День, когда ты мне улыбнешься

Из-за соскользнувшего одеяла стало ощутимо холодно. Легкий холодок шаловливо пробежался по коже, оставляя после себя тропинку мурашек. Могло ли быть такое, что где-то было приоткрыто окно? Все может быть, за эти дни уже все выветрилось из памяти. Цинхуа ощущал холод особенно остро. Придя тогда домой после экзамена, он просто рухнул на кровать, пытаясь совладать с собой. Он честно держался всю поездку, чтобы не завыть в голос. Но в груди все перехватывало. Почему? Он и сам не знал. Ведь давно понимал, что все бесполезно, что он никому не будет нужен, что Мобэю он ни в какой степени не пара. И даже не важен его пол, черт с ним. Все дело в нем самом. Шан Цинхуа тогда уткнулся в подушку и просто беззвучно задрожал не в силах произнести ни звука. Все пространство превратилось в вакуум. Как и то, что было внутри него. Хотя могла ли в таком случае ощущаться боль? Можно ли было лишиться всего, кроме этой самой боли? Из угла на него все с той же улыбкой глядел мягкий, слегка потрепанный медведь. И все так же улыбался. Ласково, понимающе. Единственный, кто ему так улыбался. Тот самый, кого он сначала возненавидел, а потом уже сам странно привязался. Будто эта игрушка напоминала ему одновременно и о его одиночестве, и о том, что он все же кому-то нужен. Но Шан Цинхуа не был бы Шан Цинхуа, если бы все возможные беды не свалились бы на него одновременно. Из-за того, что он несколько раз упал в сугробы, у него намокли все джинсы. Час поездки и два глухого нытья сделали свое дело, и уже под вечер у него поднялась температура. Голову сковало жаром. Не было сил даже подняться с дивана, чтобы перелечь на кровать. Все тело стало таким тяжелым, а руки и ноги будто бы отделили от туловища и положили просто рядом. Вместо них теперь было что-то такое неподъемное, неповоротливое. Цинхуа пытался взять телефон, чтобы зачем-то написать кому-то, но тут же передумал. Он ведь снова решил этот вечер провести с самим собой, так зачем что-то сейчас менять? Будто бы кто-то придет и чем-то сможет помочь. С этими мыслями он погрузился в давящий, беспокойный сон. Было очень жарко и холодно одновременно, мерещились какие-то тихие, но звучные голоса. Тени, казалось, становились объемными и бесшумно бродили по комнате в поисках чего-то. А вокруг была полнейшая тишина. Ни дребезжания машин, ни звона улицы, ни звуков из соседних квартир — ничего. Был ли это сон? Или это все было наяву, когда он просыпался и лежал с открытыми глазами, не в силах смежить веки? Шан Цинхуа не понимал. Просто было желание, чтобы эта ночь закончилась, но она словно растянулась на несколько суток. Каждый раз, открывая глаза, были видны лишь кромешная темнота и тени, что каким-то странным образом были еще чернее. Они извивались, ходили по потолку, перетекая на стены. Шаманские танцы заблудших теней. Почему они здесь? Как сюда попали? Чего хотят? Жизнь тени такая короткая и вечная одновременно. Почему-то Цинхуа смотрел на них, пытался протянуть руку, которая, конечно же, не двигалась, и ощущал, как слезы подступают к глазам. Голова же пылала, не давая понять, о чем он, собственно, думал. Чувства всегда бегут впереди мысли. Сначала ощущаешь боль, а потом уже понимаешь от чего. Ночь кончилась, тени растаяли. Жар Цинхуа сменился ознобом, но голова мыслила уже яснее. Он смог встать с дивана, чтобы добраться до ванной, но стены вокруг расплывались, вызывая тем самым тошноту. Когда же Цинхуа обернулся к окну, он увидел лишь белую пустоту. Ничего не было видно: ни домов напротив, ни деревьев. Только затягивающая белизна. Показалось, что весь мир в этот момент просто исчез, был стерт импульсивным художником, что провел ластиком по своему несовершенному рисунку. После того, как он кое-как привел себя в порядок, Цинхуа посмотрел на экран своего телефона. Пропущенные вызовы, сообщения… Почему-то номер он никак не мог разглядеть, но уже понимал, кто это мог быть. Пусть так, это даже лучше. Пусть на него разозлятся, пусть даже наорут потом. Ему будет легче, если о