День, когда ты мне улыбнешься

— Мама, смотри! Какая большая! Хочу, хочу! — мальчик схватил мать за руку и запрыгал от волнения. Он еще никогда не видел такой огромной сладкой ваты. Она была похожа на облако, что спустили с неба. А вдруг облака на самом деле были сладкими? — Хах, милый, ты мне руку оторвешь так, — женщина тихо засмеялась и обернулась к мужчине за ее спиной. — Ну как? Купим этому сорванцу сахарную вату? Мужчина же коротко улыбнулся и кивнул, подходя ближе. Мальчик тут же запрыгал еще активнее и подскочил к прилавку, забавно утыкаясь носом прямо в стекло витрины. Родителям ничего не оставалось, как просто посмеяться над их милым сынишкой. Мальчик гордо шествовал впереди, демонстрируя всем прохожим огромную розовую сахарную вату, что была высотой почти с него. Хорошо, что не было ветра, иначе его с этой ношей точно бы опрокинуло на землю. Отец периодически якобы незаметно подкрадывался сзади и воровал кусочки ваты с самой верхушки, куда не мог дотянуться сын. Мальчик хмуро оборачивался, строго выговаривая, что он все видел, а мать лишь звонко смеялась, что ее сын такой жадина, а муж настоящий воришка. Тогда отец и сын окружили ее и буквально умоляли, попробовать эту вкуснейшую вату, чтобы доказать, что они очень хорошие. На самом деле, женщине не очень хотелось пачкать руки, но она все же отщипнула немного. Совсем капельку. Мать Цинхуа была не похожа на многих женщин, ведь она не любила сладкое. Это был конец лета. Тогда ярко светило солнце. Несмотря на приближение осени, было довольно жарко. Цинхуа запомнил, что его мать была тогда в широкополой розовой летней шляпке и в легком светло-зеленом платье, чьи складки так красиво волновались при ходьбе. Почему-то он всегда запоминал, в чем была эта женщина, полностью игнорируя одежду отца. Может быть, потому что та была однообразной. Светлые брюки разных оттенков, белые или клетчатые рубашки да несколько похожих футболок. Наверное, это было последнее счастливое воспоминание. Возможно, дальше пошли простые серые будни или что-то еще. Шан Цинхуа не помнил. В голове всплывали лишь отрывки того, как родители шептались в спальне, а мать периодически куда-то уходила по вечерам. Отец тогда сидел на кухне и пил пиво, ожидая ее до глубокой ночи. Он улыбался и гладил сына по голове, говоря ему, что мама просто ездила к бабушке, чтобы помочь той с ремонтом. Цинхуа был маленький и верил ему. Верил, что ремонт делают вечером. Верил всему. Но затем кто-то провел черту. Громкое цоканье тонких каблучков. Оно раздавалось по всей их квартире. Черные блестящие туфли. Цинхуа никогда не видел, чтобы мама носила такие. Он никогда не видел ее на каблуках. Она показалась ему похожей на тех кинозвезд, что он видел в телевизоре. Такая же красивая, важная и какая-то далекая. Отец же был в этот момент таким жалким. Он бегал за ней, что-то говорил, кричал, хватал ее за руки. Но она лишь равнодушно отталкивала его. Шан Цинхуа сидел на стуле и наблюдал за всем этим. Эти люди даже не потрудились скрыться от ребенка, словно нарочно хотели устроить концерт у него на виду. Почему-то в этот момент он вспомнил, как совсем недавно разбил мамину вазу, когда хотел помочь ей помыть пол. Женщина тогда очень разозлилась и даже вскрикнула на ребенка. «Не лезь!» На этих словах он тогда сильно расплакался. Так громко, что пришел отец и начал кричать уже на супругу, что стояла в гостиной в полной растерянности и готова была запыхтеть от злости и досады. Он тогда обнял сына и увел в комнату, оставив жену в полном одиночестве. А сейчас она равнодушно ходила по квартире и собирала свои вещи. Цинхуа испугался, что они тогда обидели маму. Что она была очень расстроена, что именно поэтому хотела уйти. Он тут же выскочил из комнаты с криками. Женщина стояла уже в коридоре и собиралась открыть дверь, как цепкие ручки тут же схватили