День, когда ты мне улыбнешься

— Ну и чего ты лыбишься? Ты проду не выкладывал неделю. На что жить будешь? — Лю Минъянь покачала головой и устало потерла лоб рукой. Голова еще болела от недавней мозгокрутки. — У меня запасы лапши, проживу, — Шан Цинхуа пожал плечами и вновь глупо улыбнулся. Сегодня у них прошел очередной «очень важный» экзамен, который вся группа благополучно сдала. Главное, что он был последним! Это была первая хорошая новость. После успешного окончания трудового утра Шэнь Цинцю предложил всем посидеть в столовой и попить чай. И никакой-то там, а один из особых чаев самого великого Цинцю! Легкий белый чай с освежающим ароматом луговых цветов и тонким медовым послевкусием. И не поленился же принести термос! На такую милость великого и ужасного можно надеяться только в самых крайних случаях. В основном такое случалось именно перед новогодними праздниками в конце сессии. Минъянь и Цинхуа эту традицию любили и приносили с собой всегда еще и каких-нибудь вкусностей. Это была вторая хорошая новость. — Цинцю, а ты чего молчишь? Эй, да что с тобой? — Лю Минъянь фыркнула и недовольно помахала рукой перед лицом парня. Но тот в ответ лишь закатил глаза. Шэнь Цинцю последние недели две был странным. Меньше дерзил, мало огрызался, перестал даже отредактированные главы сопровождать своими отзывами-простынями, которые сводились все к одному: все полная хрень, легче стереть, чем переделать. Причем стереть именно горе-автора. Может быть, на нем так сказывались бесконечные зачеты и брюзжание преподавателей. Цинхуа такие перемены настораживали, но никаких особых признаков для волнения больше не было. Просто из его друга как будто откачали весь яд. Но не факт, что он просто не накапливал молча новый. — Блин, парни! Мы только что такой путь проделали! Прикиньте! Отдыхаем! А вы тут тухнете! — девушка явно недовольно откинулась на спинку стула, обхватив ладонями свою кружку. — Хех, прости, — Цинхуа тихо посмеялся и в ответ отпил глоток чая. — Просто лично я улетел мыслями далеко-далеко. — Опа! А тут подробнее, пожалуйста! — Минъянь резко наклонилась вперед и с неприлично громким звоном поставила свою кружку на стол. Бедняга должна была расколоться на части от такого напора, но все еще стойко держалась. — Ну… — Да с Мобэем он сегодня домой едет, а потом они идут гулять по парку, — Цинцю лишь невозмутимо смотрел куда-то в стену, проигнорировав возмущенно надувшиеся по-хомячьи щеки. — Свидание?! — Лю Минъянь уже полностью перестала себя контролировать и, кажется, в голове принялась прокручивать новый сценарий для последующей главы. — Тьфу, нет! — Цинхуа старался, чтобы его голос на этом звучал возмущенно, а не разочарованно. — Просто гуляем! Это же прекрасно! Я так рад! — но бьющих ключом восторгов сдержать не получалось. — Ох, Цинцю, мы его теряем, ха-ха. — Причем уже давно, — Цинцю словно устал уже это все комментировать, поэтому так и не обернулся. И третьей, самой прекрасной для Цинхуа, новостью было то, что Мобэй теперь был свободен. В какой-то степени эта радость была очень эгоистичной и неправильной. Так посчитал Шан Цинхуа, когда только услышал от Мобэя в один из вечеров те самые слова: — Мы с Сюин расстались. Они тогда привычно возвращались домой после университета. Зачеты тогда у них обоих стояли во второй половине дня. Удачные совпадения, даруемые последнее время слишком часто. Было начало января. Шан Цинхуа тогда резко остановился и несколько испуганно посмотрел на Мобэя. Он ожидал увидеть у того на лице тоску, разочарование, печаль, но там не было ничего. Лишь отблески фонаря, золотившие бледную кожу, и мелкие снежинки, раскачивающиеся на его волосах и бровях. Его глаза не выражали ничего. — Как расстались? Почему? Цинхуа, совершенно противореча своим ранним истерикам, вдруг искренне забеспокоился за состояние парня. Тот ведь только что словно отколол кусок своего сердца! Теперь и Мобэй страдал, как некогда Цинхуа, из-за разбившейся на осколки любви! Радость ревнивца была тут неуместна. — Просто надоело все это. «Ему реально все