нем забудут. Проблема в том, что вот он как раз-таки ни за что не забудет. Будет мучиться от неизвестности, думать об этом каждую свободную минуту и тосковать еще больше. Почему он не может поступить так, как лучше? Почему эти чувства идут впереди разума?! Шан Цинхуа захотелось написать Шэнь Цинцю, спросить его, как и что лучше сделать. Может, Мобэй через Бинхэ скажет, что больше не хочет видеть Цинхуа? В лицо слышать это было бы больно. Хотя Шан Цинхуа почему-то подумал, что он в этот момент бы засмеялся. Его немного шокировало, когда он увидел сегодняшнюю дату. Он проспал больше суток? Вот почему время казалось таким растянутым. Забавно, что он просыпался лишь ночью. Возможно, это из-за того, что зимой почти весь день темно. Хотя ему казалось, что он не сомкнул глаз вовсе. Вставал он все же или реально провалялся в полубреду? Цинхуа завернулся в кокон теплого пледа и вытряхнул из домашней аптечки несколько таблеток. До этого он особо и не задумывался над покупкой лекарств, да и болел он редко. Обезболивающее, куча снотворного, таблетки от отравления и лишь два маленьких кругляшка жаропонижающего. Цинхуа отправил таблетку в рот. И не важно, какой у нее там срок годности, ничего хуже уже не будет. Разум прояснялся. Шан Цинхуа даже показалось, что он совсем уже здоров. Лишь холодные дрожащие пальцы не давали покоя да мысли, что настойчиво бились в уже ожившем сознании. Плюс температуры в том, что она не дает тебе думать. Кипяток внутри плавит разум и давит на виски. Не оставалось ничего, кроме как просто сесть на диван в своем коконе и спокойно дождаться, когда уже все уляжется. Абсолютно все. Просто смотреть в стенку и стараться думать только о ней. Почему-то не хотелось смотреть в окно, где кружилась опустошающая белизна. Цинхуа обнял колени и безжизненным взглядом смотрел перед собой. Наверняка со стороны казалось, что его взгляд остекленел. Когда человек уходит жить в себя, он внешне тускнеет и умирает для других. Из оцепенения, которое продлилось минуту, полчаса или несколько часов, вывел резкий стук в дверь. Цинхуа испуганно вздрогнул. Почему-то ему показалось, что он его уже слышал тогда, когда был бреду. Под этот звук плясали тени. Крик звонка примешивался к глухому отчаянному грохоту. От такого сочетания стало необъяснимо страшно. Будто Шан Цинхуа снова маленький мальчик, которого оставили дома одного, пока родители не вернутся с работы. А в квартиру начал кто-то ломиться, барабаня по косяку. Напомнив себе, что он, если верить цифрам в паспорте и иных документах, уже взрослый, Цинхуа послушно встал. Взгляд все никак не мог сфокусироваться. Стеклянные глаза не хотели оживать. Шан Цинхуа просто открыл дверь, не спрашивая, кто это, и не заглядывая в глазок. Все равно бы он никого не рассмотрел. Было как-то все равно. Но уже через секунду он осознал, что лучше бы не поступал так беспечно. Снег, много снега. Откуда его столько? Скопление снежинок маленькими комками спадали с иссяня-черных волос. Белый холодный пух облюбовал мех на пальто, придав тому блеска и какого-то серебристого оттенка. Из-за слегка раскрасневшейся кожи лица почему-то глаза казались особенно синими. Неестественно яркими. Что в них было? Злость? Испуг? Отчаяние? Растерянность? Шан Цинхуа не умел читать по взгляду так хорошо, как хотел. Зеркала души были для него закрыты полупрозрачным полотном. Мобэй все еще стоял на пороге, словно не верил, что ему открыли дверь. Он не испытывал того раздражения, с которым ушел тогда днем, так и не дождавшись Цинхуа. Не испытывал он и недоумения, с которым провел прошлый день. Он не понимал, какие эмоции сейчас были в нем. Какое-то облегчение? Словно он успел что-то предотвратить. Не мог же он испугаться слов Цинцю? Тогда почему приехал сюда даже не на автобусе, а на такси? Почему сейчас просто стоял и рассматривал, как этот растерянный, немного сонный парень жмется перед ним, пытаясь полностью с головой обернуться в свой пушистый серый плед? Хотелось наорать на него, даже ударить. Но вместе с тем, внутри что-то