День, когда ты мне улыбнешься

Сходить с ума, так всем вместе! Хуа Чэн уже действительно считал, что все его окружение решило избрать негласно это своим девизом. Другого внятного объяснения он подобрать был не в силах. И если родителей с их суматошной уборкой и ежевечернем рассматриванием старых альбомов с глупым умилением можно было списать на обычное предновогоднее помешательство, то вот остальные сходили с ума по-особому. Взять того же Вэй Усяня. Хуа Чэн всего лишь хотел посмотреть обновления на его аккаунте с рисунками, но наткнулся на фотографии какой-то сексуальной прелюдии. А действующими лицами были сам свихнувшийся художник и ранее считавшийся строгим и непорочным Лань Ванцзи. Вернее, самих лиц как раз видно не было, но Хуа Чэну и не нужно было на них смотреть, чтобы узнать, что это его друзья кувыркались на камеру! На вопрос, а что это, собственно, было, Вэй Усянь лишь в своей манере посмеялся. «Классно, да? Ты видел комменты? Все требуют продолжения! Черт, у меня новые подписчики!» Ладно этот повернутый, но Ванцзи! Как он мог согласиться на такое? Как мог позволить Вэй Усяню в таком виде… оседлать себя? А потом еще и лапать его! Хуа Чэн понимал, что все это обладает особой эстетикой, но… Блин, это же Ванцзи! Тот же даже на парах телефон отключает! А еще ложится и встает строго по расписанию! Наверное, он бы не так удивился, если бы Вэй Усянь предложил подобное ему самому или тому же Хэ Сюаню. Они знали друг друга не первый год и уже многого насмотрелись. А тут… Впрочем, он даже сам себе не смог объяснить, что тут не так. Зато появилось еще больше поводов для шуточек о том, что эти двое все же встречаются и не стесняются выставлять это на всеобщее обозрение. «Хуа-Хуа, да ничего подобного!» «Ты рисуешь только Ванцзи! И еще как!!!!! Да ты уже уложил его! Посмотри еще раз! Скажи же, что у тебя встал!» «Иди выпей гуаши! А сам зачем писал портрет Се Ляня???» Разговор зашел в тупик. Вэй Усянь снова тихо скулил, вспоминая тот сумбурный вечер, а Хуа Чэн погрузился в себя. Почему он решил написать картину и отправить ее на конкурс? Тот миг, тот солнечный осенний вечер все еще были живы перед его глазами, и с каждым разом в сердце вновь что-то замирало. Это было почему-то так прекрасно. И таким оставалось до сих пор. Величественно, легко, красиво, нежно, ярко, солнечно. И всеми этими словами описывалась простая улыбка Се Ляня, та самая, такая непринужденная и светлая. Хуа Чэн смутился своих мыслей и решил больше не думать о таком. И тут новое отклонение подбросил уже Ло Бинхэ, что просто внаглую сидел в комнате с раскрытым ноутбуком, где рассматривал фотографии с шибари. Его уточнение, что он сидит именно в своей комнате и со своим ноутбуком, никак не повлияло на закашлявшегося от удивления Хуа Чэна. — Тебе это зачем?! Не знал, что ты на такое… — Еще слово, и ты вылетишь отсюда! — На ком ты это испробуешь? — На тебе, если ты не прекратишь истерику. Ло Бинхэ тогда раскраснелся и был похож на настоящий помидор. И это явно не от злости. Хотя подобные извращения за ним ранее Хуа Чэн не наблюдал. С чего это началось? Брат отвечать ни на что нормально не собирался, лишь фыркнул и закрыл ноутбук от любопытных глаз. При этом не прекращая второй рукой поглаживать новенький кулон на груди. Хуа Чэн заметил это, но ничего уточнять уже не стал. Все и без того было очень странно. Счастливое щебетание Ши Цинсюань о том, что они с Хэ Сюанем наконец вместе, было единственным понятным и радостным помешательством. Эти двое получили то, чего оба так давно хотели. Он был искренне рад за друзей, что прекратили свои игры в кошки-мышки. Хэ Сюань отбросил свои предрассудки и снял собственноручно наложенные на себя оковы, а Цинсюань перестала периодически погружаться в тень. Этим двоим