равно?» Цинхуа шокировано застыл, напугано рассматривая парня перед собой. Как ему могло быть безразлично то, что он расстался с девушкой, которая держала его за руку? С которой он целовался, ходил на свидания, проводил ночи… Просто как? Как эти чувства могли так угаснуть? Или же… — Мобэй! — Шан Цинхуа непроизвольно сделал шаг к нему и громко позвал. — Что ж… Как Сюин? Как она? Если бы такое услышал Цинцю, он бы с хлопком треснул себя по лицу. Как тот, кто ревел из-за этой девушки еще недавно в подушку, мог сейчас интересоваться ее состоянием при разрыве? Он должен был ликовать, делая вид, что он расстроен, что хочет поддержать Мобэя, но сейчас он поступал совершенно иначе. Его беспокойство не было притворным. Цинхуа был слишком сентиментален, и это было главной причиной, почему он не мог сейчас злобно хихикать в душе. Вернее, ликовать-то он ликовал, немного даже позлорадствовал, но его большая часть скорбела по чьей-то ушедшей любви. Равнодушие Мобэя его зацепило. Наверное, он представил себя на месте Ли Сюин. И из-за этого сделалось еще больнее. Бестолковая эмпатия! — Что? — Мобэй, казалось, не понял смысла вопроса Цинхуа и непонимающе обернулся к нему, столкнувшись тут же с несколько сердитым взглядом. — Сюин! Как она восприняла? Глупая человеческая натура предполагает, что все люди по сути своей эгоисты, хищники, готовые растерзать своего противника. Но от животных их отличает склонность к гуманизму, врожденная или приобретенная. Цинхуа всю жизнь считал, что любовь — сильное и всепоглощающее чувство, что отказываясь от человека, мы уносим его частичку с собой. Отчасти, он испытал это на себе. Именно из-за этого он все годы чувствовал себя неполноценным, отверженным. И ему было непонятно, как люди могут так спокойно говорить о разрыве. Было в этом что-то неправильное. — О чем ты? — Мобэй прищурился, пытаясь проанализировать, что хотел от него этот странный парень. — Ей все равно. Поистерила, что я холодный чурбан и все. Потом посмеялась, что никого не найду, и мы разошлись. Все. Шан Цинхуа глубоко вдохнул и чуть не закашлялся, когда одна нерастаявшая снежинка залетела прямо в горло. Он ничего не понимал. Эти двое… Они реально не любили друг друга? Он так мучился, думая, что сердце Мобэя занято другой. Что одно имя этой потрясающей девушки с писклявым голоском вызывает в нем такой же трепет, как и у Цинхуа, когда он приходил на остановку к своему божеству. Но все это было иллюзией. В их сердцах не было ничего. А было ли вообще когда-то? Зачем тогда были вместе? Цинцю прав. Современное общество искалечило любовь. — Зачем? — Цинхуа понимал, что ему не стоило донимать Мобэя этими бестолковыми вопросами, но его всего так и распирало. — Зачем встречаться, если вы не любите друг друга? Если все, что вы можете друг другу сказать на прощание, это ровно ничего? Мобэй из-за этих вопросов как-то помрачнел и опустил глаза, будто чувствуя себя виноватым перед этим необъяснимо чем взволнованным пареньком. Он правда не знал, как сказать Цинхуа, что не понимал смысла этого абстрактного понятия, он не хотел говорить, что все, чего он ждал от отношений, — это секс и простое удовлетворение какой-то социальной потребности, что твердило каждому о необходимости быть с кем-то. Ничего больше. Он не знал, чего ждать от этой самой любви еще. — Я и не говорил, что это была любовь. Цинхуа все еще находился в полном недоумении. Он так переживал, что чужие чувства разрушали его душу. Монотонно повторял себе, что не имел права мешать чужому счастью. Настойчиво твердил, что рад, что Мобэй испытывает то трепетное и прекрасное чувство, обжигающее сердце и испепеляющее разум. А в итоге все это время там был лишь холод и лед. Радовало это или внушало какое-то разочарование? — Тебя это расстраивает? — Мобэй все еще стоял перед ним, пытался считать каждую эмоцию, но эта гамма чувств была слишком сильной и незнакомой ему. — Ты огорчен тем фактом, что я встречаюсь с теми, к кому ничего не испытываю? Я просто не понимаю, что, собственно, должен чувствовать. Почему-то эти слова