ослабло. Будто сначала тебя проткнули огромным крюком, а сейчас резко вынули тот, дав вздохнуть. От ветра Цинхуа поежился и уткнулся носом в плед. Мобэй заметил это и, наконец, перешагнул порог, закрывая за собой дверь. Что он делал? Зачем? Не достаточно ли было просто убедиться, что с Шан Цинхуа все в порядке, а затем развернуться и уйти? Но тот подозрительно молчал, будто не осознавая, что в его квартиру вообще зашел посторонний человек. Он все так же не двигался с места, мелко дрожал, думая о чем-то своем. Его взгляд смотрел куда-то сквозь. Глаза же казались таким большими, печальными и почему-то пустыми. Мобэй сначала растерялся, когда увидел Цинхуа таким. Блестящие глаза, в которых отражались отблески фар бегущих машин, — вот что представилось ему в этот момент. Но это воспоминание пронеслось так же быстро, как и эти самые молниеносные огоньки автомобилей. Сейчас же все было таким потухшим и блеклым. Шан Цинхуа не понимал, зачем тот заявился к нему, почему молчал и сейчас просто по-хозяйски шел впереди него. Будто ему до сих пор снился один из тех странных снов. Того гляди и Мобэй обратится в тень. Но тот же резко остановился напротив стола и как-то помрачнел. Цинхуа удивился его реакции и тоже обернулся. Ну да, там лежали все те же таблетки, что он лениво вывалил на стол. И что в этом было такого? В этот момент на него нашла такая усталость, что он несдержанно зевнул. Но в следующую секунду испуганно со щелчком закрыл рот, когда чужие руки слишком сильно сжали его плечи. Цинхуа совершенно растерялся. — Ты пил это? Зачем? Шан Цинхуа хоть все еще и прибывал в каком-то пограничном состоянии, но четко различил нотки какого-то неподдельного страха в чужом голосе. Что происходит? За то время, пока он спал, жаропонижающие объявили вне закона? — Немного… — Зачем?! — его с силой зачем-то затрясли. Цинхуа почувствовал, как какой-то шарик в его голове перекатывался из стороны в сторону. — Отстань! — еще один такой рывок, и его точно стошнит. — Мобэй, что я еще должен был пить, если у меня температура? Какого хрена? Почему иной раз он был так несдержан и резок с Мобэем? Как в ту их поездку, когда они заговорили. Срабатывал какой-то заржавевший рычаг смелости. Наверное, он уставал терпеть. Мобэй же, уже как будто свел брови, чтобы разозлиться, но тут же смягчился. Он еще раз внимательно оглядел Цинхуа: его потухшие глаза, торчащие в разные стороны волосы, дрожащие бледные пальцы и слегка покрасневшее лицо. Все вместе создавало впечатление, что человек перед ним вот-вот упадет в обморок. Поэтому, не говоря ни слова, Мобэй просто потянул Шан Цинхуа на диван и заставил сесть. Тот послушно плюхнулся на свое место, вновь собираясь в прежнюю позу. И присутствие Мобэя его уже никак не смущало. — Ты заболел? Его голос был таким мягким в этот момент. Цинхуа хотел бы слышать его таким всегда. Почему никто уже давно не спрашивал его об этом так? Почему у него нет того, кто бы просто обнял его и сказал, что он обязательно выздоровеет? Это же такие банальные вещи. Но почему? Позорно, что слезы показались именно в этот момент. Он держался два дня. Он спокойно держался с самого октября! Грустил, но не давал этому выйти. Он радовался, что научился контролировать себя, но стоило ему увидеть Мобэя, услышать от того такой простой вопрос, и вот перед глазами все расплывалось. Так нечестно! — Цинхуа? Лишь бы не смотреть ему в глаза. Он старался зажмуриться, но от этого было еще хуже. Почему все так по-дурацки? Почему запах снега заставлял его так глупо показывать свои чувства. А может, это была температура? Разум снова впал в спячку. Иначе бы Цинхуа сейчас не уткнулся бы лбом в плечо Мобэя, пристыженно натянув плед на голову. Лишь бы он не ушел. — Болен. И мне кажется, что очень давно, с самого детства. Как эти слова вообще вырвались у него изо рта, Шан Цинхуа не понял. Но что бы он ни пытался сказать после, горло привычно схватывало. Оставалось лишь молчать и дрожать. Он замер лишь тогда, когда тяжелая ладонь неуверенно опустилась на его