уже не стоило прятать свои чувства от самих себя. Приближение новогодних выходных означало, что многие разъедутся, чтобы провести праздник со своей семьей. Се Лянь не был исключением. Он вот уже неделю описывал, как тщательно собирался к поездке и как соскучился по матери. Хуа Чэну было почему-то грустно, что парень уезжал, но он лишь улыбался и подбадривал. Если за этим всем наблюдал Ло Бинхэ, что лишь усмехался и кидал свое: «Помешанный». Но Хуа Чэн не обращал внимания и лишь ответно с улыбкой кивал. Как будто неосознанно соглашаясь с тем, что уже давно вступил в этот клуб сумасшедших, а может, даже основал его. Он ничего не мог поделать с собой. Его тянуло к Се Ляню. Слишком сильно и безудержно. Он не раз ловил себя на мысли, что каждый вечер без причины берет в руки скетчбук, чтобы зачем-то пролистать его до самого конца. Абсолютно без цели. Но он просто бездумно пролистывал все страницы, останавливаясь лишь на тех набросках, что делал когда-то в самом начале осени. На тех, где был изображен Се Лянь. Где-то улыбающийся, где-то смущенный. На других листах были зарисованы где-то его глаза, где-то переплетенные пальцы, где-то губы. Хуа Чэн изучающе разглядывал все это по кругу, чтобы затем в ускоренном темпе пролистать до конца и отбросить скетчбук на стол. После этого он зачем-то тер лицо и с глупой улыбкой, возникающей как-то неожиданно, падал на подушку. Это стало своеобразным ритуалом, без которого не заканчивался почти ни один вечер. Но почему-то именно сейчас это стало восприниматься как нечто стыдное. То, в чем бы он ни за что не признался самому Се Ляню. И, возможно, повинуясь опять же своим несдержанным импульсивным порывам, он позвал парня снова в мастерскую в этот вечер. Это был последний день, когда корпус еще был открыт для студентов. А еще это была практически последняя возможность увидеться им в этом году. Зачем он хотел встретиться, о чем думал говорить, для чего звал именно туда — все это не имело значение. Разве стоило объяснять себе собственные желания? И что-то такое теплое и восторженное внутри всю дорогу подгоняло Хуа Чэна. Все огоньки гирлянд, переливающиеся снежинки и яркие бумажные фонарики, развешенные на улицах, в этот миг странно дарили ощущение близкого чуда. Скоро настанет уже другой, новый год. Вроде бы все останется прежним, а вроде что-то изменится навсегда. И что это, пока никому не дано предугадать. Хуа Чэн улыбнулся и выдохнул облачко пара. Он не мог объяснить себе природу того волнения, что горело у него в груди, но ему было так хорошо. Похоже на предвкушение праздника, но только сильнее. Спонтанное воспоминание о цветочном кафе лишь подкинуло воображаемых дров и заставило ускорить шаг. И вновь эта темная каморка, скрипучие полы, запах старой, пыльной бумаги, шипящие лампы и ломящаяся в окно ветка. То, что показалось ему таким убогим и безобразным вначале, сейчас стало таким уютным и родным. Хуа Чэн снова улыбался. Он беззастенчиво врал охраннику, что сегодня будет делать наброски для новой картины. Хотя кто во время учебы не использовал эти мастерские для свиданий? «Каких к черту свиданий?!» Хуа Чэн затряс головой и недовольно ударил себя по лбу. Вот он точно сошел с ума. До шибари и эротических фотосессий он еще не дошел, конечно, но мало ли… Начальная стадия. — Сань Лан? Тихий веселый голос вывел его из раздумий. Хуа Чэн отнял руку от лица и посмотрел в сторону двери, где стоял и махал ему спрятанной в рукав ладонью Се Лянь. Пушистая помпошка на шапке ходила ходуном от каждого движения. Опущенный бежевый шарф не скрывал такой широкой и искренней улыбки, что была видна даже сквозь полумрак. Как и блеск кофейных глаз. Хуа Чэн выдохнул и ответно улыбнулся, совершенно не представляя, что ему говорить. — А зачем ты себя хлопнул