ее за талию. Цинхуа прижался к ее боку и не хотел отпускать. Лишь сбивчиво просил прощения и громко плакал. Он готов был сделать все, лишь бы мама не ушла. Женщина тогда растерялась, казалось, на ее лице даже впервые промелькнуло сомнение, но она сразу же взяла себя в руки. Все, что она могла сделать, это нежно погладить сына по голове и сказать, что она на него не обижается. Это все. Дальше был хлопок двери. Цоканье каблучков еще пару секунд раздавалось в подъезде, а затем затихло. Отец тогда приобнял Шан Цинхуа, сказал, что все хорошо, что он хороший мальчик, и мама ушла не из-за него. Просто так нужно было. А Цинхуа все плакал. Он ревел всю ночь тогда, спрятавшись под одеялом, пока отец сидел на кухне и пил пиво. Это, похоже, вошло у него в привычку. Он правда надеялся, что мама вернется. Что она всего лишь уехала к бабушке или отправилась куда-то отдыхать. Но прошло два месяца, а каблучки все не цокали. Не было той самой розовой шляпы, что покорно висела в шкафу в коридоре. Все шкафы вообще как-то резко опустели. Дома было тихо и тоскливо. Отец и сын редко разговаривали. Цинхуа часто плакал и винил во всем себя. Мужчина пытался первые дни успокоить мальчика, поддержать, говорил, что они все смогут вместе, но понял, что его слова абсолютно бесполезны. Он не умел утешать детей. Этим всегда занималась его жена. Мужчине было сложно работать и ухаживать за ребенком. Он уезжал рано утром, кое-как собрав сына в школу на час раньше, и приезжал уже поздно вечером, когда Цинхуа уставший ждал папу на кухне. Кухня стала их местом ожиданий друг друга. Но так продолжаться не могло. Мужчина был на грани. Поэтому он решил отвезти Цинхуа к своей матери, что жила на окраине города. Пришлось менять школу, перевозить все вещи, но так было проще. Шан Цинхуа со слезами на глазах провожал отца, когда тот с улыбкой махал сыну рукой. Мальчику казалось, что отец тоже сейчас исчезнет и не вернется больше. Стоит двери захлопнуться, и он больше никогда не увидит папу. Цинхуа крепко обнял отца. Из-за слез светлая ткань брюк стала намокать. Мужчина смущенно отодвинул сына и лишь с кроткой улыбкой произнес, что Цинхуа мужчина, что он не должен так плакать. А затем привычный хлопок и щелчок замка. Теперь Цинхуа стоял в коридоре один. Меньше чем за год его жизнь повернулась так. Бабушка видела, как внуку тяжело, поэтому старалась помочь ему, чем могла, пыталась окружить его заботой, но мальчик словно замкнулся в себе. Ему говорили, что отец вернется, что просто ему трудно работать и заботиться о Цинхуа одновременно, что они обязательно снова будут вместе, когда настанет лето. И Шан Цинхуа верил. Верил и ждал. Он, пожалуй, никогда не любил отца так сильно, как сейчас. Никогда, не ждал его так сильно. Мысли о матери немножко рассеивались. Ее лицо постепенно мутнело. С того дня, она не попыталась встретиться с сыном. От бабушки Цинхуа узнал, что у той теперь новый муж. Похоже, женщина просто устала от них. Шан Цинхуа очень старался хорошо учиться. Он каждую неделю звонил отцу и рассказывал о своих успехах, постоянно закачивая разговор словами о том, как он соскучился. Мужчина, судя по голосу, улыбался. Сначала он звонил сам, чтобы узнать, как поживал его сын, но постепенно его инициатива сошла на нет. Но Цинхуа не обижался. Ведь папа много работал и уставал! Он обязательно заберет его летом, и они снова пойдут в парк! Так говорила бабушка. Но даже она уже что-то начала подозревать. Ей было неспокойно, но она не могла показать своих эмоций при внуке. Был конец весны. Уже прошел день рождения Шан Цинхуа, на который отец не пришел. Только позвонил и поздравил, пообещав, что подарок отдаст при встрече. Но мальчик не расстраивался. Ведь папа обязательно посвятит ему все лето! Цинхуа с каждым днем все сильнее ждал каникул. Дошло до того, что начал вести календарь, где зачеркивал прошедшие дни. Бабушка больше не упоминала об отце, но ему и не нужно было. Он знал, что вот-вот настанет лето, что за ним приедут! Он хотел снова пойти в парк и купить сахарную вату. Теперь он беспрекословно поделился бы с отцом. Они бы поделили ее поровну! Но время шло, а заветного звонка все не было. Ни на телефон, ни в дверь. Отец не появлялся. Цинхуа звонил ему каждый вечер, но тот не брал трубку. Наверное, он очень много работал, чтобы накопить побольше денег. Чтобы они с Цинхуа могли беззаботно развлекаться все лето. Увы, детям не понять, что их такие сильные и умные родители тоже могут быть отвратительно трусливыми. И больше всего те боятся не своих грозных начальников, не укоризненных вздохов бабушек и дедушек, а потерянных глаз своих детей. У них ведь очень выразительные глаза, очень искренние, и поэтому им говорить правду тяжелее всего. Мужчине было неловко признаться, что за это время его жизнь успела поменяться. Как, оказывается, было хорошо, когда тебя ничего не обременяет. После развода с женой он впервые смог почувствовать себя настоящим мужчиной, смог оценить свои ошибки прошлого. А главное, найти ту, что действительно его понимала. Которая не тыкала в каждый его промах, а лишь тихо смеялась, прикрыв губы, и ласково гладила по спине. Взрослые тоже могут влюбляться. Вот только дети в этой влюбленности ненужны. Наличие сына впервые показалось таким обременительным. Но тот сейчас жил с бабушкой, он ходил в школу, где у него все было в порядке, хорошо питался, не был обделен заботой. Значит, все же в порядке? Мужчине не хватило смелости тогда приехать. Подсознательно он понимал, что совершал настоящее предательство. Он бросает того, кто так сильно его ждал. Он сказал, что не приедет летом, по телефону. Сначала своей матери, а потом уже сыну, что с каждой минутой все сильнее хотел положить трубку. Но ведь Цинхуа — мужчина, он уж точно поймет папку! Он ведь хороший мальчик, добрый! Он не обидится на него! Ведь ему с бабушкой даже лучше, чем с ним! Так будет проще! А на праздники они обязательно увидятся. Осенью или зимой, как выйдет. Шан Цинхуа молчал и кивал. И все же дверь тогда захлопнулась навсегда. После предательства отца он не смог заплакать. Сам не знал почему. Наверное, просто не было сил. Но с этого момента все в нем опустело. Он оказался ненужен самым родным ему людям. Оторвали частицу себя и выбросили. Единственным близким человеком была бабушка. Она пыталась заменить Цинхуа родителей, пыталась залатать ту дыру, что образовалась в мальчике. Но шрамы никогда не заживают до конца. Они уродуют людей. Цинхуа считал себя изуродованным. Может, поэтому он и не мог ни с кем подружиться. Одноклассники как-то не спешили с ним сближаться. Были приятелями, но не друзьями. Они могли один день весело смеяться с Цинхуа, идя домой после школы, но на следующее утро даже бы не поздоровались с ним. Человек, который был никому не нужен. Всем все равно на то, есть он или нет. Все усугубилось, когда он встал на порог подросткового возраста. В средней школе уже стали формироваться какие-то дружеские компании, одноклассники даже пытались играть в любовь. Но Цинхуа все это было недоступно. Он привычно сидел на последней парте и ждал окончания очередного дня. Все было таким одинаковым и пустым. Он сам был абсолютно полым внутри. Разбитая и склеенная ваза. Он бы мог рассказать о своих проблемах бабушке, ведь он любил ее, ценил ее заботу, но не говорил. Может, ему было неловко, а может, он просто не хотел ее обременять. Пожилая женщина же хоть и была привязана к внуку, но все же не видела, что того что-то убивает изнутри. Особенным днем было четырнадцатилетие парня. Хотя бы потому, что обещали прийти родители! Он не видел мать с тех пор, как она ушла. С отцом он все же честно провел прошлые новогодние праздники. Его новая супруга показалась