так тронули Цинхуа, что все то внутреннее напряжение, что сковало его сейчас, мгновенно спало. Стало даже как-то жаль этого парня, что только что признался в том, что никогда не любил. По законам дорам Шан Цинхуа сейчас должен был взять его руку, нежно сжать ее и томно сказать, что вот он-то обязательно научит его. Но в реальности он мог сейчас получить за это в глаз. — Мобэй, этому нельзя научиться, — оставалось лишь улыбнуться. — Эти чувства придут сами, только разгляди их. Нет, разговаривать как нормальный человек он не мог. Он либо истерил, либо воображал себя героем сериала. Но Цинхуа было все равно. Вечер, пушистый падающий снег, похожий на крошку звезд, белые ветви деревьев на фоне темного неба, тихая безлюдная улица и тонко заснеженная дорожка с уже заметенными следами. И они двое между двух тусклых фонарей. Только двое, без каких-либо личностей между ними. Эгоизм пробудился. Шан Цинхуа ощутил в этот момент что-то близкое к эйфории, к тому самому влюбленному восторгу, что завладел им в их первую поездку, когда они наконец заговорили. Будто он теперь по-новому, по-настоящему познакомился с Мобэем. Что-то вновь возродилось в нем в тот миг, когда он снова посмотрел в эти синие холодные глаза, слегка золотившиеся электрическим светом сверху. Но даже так они казались лишь еще холоднее и прозрачнее. Этот вечер вновь закончился ничем. Они просто разговаривали о фильмах, о музыке, об учебе. Мобэй проводил Цинхуа до дома и пошел дальше, отписавшись, как только переступил порог квартиры. Вот и все. Привычный конец очередной серии их ромкома. Или же драмы. Жанр скакал только так. Да и ожидать уже было нечего. Сериал снова на исходной. Вновь появилась какая-то глупая, призрачная надежда. Шан Цинхуа был счастлив. Как будто бы тот вечерний холодный воздух вдохнул в него обновленное желание жить. Какой же он наивный. Странно, но героиня его повести отличалась от него. Она была такой же забитой, стеснительной и излишне самокритичной. Но в то же время в ней была какая-то твердость духа. Она могла позволить себе изменить свою жизнь, могла бессмысленно менять мужчин, ей было все равно, что ее считали неправильной, она не позволяла кому-либо вмешиваться в свою судьбу. Чем больше он погружался в этот сложный и многоликий характер, тем больше ему казалось, что на самом деле и он был таким. Вот только эти черты, такие притягательные и отталкивающие одновременно, покрылись в нем слоем многолетней пыли. Стены, он сам был ими окружен. — И что? После наших чайных посиделок ты идешь к нему? — Лю Минъянь расплылась в хитрой улыбке и подмигнула опять улетевшему куда-то парню. Шан Цинхуа пригубил теплый чай и не сдержал рвущиеся наверх уголки губ. И ведь в это же время напротив их корпуса точно так же в буфете сидел Мобэй и бездумно обновлял новостную ленту, пока Ло Бинхэ и Ша Хуалин просто скупали все эклеры с прилавка. Похоже, их решили побаловать в конце года, поэтому и навезли столько десертов. А эти двое решили, что прекрасное окончание экзамена — это наесться сладостей. Хотя даже не двое. Где-то шастали еще несколько их одногруппников, в поисках своих друзей с других направлений, чтобы похвастаться тем удачным закрытием сессии. Вернее почти закрытием. Оставался последний экзамен, но о нем сейчас думать не хотелось. Как и о завтрашнем перенесенном зачете. Все это не играло роли. Мобэй был бы не прочь просто укатить сейчас домой. Но, во-первых, Бинхэ мягко-властно сказал ему, что нужно хоть как-то отметить. А во-вторых, они с Цинхуа договорились встретиться в два часа. А это значит, что ему еще сорок минут сидеть и наслаждаться всеобщей маленькой победой его одногруппников и его самого. Ша Хуалин громко поставила перед ним поднос с пирожным и резво, не спрашивая разрешения, сунула один эклер прямо в руки парню. — Ох, блин, он сейчас закиснет от твоей мины! Мобэй, будь проще! Девушка хмыкнула и рукой отбросила темные длинные волосы себе за спину, машинально выпятив грудь вперед. Делала она это без какой-либо цели, знала, что Мобэй, как она выражалась, — не