по лбу? Ну, вот и тема нашлась! Прекрасно! Так опозориться перед Се Лянем сегодня! О чем он вообще думал? Да ни о чем! Он уже давно ни о чем не думал! — Хах, гэгэ, привет! Ну, я… Ох, от шапки так голова чешется, просто ужасно. Хм, а что? Гэгэ волнуется? — он не мог не свести их разговор к чему-то подобному. С Бинхэ он мог быть нытиком, с остальными друзьями мог позволить себе высокомерно усмехаться и фыркать. А вот с Се Лянем ему хотелось лишь хитро и заигрывающе улыбаться. — Если у тебя на лбу будет синяк, то придется носить шапку до самого носа, — парень тихо посмеялся куда-то в шарф. — О, а откуда здесь диван? Куда дели нашу скамейку? Хуа Чэн настолько погрузился в свои эмоции, что даже не заметил перемен в мастерской. Старую скамейку, что они поставили вдвоем вдоль стены, заменили темно-зеленым потертым диванчиком, похожим на те, что стояли по всему корпусу филфака. Это делалось явно не для их удобства. Скорее было похоже на то, как ненужную комнату использовали под кладовку. Наверняка этой мастерской пользовался лишь Хуа Чэн, до того она была неприглядной и какой-то потертой. Похожей на подсобку вахтера. Но почему бы и не воспользоваться всем этим? Хуа Чэн отошел от окна и плюхнулся на заскрипевший кожаный диванчик. При этом он улыбнулся уголком губ и похлопал по месту рядом с собой. Се Лянь, снимавший в это время свою куртку, лишь покачал головой и улыбнулся в ответ. Сегодня как-то все было иначе. — Разве мы можем использовать эту мастерскую так? — Се Лянь послушно сел рядом, отставив рюкзак возле подлокотника на пол. — Уже не раз так делали, — Хуа Чэн улыбнулся еще шире и перекинул свою руку через спинку дивана. — Гэгэ, зато у нас есть уютное, теплое место, где мы можем поболтать вдалеке от всех. — А? Тебе же не нравилась эта мастерская! — Се Лянь прищурился и усмехнулся. — Кто кривился в первый раз, когда зашел сюда? Даже на стул брезговал сесть! — Если здесь гэгэ, то мне все нравится. — Сань Лан! Ну что это такое? Се Лянь также притворно скрестил руки на груди. Хуа Чэн лишь засмеялся еще громче. Без причины, просто так. Он надышался одним воздухом с этими сумасшедшими людьми. А еще его легкие разъела пыль этого места. Вместо истошного кашля был истерический смех. — Это правда, гэгэ. Хуа Чэн игриво приблизился к Се Ляню, но тот, вместо того, чтобы испуганно отпрянуть, как делал это раньше, схватил его за воротник и с силой потянул на себя. Хуа Чэн, не ожидавший такого, просто повалился на того, оказываясь полностью уже лежащим сверху. Перед глазами все закружилось. Взгляд не сразу сфокусировался на смеющихся светло-кофейных глазах и тонких губах, подрагивающих от рвущегося наружу смеха. Се Лянь теперь тоже практически полностью лежал на диване, упираясь ногами сбоку в пол. Руки его еще сжимали воротник чужой рубашки, выделяясь в приглушенном свете белизной кожи на фоне темно-красной ткани. — Гэгэ… — Не все же тебе надо мной издеваться! — Се Лянь все же засмеялся, повернув голову вбок. Короткие прядки свесились ему на глаза. — И в мыслях не было! — Хуа Чэн довольно улыбнулся и решился против своих же слов подразнить парня еще больше, уткнувшись носом ему в плечо. — Сань Лан самый послушный! А гэгэ ему не верит. Се Лянь постарался не показывать, что его снова заставили смутиться и лишь переместил правую руку на спину Хуа Чэна, погладив того по мягким длинным волосам. — Конечно я верю Сань Лану, вот только он много безобразничает. Хуа Чэн поднял лицо и посмотрел в упор на улыбающегося ему Се Ляня. Мог ли он еще осенью в тот самый солнечный вечер подумать, что этот человек, что с бешеной скоростью сбил его с ног, будет сейчас в этой полутемной каморке, где никто сегодня так и не удосужился включить полностью свет, лежать с ним на тесном мягком диванчике