спину. Цинхуа боялся поднимать голову, боялся и хотел увидеть лицо Мобэя. Что там было? От Мобэя веяло зимним холодом, но рядом с ним так странно было тепло. Он точно сумасшедший. — Ты не расскажешь? От каждого произнесенного слова все тело Мобэя разносило вибрацию. Цинхуа чувствовал, и почему-то это его успокаивало. Лишь бы тот заговорил еще. — Что ты хочешь услышать? — Что с тобой. Шан Цинхуа чувствовал, как все тело резко парализовало. Он не мог сдвинуться места, просто все так же утыкался в крепкое плечо, обтянутое мягкой синей тканью свитера. Пахло кедром и снегом. Так хорошо. Пусть так будет всегда, пожалуйста. Но Мобэй ждал. Хоть чего-то, хоть каких-то слов. Он не понимал, почему продолжал сидеть так и чего-то ожидать. Но ему казалось, что если он сейчас не останется здесь, не выслушает этого парня с поблекшими глазами, он никогда не сможет себе этого простить. Такое было впервые. Ему всю жизнь было все равно на чужие эмоции, именно поэтому он так легко отвергал чувства других людей, так нагло пользовался ими. Им ведь тоже было все равно. Но сейчас этот страх, эта невысказанная боль показались ему такими острыми, разрезающими на части. И если так виделось ему, то что же делалось с тем, кто носил в себе это? Но он уже привык, что Шан Цинхуа был непосредственным, разговорчивым, немного неуклюжим, с горящими глазами, скрывавшими поистине детскую надежду на что-то. И эти новые, обнажившиеся сейчас чувства не давали покоя. — Если ты узнаешь, то уйдешь, — почему-то голос казался немного охрипшим. Или это Цинхуа уже так заложило уши? Как тяжело говорить, но как же хочется уже сказать, перестать носить в себе всю боль. Может, сейчас было лучше всего? — Не уйду, — он был уверен, что не уйдет, хотя даже не успел как следует обдумать свой ответ. Но если бы он замешкался, Цинхуа бы замолчал, он это откуда-то знал. За окном шуршала метель. Вот что это была за белоснежная пустота, утягивающая за собой все живое. Там, снаружи, была буря, у них же здесь стояла тишина. Долгая и тяжелая. Тусклого света люстры стало мало, комната погружалась в темноту. Пустое небо темнело. Тьма смешивалась с блеклым светом. Холодные мокрые звезды закручивались в воронки и сносились ветром. Но Цинхуа больше не чувствовал того холода, что сковывал его тело. И боялся почувствовать вновь, хотя и понимал, что это мимолетное тепло такое обманчивое. — Я всю жизнь один, — эти тихие слова разнеслись громким эхом по всей гостиной. Мобэй дернулся от неожиданности и повернулся к Цинхуа, что за все это время так и не посмотрел на него. — Оказался ненужен родителям, что обрели новые семьи. Они просто по очереди бросили меня, со словами о том, что так будет лучше. Не мне! Я для них уже никто, осколок какого-то далекого прошлого. Просто уже в десять лет меня выбросили, как наскучившую игрушку. Разве так можно? Каждый день я приезжаю сюда, оказываюсь поглощен окружающей тишиной. Я везде включаю звук: слушаю музыку с ноута, включаю телевизор, убираю беззвучный режим на телефоне, открываю окна. Лишь бы не слышать этой пугающей тишины. Мне просто так хочется, чтобы кто-то был рядом. Чтобы мог банально и не задумываясь спросить, как у меня прошел день. Почему я недостоин этого вопроса? — его плечи снова задрожали, и Мобэй испугался, что Цинхуа вновь заплакал, но в ту же секунду тот весь замер. — В школе… Меня постоянно унижали, смеялись, что я был другим, забитым, дерганным. За то, что мои увлечения казались всем глупыми, я сам весь был глупым. Романтичным, мечтательным, наивным. Отвратительным. Они смеялись, что даже родители бросили такое ничтожество, как я. Может, все они правы? Мобэй, — Цинхуа наконец поднял свое лицо с заново намокшими глазами. — Они были правы? Почему он спрашивал это так? Зачем вообще говорил об этом? Стоило уже все забыть, стереть из памяти и пойти вперед. Ведь сейчас у него все было в порядке. У него были хорошие друзья, он учился на филфаке, достиг каких-никаких успехов в писательстве. Но у каждого человека наступает момент, когда ты уже не можешь