ему милой женщиной, но все же в последние дни его прибывания он заметил, что его присутствие ее сковывало и обременяло. Но она пыталась улыбаться. Родители все же звонили Цинхуа, иногда, но звонили. Почему-то они это начали делать оба, когда ему исполнилось двенадцать. Отец всегда был такой веселый, старался шутить и делал вид, что ему действительно интересно слушать, как поживал его сын. Он считал, что свой долг перед Цинхуа он все же выполнил, ведь он не забыл своего сына! Разговоры с матерью же всегда были короткими и неловкими. Женщина неуверенно интересовалась, как дела, что нового в школе. Будто она звонила какому-то постороннему человеку, начальнику, перед которым она провинилась. Но она действительно чувствовала свою вину и считала, что этими бестолковыми разговорами как-то ее заглаживает. Поэтому Цинхуа ждал своего дня рождения! Даже в детстве он так сильно не волновался. И вот тот наступил. Шан Цинхуа весь день был сам не свой. Он воображал себе, как будет отстранено и холодно держаться с родителями, как равнодушно поздоровается с ними, когда они с виноватыми лицами переступят порог квартиры. Наверное, мама захочет его обнять. Он лишь снисходительно позволит ей это сделать, но сам в этот момент отвернется, не посмеет даже поднять руки в ответном объятии. Отец же по обыкновению начнет шутить, чтобы снять напряжение, он ведь всегда так делал до этого, а Цинхуа будет лишь кивать, давая понять, что ему неинтересно. Естественно, родителям станет неловко и стыдно. Так рассуждал мозг подростка. Но в то же время Шан Цинхуа волновался как ребенок. Он внутри так сильно хотел увидеть родителей. Хотел и боялся. И за эти чувства ненавидел себя. Когда же они все-таки пришли, он растерялся, стушевался и не смог сделать равнодушное лицо, как планировал все это время. Мать тогда пришла с большим плюшевым мишкой в подарок. И она была очень сконфужена, увидев перед собой парня почти с нее ростом. Она помнила Цинхуа маленьким мальчиком, что цеплялся за ее платье. Сейчас же перед ней стоял немного нескладный по-юношески, бледный, слегка сутулившийся парень, смотревший на нее напуганным зверьком. Женщина так растерялась от этого взгляда, что просто нервно посмеялась и протянула медведя Цинхуа. Что должен был подросток делать с игрушкой, ее не волновало. И чтобы не оставаться с сыном наедине, она ушла на кухню помогать готовить. Когда же пришел ее бывший муж, женщина немного расслабилась. Мужчина похлопал Цинхуа по плечу, пробасив слова поздравления, что он заучил явно из какой-то открытки. Он тогда подарил телефон, сказав, что так Цинхуа всегда сможет быть на связи. Но свой номер, естественно, не вбил. Так странно получалось. Родители весь вечер говорили о своих семьях. Они будто рады были увидеться друг с другом, как старые друзья. Больше были рады друг другу, чем сыну. Они даже сели рядом, сбоку от самого Цинхуа, сказав, что именинник должен быть в центре. Один. Мать громко смеялась и показывала фотографии с недавнего отдыха. Она так живо описывала свою поездку на горячие источники, что ее бывший муж тоже загорелся этой идеей. Но затем он похвастался, что его дочка уже болтала без умолку. Да, у Цинхуа же была сестренка. Маленькая, совсем еще крошка. Наверное, она была очень хорошенькой. Видно, что мужчина ей гордился. Он никогда не говорил с таким блеском в глазах о Цинхуа. А может быть, это было так давно, что никто из них уже и не вспомнит. Эти люди, самые близкие для него, сейчас стали еще больше чужими. Мать почти не изменилась. Только появились мелкие морщинки в уголках глаз и у губ. Она стала ярко краситься. До этого Цинхуа не помнил, чтобы она даже пользовалась помадой. Отец тоже не поменялся. Те же светлые брюки, та же белая рубашка. Даже волосы не тронула седина. Молодой мужчина в самом рассвете сил. Как будто этим людям пошло на