и подыгрывать в его шалостях? Думал ли, что пропадет в этих глазах, увидев их так близко уже во второй раз? Пожалуй, он сошел с ума уже тогда. Самым первым. Се Ляню же вдруг показалось, что их положение, в котором они находились, было довольно смущающим и, возможно, для Хуа Чэна не очень удобным, поэтому опустил глаза и разжал захват, ожидая, когда парень выпрямится. Но тот не спешил вставать, продолжая рассматривать лицо напротив. — Сань Лан? — Гэгэ такой теплый, что мне не охота подниматься, — в подтверждении своих слов он лишь нагло улыбнулся и поерзал, чтобы лечь поудобнее. — Гэгэ против? — Хах, нет! То есть… Хах, лежи, если хочешь! Ох… Шутка Се Ляня сработала против него самого уже в который раз. Поэтому оставалось лишь смириться со своим поражением и воспользоваться случаем, чтобы лишний раз вблизи насладиться ароматом вишни и корицы. Это сочетание пьянило. Заставляло что-то внутри замирать. Хотелось вдыхать его снова и снова, до боли в легких. — А еще, пока мы в таком положении, гэгэ никуда от меня не сбежит, — Хуа Чэн чуть подтянулся и пристроил свою голову на чужом плече. Ему казалось, что он мог услышать отголоски чужого ускоренного сердцебиения. Или же это было его. — Разве я убегаю от тебя? — Се Лянь искреннее удивился. Пальцы осторожно прошлись по длинным волосам. — Ты скоро уедешь, — Хуа Чэн грустно улыбнулся и блаженно прикрыл глаза. Каждое прикосновение к его волосам вызывало в нем какую-то наэлектризованную дрожь. До этого он всегда лишь раздражался, когда до его волос дотрагивался кто-то против его воли. Его трясло от подобного, он просто превращался в сгусток нервов. А здесь он был готов растечься в лужицу от удовольствия. — А? Сань Лан, что за капризы? — Се Лянь не сдержался и ткнул пальцем в щеку парня. — Я же всего лишь на праздники! Скоро вернусь, и мы снова пойдем в новую кафешку. — Буду неприлично много писать, — Хуа Чэн глухо посмеялся и потерся о плечо Се Ляня. — Так, что надоем тебе, и ты меня заблокируешь. — Не заблокирую. Хуа Чэн сам не знал, зачем говорил подобное. Просто почему-то ему было тоскливо, что Се Лянь уезжал от него. Казалось бы, у них сейчас было столько свободного времени, можно было гулять дни напролет, но именно сейчас его оставляли одного. Хотя в таком ключе он никогда не думал. Жил же он раньше как-то. Почему же сейчас он испытывал одиночество, лишившись лишь одного человека? Того самого, что он сейчас нагло придавил собой. Хуа Чэну было стыдно за себя и свое ребячество. — Прости, — он приподнял голову и посмотрел на удивленного Се Ляня. — Я понимаю, что ты соскучился по маме, тебе хочется увидеться с ней, провести праздники рядом, а я… Мое поведение неуместно, прости, — он уже хотел окончательно встать, но чужие руки не дали ему сдвинуться, надавив слишком сильно. — Глупости, Сань Лан. Ты очень милый. Се Ляню не хотелось, чтобы Хуа Чэн переживал из-за того, что сам себе же и надумывал. Ему самому, если быть честным до конца, хотелось, чтобы во время праздников они были рядом. Он слишком привык за это время почти каждые выходные выбираться куда-то вместе. Но новогодние праздники — это время, где собирается вся семья. Он действительно очень сильно соскучился по маме, она стала звонить ему чаще, предвкушая тот день, когда они смогут увидеться. Она так ждала его, так скучала. Наверняка тоже чувствовала себя ужасно одинокой и брошенной. У Се Ляня сжималось сердце, когда он думал об этом. Ему так хотелось приехать и обнять ее. Он ждал этого и почему-то боялся. Встречи с матерью в последние время почему-то всегда оставляли у него смешанные чувства. — Сань Лан? Я могу тебе кое-что рассказать? Се Ляню вдруг захотелось выговориться, рассказать о своих чувствах до конца. Все это время он избегал этих разговоров, пытался уйти