сносить издевательств над собой. Он терпел, когда родители при нем хвастались своим благополучием, терпел, когда, его столкнули с крыльца школы, терпел, когда видел, как горят его записи, что никто не должен был прочесть, терпел, когда после похорон остался в квартире совершенно один. Прошло так много времени. Так почему же он не мог смолчать сейчас? Все же было хорошо. — Нет. Чужая рука крепче сжала мягкую ткань пледа. За каждой улыбкой стоит нечто большее. Когда видишь чью-то суетливую радость, слышишь чьи-то шутки, ты даже не задумываешься, что внутри человека лишь тьма и воющая пурга, холод, от которого мерзнет кожа. — Спасибо, — за что он благодарил? Так тихо и надломлено. Зная, что скоро его могут возненавидеть. — Если бы мы учились в одной школе, ты бы тоже так думал? Или посчитал бы меня гадким? — Ты не гадкий. Цинхуа, ты… — Мобэй осекся, не зная, что он мог сказать, как правильно выразить тот образ человека, что видишь перед собой, на словах? При всем богатстве языков, нигде нет таких слов. — Ты очень хороший, Цинхуа. Хотелось захохотать. Да, он хороший. Так ему говорили всю жизнь. Однако никто с ним после этих слов не остался. Ушли родители, умерла бабушка. А Мобэй? Уйдет ли он? После того, что… — Я люблю тебя, Мобэй, — настолько глупо и легко одновременно. Так оглушающе тихо. Нет сил молчать. Пусть все либо закончится, либо начнется сейчас. Иначе он больше не сможет носить это в себе. Молчать до скончания своих дней не получилось. Жизнь слишком длинная, а сердце слишком маленькое. — По-настоящему. Прости… Уже устал молчать… О чем он вообще думал? Зачем сказал то, что не хотел выдавать и под пытками? Он точно повредился умом. На что он сейчас рассчитывал? Да хотя бы на то, что все закончится. Не будет этого иллюзорного тепла, не будет того обмана, что был между ними с первой встречи, не будет больше тех глупых догонялок. Все закончится, книга захлопнется. А может… — Это правда? Мобэй впал в ступор. Эти слова ему точно не послышались. Какими бы тихими они не были. Вначале он даже не мог понять их смысл. И вроде бы он слышал это уже столько раз, что подобное сочетание стало для него пустым звуком. Люди так неосмотрительно разбрасываются им. Но сейчас было что-то иное. Внутри что-то подпрыгнуло. Может, дело было в этом «прости»? Еще никто не извинялся за свою любовь. Все ждали, когда им воздадут за нее, но никто не протягивал ее так боязливо. Мобэй внимательно посмотрел в лицо Цинхуа, что уже успел опустить вновь глаза, боясь встретиться взглядами. Хотел увидеть что-то? Хотел понять, правда ли это? Именно этот вопрос он и озвучил, на что получил короткий, но уверенный кивок. Цинхуа не сомневался в себе, но боялся его. После всего того, что было с ним, он боялся дарить кому-то свои чувства. Особенно другому парню. — Тебе неприятно это слышать? — Цинхуа, — Мобэй тихо позвал его, но тот не отозвался. Он же сам впервые ощутил такую растерянность. Впервые не знал, как правильно отреагировать. Его всегда твердый голос впервые звучал так приглушенно. — Так ты… Я… Нет… Я ведь не умею любить. Могла ли это быть отговорка вместо пресловутого «я не гей»? Шан Цинхуа не хотел об этом думать. В нем и так уже все рухнуло. Почему так сложно? — Я никогда этого не знал. Пытался понять, но не смог, — руку со спины Цинхуа Мобэй так и не убрал. — Всю жизнь. Хотел узнать, почему отец и дядя так долго не говорили друг с другом. Почему меня ненавидели в начале. Что стало толчком… Но так и не понял того, что толкало людей на это. Он знал, что его мать была необыкновенно красивой. Очаровательна той самой экзотической красотой, что привлекает всех, кто еще незнаком с ней. Знал, что не только его отец тогда потерял голову, но и его дядя, бывший еще тогда подростком. Знал, как последний возненавидел брата, после объявления о свадьбе. И ему было известно, какие гадости он говорил, когда их любимая женщина тихо умерла в больничной палате. «Умерла из-за тебя! И из-за него!» Что еще мог сказать влюбленный подросток? Все в этом возрасте