пользу то, что они вырвали в свое время страницы из своей книги жизни. Те самые страницы, где было написано об их общем сыне. К концу вечера Шан Цинхуа понял, что вышло все наоборот. Это он ждал с нетерпением родителей. Это он хотел их обнять, хотел посмеяться с ними. А они лишь кивали и говорили о своем. Им было неловко. Им было, в сущности, все равно. Они спрашивали об учебе, но даже не дослушивали его, постоянно прерываясь на какие-то свои истории. Оставалось лишь устало улыбаться и размазывать по тарелке соус. Ушли они тоже вместе. Отец галантно помог бывшей жене надеть пальто, из-за чего она кокетливо рассмеялась и упрекнула в шутку, что в годы их брака он так почти не делал. Мужчина не обиделся, лишь хохотнул, что она тоже раньше так игриво себя не вела. Никаких обид, никаких недомолвок. Они оба, смеясь, помахали сыну на прощание. Мать, взволнованная выпитым шампанским, поцеловала того в щеку, а отец по-деловому пожал руку. Вот и все. Бабушка, радостная, что ее внук так хорошо провел вечер, ушла мыть посуду. Цинхуа же все также стоял в коридоре. Шрам открылся. На кухне уже шумела вода, когда он закрылся в комнате. Мрак разрывал только мутный свет настольной лампы. Шан Цинхуа равнодушно осмотрел свою комнату, пока не наткнулся на того самого злополучного плюшевого медведя. Тот лежал на кровати и радостно улыбался. И от этого Цинхуа прошибла невероятная злость. Ярость затмила ему глаза. Он забрался на кровать и сжал шею бедной игрушки. Он душил с таким остервенением, с такой яростью, словно и правда мог убить, словно именно в этой невинной игрушке таилась причина всех его бед. Почему все так? Почему он ненужен? Почему он один? Цинхуа вдруг заплакал, когда разглядел улыбку медведя. Такую добрую, веселую и понимающую. Как же ему стало больно в этот момент. Он почувствовал себя виноватым, что мог причинить боль этому безжизненному мягкому существу, что умело лишь вот так искренне улыбаться. Ему тоже хотелось улыбнуться, хоть раз. Шан Цинхуа беззвучно закричал и уткнулся в живот медведя. Все было не так. Все совсем не так! Почему он был один? Чем он заслужил это? Почему он оказался ненужен родителям? Почему сверстники не воспринимали его всерьез? Почему он другой? Чужой! Почему он недостоин чьей-то любви?! Что он сделал не так?! Он же пытался быть хорошим! Он старался изо всех сил! Почему никто не понимал его чувств? Цинхуа не плакал так сильно с тех пор, как услышал это резкое цоканье каблуков. В голове промелькнула мысль, что он бы не хотел больше так страдать никогда. От слез очень сильно болела голова, а глаза неприятно пощипывало в уголках. В центре груди все перехватывало и давило, разрывало насквозь. Почему единственная полноценная эмоция, что он мог себе позволить, — это всепоглощающая печаль? Даже не печаль. Это было что-то с примесью ненависти. Ненависти к самому себе и к этому миру, где он был лишним. Затуманенный взгляд Цинхуа вдруг скользнул по рабочему столу и остановился прямиком на пенале, откуда выглядывал канцелярский нож. Шан Цинхуа уже не помнил, зачем купил его. Вроде просили в школе когда-то. Потом он пытался научиться точить им карандаши, как это делали художники, но у него ничего не получилось. Поэтому так этот нож, все еще с заточенными лезвиями, и лежал то в стакане с карандашами, то в пенале. И сейчас парень тянулся к нему. Может, так было лучше. Наверное, давно пора было это сделать. Так будет всем проще. Никто не будет виновато улыбаться, не будет тех неловких звонков, тех равнодушных взглядов. Может быть, тогда эти люди взгрустнут о нем. Может, мать тогда упадет на колени и громко заплачет, словно в настоящем помешательстве. А у отца за один день поседеет вся голова. И он больше не сможет смотреть так восторженно на свою дочь, потому что будет вспоминать Цинхуа. А вдруг они тоже вспомнят тот день, когда всей