от тех откровений, к которым его намеренно склонял Хуа Чэн. Но теперь ему хотелось быть честным перед тем, кто так много о нем знал и все еще хотел быть рядом. — Конечно, гэгэ! — парень перевернулся, слегка сползая с Се Ляня набок, и внимательно посмотрел прямо на него, готовясь слушать. — Это несколько странно, но мне немного не по себе, когда я возвращаюсь домой. Я очень люблю свою маму, но… — он замялся, не зная, как правильно выразить свои противоречия. Хуа Чэн продолжал молча смотреть на него. — Меня постоянно что-то тревожит, когда я приезжаю к себе. Я буквально боюсь выходить из дома, но еще страшнее мне ночью. Хуа Чэн не глядя, нащупал его руку и мягко накрыл ее своей ладонью, давая понять, что он рядом и сможет его понять и поддержать. Но Се Лянь будто и не почувствовал чужого касания. Лишь легкий нажим пальцев вывел его из оцепенения и заставил уголок губ тронуться в мимолетной полуулыбке. — Это все началось тогда, когда я бросил учебу в первый раз. Сань Лан, понимаешь, я даже тогда чувствовал себя таким никчемным! Я ничего не мог сделать! Я каждый день боялся. Гиперболизированный кризис юности, — после тяжелого выдоха глаза медленно прикрылись, пытаясь загнать вовнутрь рвущиеся чувства, что не погасли с годами. — Я видел свою маму, она говорила мне, что все в порядке, но я чувствовал, что с ней что-то не так, что ее что-то гложет. Каждый день она пила гору таблеток от давления и сердца, а потом подолгу сидела за столом, не решаясь встать. И мне было так страшно. Я смотрел на нее, старался улыбаться в ответ, а у самого глаза щипало от подступающих слез, — рука на чужой спине мелко подрагивала. — Так странно смотреть на своего родного человека, на свою маму, и видеть ее такой маленькой и трогательной. Той, которую хотелось обнять и сберечь любой ценой. Я боялся ее потерять. Мне было страшно, что ей может быть плохо. Хотел расплакаться, как маленький ребенок, лишь бы она обняла меня и засмеялась, приговаривая, что все будет хорошо. Хотел, чтобы она улыбалась искренне, а не вынужденно, потому что я прошу. Мне было так страшно. Да, она выздоровела, да, ей стало лучше, но мне все равно страшно. Страшно, что я останусь один, что она больше не улыбнется мне. Се Лянь замолчал. В помещении воцарилась тишина. Лишь тихий скрип ветки раздавался где-то вдалеке. Густой полумрак укрыл их этим безмолвием. Хуа Чэну столько хотелось сказать Се Ляню, но он молчал. Лишь сильнее сжал чужие пальцы и вновь уткнулся в теплое плечо. Ему так хотелось, чтобы этот человек перестал чувствовать себя одиноким даже в окружении людей. Он обещал, что будет рядом, и он сдержит свое слово. Он сделает так, что Се Лянь будет улыбаться лишь от радости, а не потому что так нужно. — Я чувствую свою вину, — тишина рассеялась, негромкие слова вспыхнули наподобие искр и разлетелись по комнате. — Я ведь ничего не могу сделать. Такой непутевый… — Ты достойный, Се Лянь! — Хуа Чэн поднял голову и хмуро посмотрел перед собой. — Прекрати! Не говори о себе так, не бери слишком много на себя. — Сань Лан? — Се Лянь удивился тому, насколько тяжело и глухо звучал его голос. Подобные нотки он слышал, когда тот говорил с Ци Жуном. — Ты прекрасный человек, и тот, кто считает иначе, просто глупец. Се Лянь, пойми это, — злость сменилась отчаянной мольбой. Чужое теплое дыхание проникало сквозь легкую ткань, слегка обжигая кожу. Почему-то Се Лянь ощутил это тепло только сейчас. Такая щекотка была так приятна. — А вдруг я показался бы тебе лучше прежним? Или наоборот. Вдруг тебя бы воротило от того, каким я был немного заносчивым заучкой? — Ты для меня — это всегда ты. Тот, чья улыбка заставила меня сесть за портрет спустя столько лет. Тот, кто в безобразном видит прекрасное. Тот, кто способен своей добротой