чувствуют лишь собственную боль. Чуть позже Линьгуан от злости оставил маленького Мобэя в песочнице одного. Коварная месть за смерть любимой женщины. Но что-то в нем тогда щелкнуло. Осознание того, что она бы не позволила поступить так. Когда он пришел спустя несколько часов назад, Мобэй, казалось, уже все понял. И в его взгляде была похожая ненависть, злость от предательства. Он не заплакал, будто и не был ребенком. Ясное небо синих глаз сменилось жгучим льдом. И от этого у Линьгуана пошел мороз по коже. С этого дня он стал больше проводить время с племянником. А в итоге заменил ему отца. Пытался заменить. Но что толкнуло тогда того на такой бесчеловечный поступок? Что заставило его мать, несмотря ни на что, любить его, зная, что сын станет причиной ее смерти? Почему люди поступают так безрассудно? Мобэй пытался понять это всю жизнь. Но не мог. И он хотел с чего-то предупредить об этом того, кто сейчас сидел возле него. Шан Цинхуа слушал его, рассматривая темную синюю ткань. Как когда-то стену. Смотрел, но не видел. Они ведь оба не получили родительской любви. Оба были брошены. Один — по воле людей, второй же — по воле судьбы. Но он сам страдал от этого, тянулся к этой любви, пытаясь заполнить ту дыру, что ему нанесли самые близкие люди. А Мобэй же просто не знал этих чувств. Не понимал их. Пытался найти аналог им. Искал их, но по-своему. Такие разные и такие похожие. Они оба тянулись к этому огню, но иными путями. Шан Цинхуа почему-то стало немного проще. Наверное, это потому, что его не отвергли сразу же. Дали отсрочку. Он сам не заметил, как теснее прижался к Мобэю, то ли пытаясь его утешить, то ли стараясь самому согреться. Отголоски недавнего озноба все еще давали о себе знать. Хотя, возможно, этот холод не имел к нему никакого отношения. Шан Цинхуа очень хотел обнять Мобэя, сказать, что все в порядке, приободрить его как-то, но не решался. Он не тот, кто мог себе такое позволить. Не после тех слов, что он произнес в этой мрачной тишине. Поэтому он лишь сильнее прижал к себе колени. Может, это шанс для них найти то самое, чего они так долго ждали? Мобэй же, словно поняв его мысли, негромко выдохнул: — Ты не один. Не думай об этом. Какой смысл несла его первая фраза, было не совсем ясно. И стоило ли копать глубже? Просто от этих слов, сделалось теплее. И от этого чуть хрипловатого, практически безэмоционального голоса. Это чувствовалось на физическом уровне. — Ты правда любишь меня, как и сказал? Почему он снова об этом спросил? Почему опять наступал на эту мозоль? Не лучше ли сделать вид, что этого не было? Пожалуйста, не стоит больше говорить об этом. Пропустим эти слова как тихий слабый ветерок. — Да. С самого начала. С тех пор, как увидел тебя здесь, на остановке. Шан Цинхуа просто закрыл глаза и решил, будь что будет. Его жизнь не станет хуже от еще одного разочарования. Поэтому лучше во всем разобраться сейчас. Если он не станет противен Мобэю, пусть все остается, как есть. Но тот молчал. Будто что-то решал про себя. Цинхуа больше не говорил. Он прижался к чужой руке и вдыхал такой полюбившийся хвойный запах. Мороз больше не ощущался. Весь мир вообще как будто исчез, остался только Цинхуа, который даже уже забыл, где он, с кем и зачем. Так хотелось уронить голову. Она была такой тяжелой. Руки же наоборот сделались вялыми и слабыми, готовыми безжизненно повиснуть вдоль тела. Вдруг Шан Цинхуа почувствовал, как рука со спины неуверенными, скользящими движениями переместилась на плечо. Он напрягся и хотел уже спросить, что случилось, как пальцы второй, сдвинув плед, аккуратно взяли его за подбородок, затем так же неспешно приподняли тот. Одно из колец слегка кольнуло металлическим холодом. Цинхуа приоткрыл глаза, испуганно соображая, что он сделал не так, как длинные темные волосы защекотали кожу его щек. Теплое же дыхание неизвестным близким жаром опалило нижнюю часть его лица, перед тем как губы Мобэя уже уверенно коснулись его собственных. Цинхуа удивленно задержал дыхание, отчего рот сам по себе приоткрылся. Казалось, этого