семьей ели сладкую вату? Что-то такое далекое, чья-то злая выдумка. Возможно, даже кто-то из одноклассников в эту ночь не уснет, обдумывая, что они все могли это предотвратить, если бы попытались хоть раз заговорить с ним сами. Эти мысли так согрели сердце, что захлебывалось в холодной крови и горячих слезах. На лице появилась зловещая усмешка. Он хотел сбежать от них всех, сбежать, чтобы они тоже почувствовали ту пустоту, с которой он жил. И вот дрожащее лезвие коснулось нежной кожи, не решаясь надавить сильнее. Шан Цинхуа сжал зубы и воткнул его. Его руку тут же прорезала резкая острая боль. Взгляд тут же прояснился, а нож мгновенно рухнул на пол. Не было слышно даже звона, будто все пространство лишилось звуков. Только грозный блеск металла в темноте, будто насмехающийся над дерзкой и неудачной попыткой. Цинхуа же лишь испуганно смотрел на свою руку, где с тонкой короткой царапины ползла маленькая струйка крови. «Неужели я был рожден лишь затем, чтобы покончить с собой в день своего четырнадцатилетия?» Какая никчемная жизнь пустого человека. Но Цинхуа впервые стало страшно. Запястье щипало. Кровь тонким браслетом обогнула руку, так зловеще поблескивая в свете лампы. Такая красная. Парень стал судорожно искать салфетки, чтобы стереть ее, чтобы не видеть след своей слабости. Он так устал. Устал от всего. Он просто хотел быть маленьким десятилетним мальчиком, которого обнимали и кормили сахарной ватой. Как, оказывается, легко родителям разбить самое драгоценное — своих детей. И все же он не смог покончить с собой. Слабость это была или сила духа? Он испугался боли, он испугался, что больше не увидит звезд, не почувствует летнего тепла, не услышит крика птиц. Пустота внутренняя станет внешней. Он испугался смерти, когда уже почти позвал ее. Бабушка не заметила драмы, что разворачивалась все это время в соседней комнате. Пока она мыла посуду, ее внук пытался свести счеты с жизнью. Когда же она заглянула к Цинхуа, тот уже спал, закутавшись с головой в одеяло. Лишь бы все погрузилось с темноту. С этого момента что-то в Цинхуа поменялось. Он решил, что должен жить, должен найти свой путь. Он погрузился в новые увлечения. Манга, маньхуа, приключенческие романы, дорамы, дунхуа, аниме, фанфики — все это, сосредоточие других прекрасных миров, очаровывало подростка, что не мог найти себе место в реальности. И именно в этот момент он решил вести своеобразный дневник. По сути, это был сборник его мыслей, иногда перетекающих в маленькие рассказы. Там он рассуждал о жизни, о дружбе и, самое главное, о любви. На скучных уроках он не переставал писать в своей тетрадке обо всем, что его волновало. Так он чувствовал себя счастливым. Будто через бумагу он мог говорить с кем-то, выплеснуть свои чувства. В четырнадцать лет люди становятся жестокими. Такими были и некоторые одноклассники Шан Цинхуа. Его заветную тайную тетрадку вырвали у него же из рук. Самый высокий и сильный парень, который наверняка был главным в этой шайке, стал читать все написанное вслух, явно не зная некоторых слов. Но даже так они смеялись. Никто из них не понимал того, что было на самом деле написано, но им казалось это смешным. Ведь так хочется посмеяться над чужими чувствами. Когда же доходила речь о любви, они гоготали уже в полную силу. Но было то, из-за чего они словно обезумели. Цинхуа любил рассуждать о мире, о людях, любил наблюдать за ними, анализировать их природную красоту. Он сравнивал мягкость и плавность женского тела с грубостью и угловатостью мужского. Об этом он тоже писал. Но этим озлобленным маленьким зверям этого было не понять. Они придрались, что Цинхуа слишком много описывал мужчин. Смех стал еще сильнее, а улыбки сменились гримасами отвращения. Листы из тетрадки с жалобным рваным плачем стали покидать несчастную тетрадь. Их топтали, рвали, даже жгли. А Цинхуа