усмирить вулкан. И тот, что однажды сказал мне не сдаваться самому. Се Лянь не сдержался и сильнее сжал руку, тепло которой так рассеивало пустоту внутри него. И уже не смущало даже то, в каком положении они все это время находились. Хотя должно ли было? Если ему так спокойно и хорошо, должно ли было хоть что-то сейчас волновать его? — Сань Лан… — Вспомни, что я тоже многого боюсь, гэгэ! Мы ведь все чего-то боимся. Хах, ужасный трусишка Хуа Чэн! Я ведь говорил тебе. И буду говорить столько, сколько потребуется. Я так долго боялся, что в итоге снова останусь один, что люди, которых я люблю, посчитают меня бесполезным, проблемным. Я даже боюсь, что ты отвернешься от меня! Посчитаешь бездарным и прилипчивым! Мне так хотелось и хочется быть нужным, чтобы мной гордились. Но, — Хуа Чэн улыбнулся и положил голову на чужую грудь. Звук сердца на мгновение оглушил его. Так близко. — Любят не потому, что гордятся. Любят не потому, что ты самый лучший. Так мне сказали родители. Именно это мне всегда повторяет мой брат… Когда ты рядом, мне не страшно. Гэгэ, я всегда буду на твоей стороне. Он знал, как важно услышать эти слова. Знал, как много они значили для того, в чьей душе однажды были посеяны семена пустоты. Хуа Чэн не хотел дать им расти, хотел вырвать с корнем, заменив их верой в себя и уверенностью в том, что рядом всегда будет тот, кто сможет хотя бы просто выслушать. Он хотел, чтобы Се Лянь верил, что он от него не отвернется. Так сложно для простых случайных знакомых. Так масштабно даже для просто друзей. Хуа Чэн уже не верил, что его привязанность была тем, что зовут дружбой. Не верил собственным словам, что он сказал тогда Бинхэ. «А что ты чувствуешь к Се Ляню?» Он чувствовал, как его существо разрывалось на части от близости этого человека, от его эмоций, что передавались самому Хуа Чэну. Его боль, его счастье, его волнение, его страх — все это эхом отзывалось в нем самом, распространялось ударной волной, удваиваясь в своей силе. Он полностью разделял все и хотел повлиять на эти чувства. Хотел погасить одно и воспламенить другое. Он желал подарить этому человеку все свое тепло, зажечь в нем то солнце, что увидел в их первую встречу. Он ведь уже думал об этом тогда, в кафе. Он думал об этом не переставая, каждый раз все развернутее отвечая на этот вопрос. Хуа Чэн коротко улыбнулся и крепко зажмурился. Эти чувства были подобны раскаленным иглам, что жгли изнутри. Но больно не было. Перехватывало дыхание на мгновение, а потом по всему телу разносились крупицы еле ощутимого тепла. Стук чужого сердца был особенно громким в этой тишине. Темно и тихо. Будто в этом мире все замерло и остались лишь они двое. Вселенная дала им шанс узнать друг друга еще на малую долю. Погрузиться друг в друга. — Спасибо, Сань Лан. Это многое для меня значит, — Се Лянь искреннее улыбнулся и погладил Хуа Чэна по плечу. — И я никогда в тебе не разочаруюсь, не глупи! Я рад, что тогда встретил тебя. — Я тоже, — тот расплылся в ответной улыбке. — А еще я рад, что ты меня тогда все же не убил. — Сань Лан! — Се Лянь завозился под ним и шуточно ударил в то же самое плечо. Он знал, зачем тот сказал это сейчас. Тишина слишком сгустилась над ними. Последние слова вязкой гущей осели на языке, не давая им двоим сдвинуться дальше этой теплой печали. Хотелось улыбаться и быть рядом. Солнце всегда должно выглядывать из-за туч, иначе этому миру придет конец. После слез люди должны улыбаться. Почему же Се Ляню хотелось позорно расплакаться от счастья? — Буду писать тебе каждый час! И это не обсуждается! И звонить каждый день, — Хуа Чэн бесцеремонно убрал свободной рукой прядку, что легла на лицо Се Ляня, изо всех сил старавшегося выглядеть обиженным. — Что даже ночью? — Се Лянь хмыкнул и насмешливо приподнял