вариант, но привычка уже въелась в ее поведение настолько, что невозможно было как-то себя контролировать. Ша Хуалин нравилось дразнить мужчин, чувствовать свою власть над теми, кто считал себя повелителями мира. И никому не обязательно знать, что она может не только соблазнительно покачать бедрами, но и красиво сломать нос. — Бинхэ! Он меня не слушает! — девушка капризно надула губы и сложила руки на груди, прожигая парня взглядом. Тонкие загнутые стрелки делали ее глаза визуально больше, а взгляд по-кошачьи коварнее. — А меня он слушает? — Ло Бинхэ лишь фыркнул, но помочь одногруппнице никак не взялся. Только поставил перед другом стаканчик с кофе. Привычным движением он достал из кармана телефон, чтобы проверить, есть ли новые сообщения. Мобэй даже знал, от кого тот ждал весточки, но решил помалкивать, чтобы не давать Ша Хуалин поводов для ее сумасшедших теорий. Девушка уж очень любила строить всякие предположения и развивать дальнейшие вероятные сюжеты. Уж слишком много она подмечала верного и неверного. Любила играть роль следователя. — Эй, Мобэй! А с кем это наш Бинхэ ведет любовную переписку? — девушка не устояла и хитро прищурилась, слегка подавшись вперед, чтобы высмотреть адресата сообщения. Но Бинхэ проворно поднял телефон над головой. — От большого объема информации может заболеть твоя прекрасная головушка. — Она заболит от объема перечня административных правонарушений. А вот от приятных мелочей наоборот последует интеллектуальная разгрузка, — Ша Хуалин рассмеялась и навалилась на Ло Бинхэ. — Какой ты злюка! — Ужасный! — Очень! Мобэй тихо фыркнул и все же откусил маленький кусочек эклера. Сладкий крем был очень нежным. Так и тянуло съесть еще парочку пирожных. Мобэй всегда думал, что был равнодушен к сладостям, но, видимо, силу взбитых сливок ему было не побороть. Вспомнился Шан Цинхуа, который однажды рассказывал, как чуть не до тошноты наелся заварных пирожных после нескольких дней непредвиденной голодовки. Мобэй тихо хмыкнул, представив, как последнее пирожное драматично выпало из рук уже позеленевшего парня. С Цинхуа всегда что-то приключалось. Что-то комичное. Хотя после минутного смеха вдруг осознаешь, что за этим самым веселым стояла какая-то печаль. Вроде бы даже был такой мем, где человек сначала смеялся, а потом осознавал всю причину трагедии. Мобэй в этом не разбирался. По этой части его всегда просвещал Цинхуа, попутно удивляясь, как можно сидеть в интернете и не знать интернета. — Бинхэ, да ты влюбился! — Ша Хуалин все не унималась и принялась громко хохотать, привлекая внимание к их столику. — А ты не знаешь, что такое стыд. Давай еще очевидного и невероятного, — Ло Бинхэ усмехнулся и уже окончательно встал на ноги, не давая резвой одногруппнице заглянуть в экран. — Ты влюбился? — Мобэй отложил второе пирожное и вопросительно нахмурился. — Ребят! Вторжение в частную жизнь! — Бинхэ не сдавался и пытался что-то кому-то печатать. Мобэй уже не был так уверен, что знал его собеседника. — Скучно! — Ша Хуалин фыкнула и села на место, начав рассматривать свои яркие красные ноготки. Мобэй переспрашивать не стал и вновь притянул к себе недоеденный эклер, запив его темным ароматным кофе. Почему-то он ждал сегодняшнего вечера. Шан Цинхуа как-то слишком резко втолкнулся в его жизнь, резво отобрал наушник, переключил его на прелести домашних кинопросмотров и заставил задуматься над многими вещами совершенно по-новому. Этот странный, растрепанный и вечно не выспавшийся парень удивительно влиял на него. Он был как пришелец здесь. Наивный, мечтательный, болтливый, любопытный, веселый и такой замкнутый. Будто было два Цинхуа. Один любил общаться, ходить по ночным улицам, кричать приветствия звездам и громко смеяться. А второй просто обреченно смотрел загнанным в капкан диким зверем и не находил в себе сил даже скулить. И во взгляде второго было что-то такое печальное и страшное. Аппетит тут же пропал. Мобэй запил ставший в горле комом кусок и отодвинул стаканчик в сторону. Пока Хуалин и Бинхэ о чем-то беседовали, он снова