лишь кричал, чтобы они прекратили. Но сам не мог услышать своего крика. Только этот громкий, расплывчатый, тяжелый смех. Он пытался отобрать у них свои записи, свои мысли, что заполняли его пустоту, но его лишь брезгливо отталкивали, кидая напоследок то унизительное слово, каким его еще ни разу не называли. «Пидор». И ведь они были правы. Цинхуа уже тогда понял, чья красота привлекала его больше всего. Он ни разу не влюблялся, не считал никого достаточно привлекательным, но уже знал, что полюбит именно мужчину. Вот только для многих это было неправильно. И это еще раз подчеркивало его отверженность. Перед глазами все смешалось в единую массу. Разорванные, убитые листочки, помятая обложка тетради и люди с лицами зверей. Этот мир еще раз показал Цинхуа свои клыки. И с этого дня его жизнь стала еще мрачнее. Одноклассники больше с ним не заговаривали. Все сторонились его. Кто-то смеялся, кто-то хмурился. Ему давали унизительные прозвища, нередко даже бросались в него ручками на переменах, выкрикивая оскорбления. Бить его не били. Не хотели марать руки. Но Шан Цинхуа было все равно. Он жил без этих людей четырнадцать лет, они ему ненужны. Интернет заменил ему эту серую действительность, избавил его от этих смеющихся по углам нелюдей. Поэтому он может быть один. Пока может. Но последняя опора тоже обломилась. Бабушка умерла, когда он учился в старшей школе. Женщина старалась выглядеть бодрой, но все же здоровье не так легко обмануть, как внука. Цинхуа снова плакал, но не так сильно, как раньше. Будто слезы заканчивались. Лучше бы их не было совсем. Родители же, решили, что квартира должна достаться Цинхуа. Им было так спокойнее. Теперь они точно сделали для сына все, что могли. Отец обещал приезжать, помогать с чем-то, но так ни разу больше и не был после похорон. Лишь высылал деньги на продукты, как они договорились. Будто то, что связывало их всех, ушло вместе с бабушкой. Они были чужими друг другу. Три взрослых человека, которые ничего друг другу не должны. Шан Цинхуа начал писать, чтобы абстрагироваться от всего этого. Миры, что он создавал, увлекали его, приносили ему какое-то чувство освобождения. Он часто думал, что было бы, если бы он проснулся утром и осознал, что он стал героем собственной книги. Наверное, он бы ни о чем и не жалел, его бы не тянуло назад. Кто его здесь ждал? Никто. Теперь он погружался в писательство все свободное время. Однажды его записи снова отобрали очередные люди-звери. Уже другие. Они тоже хотели посмеяться и поплеваться, но им не дали шанса. Неожиданно вмешалась одноклассница. Юйши Хуан. Шан Цинхуа никогда не общался с этой девушкой. Она всегда сторонилась всех, никогда не вмешиваясь в чужие дела. Но она не была изгоем, как он. Его все обходили стороной с усмешками, ее же уважали и не трогали. Поэтому сейчас эти звери почему-то испугались и молча отдали ей в руки тетрадь. Та же вручила ее обратно Цинхуа и сказала быть осторожнее: люди жестоки с теми, кто может писать о том, что они думают сами. Это был первый позитивный толчок для Цинхуа. Теперь он иногда переговаривался парой фраз с Юйши Хуан, но та не была особо сговорчивой. Странно, но в старшей школе девушки, с которыми он учился, вообще были к нему добрее. Они не вмешивались в дела парней, но и сами Цинхуа не обижали. Могли поделиться обедом или просто поговорить ни о чем на переменах. И все же с Юйши Хуан было как-то особенно безопаснее и уютнее. Она не смеялась над ним и не упрекала. С ней он мог поговорить обо всем, не боясь осуждения. Девушка же частенько подбрасывала ему какие-то идеи, а пару раз даже согласилась пообедать с ним после школы. И именно она посоветовала ему начать публиковать свои рассказы в интернете. И это помогло! Шан Цинхуа стал чувствовать себя нужным. Он читал комментарии людей о том, что им нравились герои, что они ждали еще. Цинхуа