и ждали. Слегка шершавые из-за сегодняшней морозной бури холодные губы требовательно сминали горячие и мягкие. Так отчаянно и нежно одновременно. Чего-то боявшиеся. Цинхуа задрожал еще сильнее и полностью отдался во власть своих чувств. Тех самых, что он никогда до этого не испытывал. Его рука боязливо погладила плечо Мобэя и перешла выше, на шею. Чужая долгожданная близость опьяняла. Голова отключилась полностью. Хотелось лишь задохнуться и умереть вот так: в таких теплых объятиях с теплыми губами на своих. Пусть это мгновение обмана никогда не кончится. Цинхуа готов был постыдно простонать, когда Мобэй провел языком по уголкам губ. Он описывал в своих историях самые запредельные пошлости, но почему же у него тогда сносило голову от простого поцелуя? Почему он так остро чувствовал, как немного прохладные руки проходятся по его коже? Это было так непривычно, пугающе приятно. И как так получалось, что мягкость чужой кожи так жгла пальцы? Он чувствовал, как изнутри его съедал жар. Впервые у не было никаких мыслей, разум вновь отказался работать. Хотелось просто рухнуть в эти объятия и никогда не выбираться из них. Это ведь не закончится? Цинхуа ответно неловко подался вперед и принялся неумело отвечать. Пусть все будет так. Как же ему жарко. — Цинхуа, — Мобэй осторожно отстранился, глядя на разомлевшего Цинхуа. Что в таких моментах обычно говорят дальше? Какие есть романтичные клише? — У тебя жар. К демонам все клише! Шан Цинхуа удивленно распахнул глаза и недоуменно уставился на Мобэя, словно тот сказал ему только что несусветную чушь. Ладонь с подбородка переместилась на лоб. И даже сам Цинхуа на контрасте прохладных пальцев почувствовал, как он пылал. Он думал, что это жар любви, а это банальная температура! Никакой поэзии. Мобэй тут же отстранился и мгновенно повалил Цинхуа на диван, молча укутывая того пледом. — Эй, да нормально! Я… — Сейчас принесу таблетки. Если бы Шан Цинхуа не корил свою болезнь за испорченный момент, он бы заметил, как побледнело лицо Мобэя. Заметил бы проблески какого-то неизвестного страха в его глазах. Но он же опять винил себя непонятно за что. Голову же, и правда, как-то уносило, когда он пытался приподняться. Щеки горели. Мобэй принес ту самую последнюю таблетку и стакан воды. Цинхуа улыбнулся и послушно выпил половину. В глаза тому он заглядывать не решался. Может, это бы что-то изменило. Как уснул, он тоже не помнил. Вроде Мобэй сел рядом и принялся слушать какой-то его бред. Когда поднималась температура, он нес такую чепуху. Цинхуа очень хотелось, чтобы тот приложил свою ладонь к его лбу еще раз, но не решился попросить. Это было бы наглостью. Когда же жар отступил, его и сморило. Он слишком устал за этот вечер. Следующее утро подарило какое-то чувство бодрости. Цинхуа прыжком встал с дивана и отбросил плед. Почему-то ему захотелось петь. Голова вовсе не болела, его самого не знобило. Все было прекрасно! Он исцелился за одну ночь! За ту самую, что… — Мобэй! Шан Цинхуа оглянулся вокруг себя, но не увидел Мобэя. Но он точно сидел рядом! Не могло же ему это присниться? Нет, тот самый стакан с недопитой водой до сих пор стоял на столе, там же была и разбросанная куча таблеток — видимо, Мобэй никак не мог найти это жаропонижающее. Но самого его нигде не было! Цинхуа усмехнулся, решив, что тот наверняка на кухне готовит завтрак. Но когда он туда вошел, то никого не увидел. Было пусто и в комнате. Да и вообще везде. Он в квартире был один! Цинхуа сглотнул. Но ведь так не должно быть! Ведь он действительно понадеялся, что все будет хорошо. Так мог ли Мобэй осознать, что совершил ошибку? Или же он это и так знал, просто хотел утешить Цинхуа. Но не так же жестоко! Шан Цинхуа хмыкнул. Да, он ждал этого. Все правильно. Но сейчас ему не было больно. Наверное, даже шрамы устают кровоточить. Просто сбылось то, чего он ожидал. Вот и все. Пыль с него самого безжалостно смахнули. Цинхуа вздохнул и с улыбкой обернулся к плюшевому медведю в углу. — Ну вот. Теперь мы снова с тобой тут одни.