подбородок. — Если гэгэ хочет, то могу и ночью. Ночью появляется много тем, — Хуа Чэн приподнялся и подпер голову рукой. Когда он планировал эту встречу, он не думал, что они будут весь вечер лежать переплетаясь рядом на тесном диванчике. — Я не против, — Се Лянь усмехнулся и бездумно погладил длинный локон, что выбился из низкого хвоста парня. — Буду звонить по видео, буду надоедать, как могу, хах. — Я ни с кем не говорил по видеозвонку. Давай, — Се Лянь потянул прядь к своему лицу, из-за чего брови Хуа Чэна вопросительно поползли вверх. — Гэгэ нравятся мои волосы? — Хах, они мягкие, — пришлось стыдливо отпустить шелковистую темную прядь. — А еще пахнут вишней. Пусть он странный, но ему хотелось вдохнуть как можно глубже. До того предела, пока бы его грудь не разошлась надвое от силы вдоха. Так поразительно, как запахи людей могли сводить с ума. — Гэгэ, хочешь скажу, что нравится мне? — Хуа Чэн хитро наклонил голову и прищурился. Се Лянь знал этот лисий взгляд и поэтому лишь тихо посмеялся. — Хочу. — Мне нравится лежать на тебе. Ты такой теплый и удобный. — Ох, Сань Лан! Мог бы и что-нибудь другое сказать! — не оставалось ничего, кроме того как сокрушенно вздохнуть и покачать головой, надеясь, что непонятное смущение не отпечаталось на лице. — Но это правда, гэгэ! — Хуа Чэн воскликнул почти обиженно. — А еще, когда я так близко, я чувствую от тебя тонкий аромат шоколада и горьковатых цветов. Так мило. Эй, ну чего ты в меня тыкаешь, ах? — тычок пальцем снова пришелся на счастливое многострадальное плечо. — Тебе же тоже понравилось на мне лежать! Ты вставать не хотел с меня в нашу первую встречу, — пресекая грозное «Сань Лан» он тут же резко перевел тему. — Гэгэ, а тебе удобно, что я лежу так? Или я тяжелый? — Ты совсем не тяжелый, — как иначе ответить этому хитрому наглецу, Се Лянь не знал, но все происходящее его стало забавлять. — Хах, а тебе? Как лучше: сверху или снизу? — Когда хорошо, это не имеет значения, — Хуа Чэн хмыкнул и подпер рукой подбородок. Се Лянь же, который просто хотел пошутить, тихо усмехнулся и покачал головой. Чувства, что он испытывал сейчас, было трудно описать. Но пока Хуа Чэн был рядом, он ощущал какое-то умиротворение. Ему было так легко. Хотелось продлить этот вечер на ближайшую вечность. Не думать о проблемах и страхах, лишь вдыхать сладко-пряный аромат и чувствовать биение чужого сердца, что было так близко к его собственному. Се Лянь улыбнулся и расслабленно прикрыл глаза. Чужие пальцы мягко прошлись по его костяшкам. Правильно ли это? Все равно, ведь сейчас ему так хорошо, сейчас чужое тепло скрыло тот пустой холод, что грыз его так тщательно и так долго. Он оказался скрыт от того темного мира, что сдавливал его мощными стенами. Хуа Чэн, увидев, эту расслабленную улыбку, решил пока больше ничего не отвечать. Лишь смотреть на это лицо, не думая уже ни о чем. Зачем думать, когда можно чувствовать? Чувствовать то же, что и человек перед тобой. Тот самый, что связан с тобой чем-то незримым, тем, что вы создали сами. Невидимой красной нитью. Сегодня вечером им можно молчать рядом, наслаждаться той тонкой близостью, что придвинула их на шаг к чему-то очень важному. Тому, что материализуется в том близком будущем, что встречается красными бумажными фонариками и звездными громкими вспышками. И пусть будет, что будет. За окном кружился тихий ленивый снег. Темное небо по краям постепенно наполнялось красноватыми оттенками из-за туманного электрического света. Невысокие сугробы серебрились вспышками вывесок и лучами проносящихся фар автомобилей. Оживленные улицы утопали в звуках влажного снежного хруста и многоликих голосов людей. Но все это не касалось того тихого мира, что тонул в приятном полумраке. Мира, что создавался лишь для двоих.