впервые ощутил себя важным для кого-то. Ведь люди ждали его историю! Поэтому он решил, что мог заработать на этом. Он не верил, что получится, но чем больше он писал, тем больше прилетало ему на счет. Правда теперь читатели все больше стали требовать, чтобы история шла в том ключе, в котором советуют они. Сюжет становился уродливым калекой. Роль Цинхуа сводилась к написанию под диктовку. Зато теперь он получал деньги, он все еще был кому-то нужен! Жизнь стала налаживаться. На филфак он решил идти даже не раздумывая. И не было и дня, чтобы он пожалел о своем решении, даже когда учеба была совсем невмоготу. Родители, естественно, были не против. Хотя бы потому, что они вообще не интересовались, куда их сын пойдет дальше. Мать узнала о том, что он окончил школу, когда тот уже учился на первом курсе. Несмотря ни на что, Шан Цинхуа поступил в университет, встретил там милую Лю Минъянь, которая разделяла его взгляды и тоже размещала свои истории в интернете, познакомился с Шэнь Цинцю, что хоть и закатывал глаза да ехидничал, но сам предложил присылать главы ему на редактирование, подружился с забавным Се Лянем, который поддерживал его и читал все его работы, несмотря на то, что ужасно от всего краснел. Эти люди стали теми, кто постепенно заполнял дыру в нем, с каждым годом расширявшуюся все больше. Цинхуа понял, что такое иметь настоящих друзей. Именно им он смог раскрыть важные для него тайны. Ему хотелось довериться людям. И эти трое его поддержали. Лю Минъянь крепко его обнимала и хохотала, Шэнь Цинцю фыркал, что тот надувал щеки, а затем дружески хлопал по плечу, а Се Лянь же так по-доброму улыбался и старался приободрить. Они не смеялись, не глумились, не кривились. Они остались с ним. Для Шан Цинхуа это было новым светлым этапом, толчком к выходу из тьмы. Он стал открытее, искреннее, хоть Цинцю и притворно ворчал, что тот слишком сентиментальный и раздражающий. Иногда что-то глубинное все же прорывалось наружу. Проблемно было то, что Цинхуа сам не мог понять хотел он быть с кем-то или же спокойно мог существовать один. Все сразу. Периодически он чувствовал упадок сил, апатию. В эти дни ему просто хотелось закрыться ото всех, сбежать куда-нибудь далеко. Так же неожиданно могли возникать странные приступы ревности и зависти. Шан Цинхуа завидовал, что Шэнь Цинцю мог свободно пойти домой, где его бы ждал Се Лянь, завидовал их веселью, их вечерам за чашками чая. Обижался, когда Лю Минъянь игнорировала его, убегала на встречи с Не Хуайсаном. В такие моменты он ощущал особое одиночество, ему казалось, что он ненужен этим людям тоже. Но все эти ощущения проступали последнее время все реже и реже. Жизнь приходила в норму. Пока не появился он. Сердце Цинхуа, что до этого по-настоящему знало лишь боль, забилось по-новому. Он, наконец, ощутил то, чего так давно хотел. Он смог полюбить человека, по-настоящему смог! Мобэй. Какой же он был идеальный! Совсем как герои его романов и рассказов. Как же Шан Цинхуа хотелось почувствовать ответную любовь, такую же сильную, что разрывала его, наседая на этот зудящий шрам. Но этого не будет. Никогда не будет. Его снова предадут, он снова будет один. Над ним посмеются как тогда. Он не хотел видеть, как лицо Мобэя искажалось звериным диким оскалом, как он смеялся над Цинхуа. Это было бы последней каплей. Последним доказательством того, что Цинхуа недостоин любви этого мира, что на нем при рождении кто-то поставил клеймо отчуждения. И лучше закончить все сейчас. Ведь он и так не сможет получить желаемого. Он лишь продолжал резать себя тем самым ножом. Только теперь царапины были уже изнутри. Брошенный родителями, порицаемый обществом, он никогда не сможет познать счастья. Того счастья, что дано другим. Тогда, в десять лет, разбилась не ваза, а он сам. И эту груду осколков он носил в своем теле уже много лет.