погрузился в свои мысли. Тот вечерний разговор не шел у него из головы. Тот укоризненный взгляд так отпечатался у него на сетчатке, что теперь каждый раз закрывая глаза, он видел разочарованного Цинхуа. Ни одна девушка, что была брошена им за все это время, не смотрела на него так. Они злились, кричали, смеялись, но их глаза были пусты. Однажды на занятиях им сказали, что искренность эмоций, которые выражал человек, можно легко распознать, если сравнить нижнюю и верхнюю часть лица. Они обе должны двигаться. Губы улыбаются, а брови искривляются в дугу, уголки опускаются — брови сжимаются и хмурятся. Если верхняя часть лица не работает, значит, человек лишь играет. Все те, кто с ним расставался, играли. Они злились и грустили лишь для вида. В груди же их было пусто, улыбка их была лишь частью маски. Почему-то другой была Ли Сюин. Мобэй не думал, что она отличалась умом, но, похоже, та тоже просто играла свою очередную роль. Девушки тоже любят притворятся, каждая по-разному. И все с одной целью: достичь какого-то своего счастья. Ли Сюин громко посмеялась на его слова о разрыве. Искренне. А потом заявила, что рано или поздно это должно было наступить. — Ты ведь не можешь любить. Иммунитет на это. Ты такой же сухарь, как и я. Погоня за удовольствием и расчетом, — ее ярко накрашенные губы расплылись в довольной улыбке, а глаза насмешливо прищурились. Сейчас она была настоящей. Ее было жалко, но нельзя отрицать того, что именно в этот момент она стала как-то еще красивее. Мобэй не знал, что ей ответить. Было это так на самом деле, или он просто не знал, чего искал? Он сам не понимал. Поэтому лишь кивнул и пошел прочь. Он ожидал, что она будет кричать, как и другие, но когда обернулся, удивленно обнаружил, что она тоже спокойно пошла в противоположную сторону. Их пути сошлись лишь затем, чтобы в будущем навсегда разойтись. Не осталось никаких воспоминаний, никаких сожалений. Будто не было этих четырех месяцев отношений. Не было их встреч и ночей. Просто глупый пустой сон. И не было никогда Ли Сюин. Не было ничего. Но был Цинхуа, который закусывал губу и злился, что они так бессмысленно истощили свои души. Что это означало, Мобэй тоже решил не уточнять. На часах уже было без десяти. Ло Бинхэ, слишком таинственно улыбаясь, сказал, что он их догонит, и остался в столовой, пока Ша Хуалин, продолжавшая ворчать что-то про парней-тихушников, и Мобэй спускались к гардеробу. Девушка наглухо застегнула свое яркое красное пальто, которое длинной было явно ниже ее ужасно короткой юбки, из-за чего казалось, что она надела вещицу просто на белье и темные колготки. Ша Хуалин, несомненно, была звездой юрфака и причиной скалящихся преподавателей. Но девушке было все равно. Отрицательное внимание — тоже внимание, за которое можно огрызнуться или хорошенько приложить обидчика, смотря уже тут на статус и степень причиненного ее персоне ущерба. Вот только была у нее одна слабость, о которой Мобэй был прекрасно осведомлен и которая дала о себе знать, как только они вышли на улицу. — Опа! Смотри! Это же этот качок идет! — Хуалин, тут же бесцеремонно обхватила лицо Мобэя и развернула в сторону. Чуть сильнее и она точно когда-нибудь свернет ему шею. — Тот самый, что в фитнес-зале сказал тебе носить лифчик под майкой? — Мобэй хмыкнул, когда красные ногти кончиками слегка впились ему в скулы. — Пф, ага! Ян Исюань, — девушка довольно прищурилось, что свидетельствовало о ее явно недобрых намерениях. — Пф, грудь ему моя не угодила! Тоже мне полиция нравов нашлась! Не смотри, раз такой нежный цветочек, взросший в поле гирь и тренажеров! — Отстань от парня, — Мобэй устало выдохнул и попытался покачать все еще зажатой между ладоней головой. — Нет! Меня никто не смеет посылать! — Ша Хуалин звонко притопнула своим каблучком. Мобэй мысленно поблагодарил, что не по его ноге. — О, Мобэй, миленький, окажи услугу! — Ну что тебе? — единственное, чего он ждал, это когда уже выйдет Ло Бинхэ и можно будет скинуть эту миссию по внимательному десятикруговому прослушиванию истории об этом Ян