? Но боли он не чувствовал. А так хотелось. — Я не особо распространяюсь об этом. «Особенно предпочитаю не говорить с таким неудачником, как ты», — закончил за него Цинхуа в голове. Вспомнился тот молящий голос из песни и темные глаза Лю Минъянь. Ее слова эхом зазвучали в голове. «Не нужна ему для счастья». — Давно встречаетесь? — убивать себя — это особое удовольствие. Когда смакуешь каждый шип, что втыкаешь себе в грудь, а потом ждешь, когда боль станет невыносимой. — С начала осени где-то, — Мобэй неопределенно пожал плечами. Уголок его рта как-то странно, словно нервно, дернулся, но Шан Цинхуа этого не увидел. Почему-то стало смешно. В глубине Цинхуа нарастала истерика. Хотелось смеяться, громко и искренне. А потом, когда бы все растерянно улыбнулись в ответ, убиться головой обо что-то твердое. Так сильно, чтобы забыть, кто он. Забыть свою глупость, трусость, забыть самого себя целиком, свою никчемность. Снова появилось постыдное желание сбежать от этого всего, как когда-то давно… — Классно! — слишком радостный тон, слишком неестественный восторг. — Покажешь? Еще один шип вошел слишком глубоко. Все внутри остановилось. Цинхуа не чувствовал биения сердца, не слышал своего дыхания. Какая-то часть его все еще держалась, нацепив на себя очередную маску. Мобэй нажал что-то пару раз и протянул Шан Цинхуа телефон. С экрана на него смотрела красивая девушка с правильным овалом лица, ярко накрашенными губами, густо подведенными глазами и темными волосами, достающими до плеч. В уголке правого глаза у девушки имелась совсем крошечная, но такая милая родинка. Эта девушка не могла оставить никого равнодушным. В ее взгляде же читалось превосходство и какая-то насмешка. Как будто она видела Цинхуа и смеялась над ним, зло, как смеялся победитель над проигравшим. — Красивая, — безусловно красивая, настолько, что только Мобэй мог быть с ней. Тогда бы они оба смотрели на всех свысока, если смотрели бы вообще. Мобэй кивнул и убрал телефон. И хорошо, а то Шан Цинхуа вдруг захотелось его случайно уронить, лишь бы не видеть этого взгляда, рушащего остатки его выдержки. Он никак не мог вспомнить, что было дальше. Звук проходил тяжело, как сквозь толщу воды, а перед глазами немного все плыло. Вроде бы он о чем-то говорил с Мобэем и даже смеялся, но как будто это был и не он. Это тот парень из отражения. Это он вышел, чтобы принять на себя удар. А сам Цинхуа отключился, потерял сознание от болевого шока. Голову вело, тело стало таким тяжелым, что хотелось упасть, скорее куда-нибудь упасть. Они вышли на своей остановке. Мобэй что-то спросил у него, но Шан Цинхуа лишь улыбнулся и пролепетал что-то неразборчивое. Переспрашивать его не стали. Вокруг все размыло. Все выбоины в дорожном покрытии заполнились мутными грязными лужами. Яркие листья смешались с этой слякотью и вовсе померкли. Цинхуа довели до подъезда, сказали что-то напоследок — он кивнул — и попрощались. Фонарь у дома принялся мигать, пока почему-то не погас вовсе. Вроде бы соседи давно жаловались, что он работал неисправно. А Шан Цинхуа все стоял и смотрел вслед. И улыбался. Почему-то лицо было мокрым, хотя дождь кончился. Цинхуа дотронулся до правой щеки и принялся ощупывать влажную кожу. Подул ветер. Глаза неприятно охладило, уголки больно защипало. Это был не дождь. Шан Цинхуа понял, что просто стоял и плакал. Сам по себе. Маска раскололась. Эмоции прорвались сквозь закрытую дверь, разбив ее на щепки. Мир вдруг сделался таким темным и пустым. Цинхуа всего скрутило изнутри. Он резко ворвался в подъезд и там сполз по стене, крепко зажмурившись. Боль в груди нарастала. Зонтик с глухим стуком упал рядом. Под руками неприятно заскользила липкая крошка песка. Как же все было глупо! Все было так предсказуемо, но отчего-то все равно было очень больно. Хотелось прямо тут умереть. Почему он все это чувствовал? Зачем осмелился полюбить того, кто никогда бы не смог ответить ему тем же? Ему никогда не могли ответить любовью, так что поменялось бы сейчас? Шан Цинхуа грустно улыбнулся и беззвучно засмеялся, глотая стекающие соленые слезы. Горло что-то сильно сдавило. Голоса не было, его тоже отобрали. Его мечта только что погасла во тьме осеннего вечера.