Исюане ему. — Сделай вид, что целуешься со мной! — она тихо хохотнула и ухмыльнулась, покосившись в сторону. — Пусть сдохнет от осознания, какую женщину он потерял! — Надеюсь, он будет жить долго и счастливо. — Мобэй! Выручи истомившуюся по вниманию и любви бедную деву! — никакой серьезности в голосе. Чистейшие ирония и сарказм. Мобэй понял, что ему в любом случае не отвертеться, тем более что его лицо все еще было в чужом плену, и возвращать его никто не собирался. Парень обреченно вздохнул и слегка наклонился к довольно оскалившейся одногруппнице. Та же в свою очередь подалась вперед, не переставая коситься в сторону главного зрителя, который концерт, естественно, заметил. Но как отреагировал, Мобэю было глубоко все равно. Он вообще старался думать о чем-то отстраненном. О просмотренных фильмах, о музыке, что ему все же дал прослушать Цинхуа, и о том, когда же его уже отпустят. Ша Хуалин напоследок коротко поцеловала его в щеку и довольно подмигнула, что явно свидетельствовало о том, что жестокий демон-соблазнитель внутри нее доволен. После прихода Ло Бинхэ Мобэй все же попрощался с друзьями и принялся ждать Шан Цинхуа. На часах уже было пять минут третьего. Парень часто опаздывал, поэтому Мобэй не придал значения тому, что вслед за десятью минутами прошло двадцать. Но вот когда минуло сорок, а мех на его пальто из серого стал абсолютно белым, он понял, что было что-то не так. Мобэй решил написать Цинхуа, но тот не просто не отвечал, он не заходил в сеть. И ожидание у самого корпуса филфака не помогло. Цинхуа просто не было там. Его не было нигде. На звонки ответом были лишь раздражающие грубые гудки. Но на самом деле, Шан Цинхуа пришел вовремя. Без трех минут два. К самой площади напротив корпуса Мобэя, к тому самому дереву, что скрывало под ветвями полукруглые скамейки. Оттуда был прекрасный обзор на здание и пространство перед ним. И оттуда было замечательно видно ту самую театральную пару, что целовалась совершенного для другого зрителя. Вернее притворялась. Но нужный ракурс делал свое дело. Внутри Цинхуа в этот момент все оборвалось. Руки и ноги мелко задрожали. Как и губы, то и дело натыкавшиеся на острые зубы. В момент стало так пусто. Все звуки, запахи, цвета — все это ушло, растворилось, исчезло. Умерло вместе с той иллюзорной верой Цинхуа в то, что еще может что-то получиться. Мобэй никогда не будет с ним, он всегда будет предпочитать ему вот таких вот потрясающих девушек. Любовь или нет — какая разница?! Если Мобэй не любил их, то как он может влюбиться в Цинхуа? А если сейчас была настоящая любовь, то зачем ему тем более что-то менять? Зачем ему в принципе что-то менять? Шан Цинхуа вновь был тем, кто мешался под ногами. Ненужный балласт, мозолящий глаза. Мусор, который хочется, но жалко выкинуть. В горле все перехватило. Во рту появился привкус крови. Губы увлажнились чем-то соленым. Ну, вот и конец. Настоящий конец так и не начавшегося второго сезона его дорамы. Книга должна захлопнуться. Пора прощаться. С надеждой, с любовью, с самим собой. И путь его осудят, пусть назовут истеричкой, пусть рассмеются в лицо! Он больше так не может! Что он сделал ради любви? Ничего! А должен был что-то делать? Почему всем она дается просто так? Зачем лишь его избегает проворной лисицей? Из-за чего сама жизнь ненавидит его? Глупый человечишка с большим сердцем, которое никому не нужно. Он всегда был ненужен. Стены не рухнули. Почему его мечтам не дано сбыться? Почему его улыбка ни для кого ничего не значит? Почему этот мир лишен в его глазах своих красок? Шан Цинхуа снова сбежал. Снова развернулся и помчался к остановке, по пути не раз почему-то спотыкаясь и падая в мелкие сугробы на обочине. Похоже, у него развязался шнурок на ботинке. Пусть! Пусть он убьется! Лишь бы больше не сбегать. Лишь бы не чувствовать эту колющую боль. Только бы исчезнуть. Лишь бы оказаться в том мире, что был светлее. Как хотелось уже однажды, едва исполнилось четырнадцать. Просто стать тем пустым холодным снегом. Только бы открыть глаза и перестать чувствовать.