День, когда ты мне улыбнешься

Ло Бинхэ усвоил для себя, что нужно быть честным. Честным с собой и с окружающими, с теми, кто тебе дорог. Но как этот идеал перенести в настоящую жизнь? Он несколько дней обдумывал все, хотел решиться на серьезный шаг, который бы не дал ему пути назад. После той последней их встречи он уже не мог делать вид, что ничего нет и он ничего не чувствовал. Шэнь Цинцю стал для него навязчивой идеей наяву и во снах. И это хвала небесам, что не в тех постыдных весенних сновидениях. Иначе бы он сгорел со стыда сразу же при пробуждении. В последние дни все смешалось воедино. Лишь те слова Цинцю звучали отчетливо даже сейчас. «Но этим двоим нужно поговорить сейчас». И пусть они относились совсем не к ним. Бинхэ испугался, что оттягивание их разговора может привести к чему-то подобному. Хотя к чему? Он так и не знал, что произошло у Цинхуа и Мобэя. Цинцю лишь отнекивался, что все нормально, Мобэй отвечал уклончиво и как-то через раз, не вдаваясь в подробности. Правильнее сказать, не отвечал вообще. Его явно что-то разрывало, но он не мог почему-то поделиться этим. Бинхэ даже написал Шан Цинхуа, но тот заверил, что все хорошо, просто он слегка приболел. Он не верил никому. Никому из них. И эта всеобщая ложь еще раз доказывала значимость честности. Он хотел поговорить с Цинцю, хотел объясниться с ним. Но решил, что сначала должен был рассказать правду другим значимым людям. Только так он может быть открытым перед Шэнь Цинцю до конца, не сковывая ни себя, ни его никакими противоречиями и рамками. И вот на это решиться было труднее всего. Родители. Как нормальные родители отреагируют, узнав, что их сын влюбился в своего друга? Шутки остаются шутками, а здесь неприглядная для кого-то реальность. Бинхэ понимал, что ничего ужасного случиться не может, что от него, естественно, не откажутся и не заклеймят. Но все же… Люди никогда не могут предугадать чужой реакции. Ло Бинхэ сам корил себя за то, что хотел рассказать правду, но ему не хотелось окутывать свои чувства туманом лжи. Он всегда обсуждал с родителями все, что его волновало, делился противоречиями, даже тогда, когда пришел подростковый возраст и это казалось «не круто». Поэтому он уже несколько раз уверенным шагом подходил то к отцу, то к матери, а потом так же решительно говорил: «Э…Чем-то помочь? Я повешу эту гирлянду?» Гирлянд в доме также решительно не осталось. И это был знак: пора! Пришлось резко встать с дивана, отставив ноутбук. Сейчас или уже никогда. Сегодня он сделает это! Ло Тяньлан же и Су Сиянь о метаниях сына не подозревали, поэтому спокойно развешивали оставшиеся фонарики. — Тяньлан! Ну, нет! Это слишком много! И еще эти ягодки, веточки, бантики… — Сиянь снова привычно качала головой, рассматривая, как ее муж терял меру в украшениях. — Чем больше, тем лучше! Это же красиво и празднично! Это привлечет положительную энергию! — поэтому он невозмутимо вешал очередной фонарик. — Да ей негде будет протиснуться! Давай что-то убирать! — Тут нечего убирать! — Ты говоришь это каждый год! А потом ты просто что-то сносишь головой, и это убирается само. — Сиянь, ну не бухти, милая. Я… — Мам! Пап! — голос сына застал супругов за их очередной семейной идиллией, прикрытой бытовой перебранкой. Бинхэ стало отчего-то неловко, и он тут же испуганно сглотнул. Су Сиянь и Ло Тяньлан подозрительно переглянулись и молча сели на диван. Такой вид их сына не предвещал ничего хорошего. Обычно Ло Бинхэ таким тоном и с таким виноватым лицом сообщал им про какую-то свою провинность или пакость. Так начался с порога их разговор о том, как Бинхэ в десять лет спалил кастрюлю, когда пытался готовить самостоятельно. Так он сообщил им, что их вызывали в школу из-за драки. И пусть Бинхэ не участвовал, но ведь был там! Хотел разнять, но и самому прилетело! И видеть снова этот виноватый взгляд, эти неуверенные перетоптывания и потирания руками родителям сейчас, когда сыну минуло двадцать лет, было… Еще страшнее! Взрослее дети — серьезнее неприятности. — Бинхэ, — Сиянь не выдержала первая и картинно положила руку на сердце. — Говори сразу, если не хочешь, чтобы я надумала все сама. — Мам, ну ты чего… — Бинхэ даже растерялся, что родители пошли в оборону, когда он еще ничего не успел сделать. — А я давно уже заподозрил неладное… Это когда ты молча помогал нам дом украшать? — Тяньлан даже немного обиделся, что в этот раз с него сняли эту обязанность, хотя и возможность просто смотреть, как комната наряжается сама собой, его радовала. — Блин, я еще ничего не сказал! — Ло Бинхэ раздраженно обхватил голову руками и плюхнулся на стул перед ними. Как же сложно! Супруги замолкли, видя, что их сына что-то гнетет и тот не решается им все рассказать. У них всегда были доверительные отношения, они старались поддерживать своих детей, как могли, давали понять, что любят и всегда поймут. Но сейчас что-то не давало их Бинхэ начать говорить. Эта тайна, что грызла его так долго была настолько серьезной, что могла разрушить все. Одна любовь могла убить другую. Ло Бинхэ боялся. Он чувствовал, что должен был рассказать это ради себя самого, но не мог. Он не говорил даже Хуа Чэну! Не рассказал Мобэю! Не смог открыться Цинцю! Он решил пойти с самого сложного и самого важного. Но сейчас постыдно не мог и рта открыть. Не хотел видеть разочарование на лицах родных людей, не хотел слышать слова осуждения. Его родители всегда были людьми прогрессивными и раскованными, не оглядывающимися на чужое мнение и людские пересуды. Но даже такие ломались под тяжестью стереотипов. Как он мог быть уверен, что его слова сейчас не разрушат мир в их семье? Ло Бинхэ вздохнул и поднял голову. Родители перед ним все еще сидели и смотрели выжидающе, с каким-то оттенком страха в глазах. Они будто уже говорили: «Все хорошо!». Говорили, но не верили. Боялись представить, что скрыто за невысказанным «хорошо». — Бинхэ, — Сиянь подалась навстречу сыну, уже протягивая руку, чтобы похлопать того по плечу. Могло ли это помочь? — Что… — Я влюблен в Цинцю! Выпалить все быстро, не глядя в глаза, заткнуть уши и резко сжаться всем телом — да, правда говорится так. Именно так она прозвучала сейчас в этой пестрой гостиной, от стене к стене которой были натянуты ниточки гирлянд. Никак иначе. Тонкая корочка тишины не разбивалась даже глухими голосами из радио. Наоборот, будто усиливалась. «Зачем я это сказал? Зачем?!» Бинхэ понял, что мог сделать только хуже. Хуже для себя и Цинцю. Почему он не подумал об этом раньше? Почему был так наивен? Почему… — Ой, мамочки, напугал! — Ло Тяньлан протяжно выдохнул и устало повалился на спинку дивана. — Я думал, что-то серьезное произошло. — Бинхэ, ну нельзя так, — Су Сиянь осталась сидеть как прежде, но заметно расслабилась, что выражалось в ее слегка опущенных плечах, и даже осуждающе мотнула головой. — Что? — Бинхэ не сдержался и недовольно скривился, резко вскинув голову. Они сейчас это серьезно? Или он все же сказал им что-то не то. — Я. Люблю. Цинцю! Он специально повторил это еще четче, чтобы было слышно им и ему самому. Чтобы еще раз произнести для себя это вслух. Как странно звучали эти слова. Но от них было так хорошо и легко. Будто какое-то освобождение. — Да поняли мы, — Ло Тяньлан невозмутимо махнул рукой. — Я так давно понял. — Тяньлан, ты проиграл вообще-то, — Су Сиянь нахмурилась и ткнула мужа локтем в бок. — Где мои деньги? — Отдам сегодня за ужином, дорогая. — Блять, что происходит? — Бинхэ окончательно запутался. Ему казалось, он сошел с ума. Его родители сейчас действительно так невозмутимо говорили о чем-то своем, когда у него перед глазами вся жизнь пробежала? — Не ругайся, Бинхэ! — Су Сиянь нагнулась, чтобы ткнуть сына в лоб, но тот увернулся. Женщине вообще показалось, что их Бинхэ был… Обижен? — Что еще не так? — Все не так! — он не выдержал и соскочил со стула. — Вы мне даже ничего не скажете? Никак не прокомментируете? Супруги вновь переглянулись несколько растерянно. Тяньлан потер подбородок, а затем несколько озадаченно повернулся к сыну. — Эм… Благословляю? Или что нужно сказать? И почему он рассчитывал на какую-то адекватную реакцию? Хотя что она вообще подразумевала? — Тяньлан, мне кажется, он ждал от нас скандала, — Сиянь неуверенно наклонилась в сторону мужа, не переставая смотреть на то, как менялось выражение лица Бинхэ. — Скандала? — мужчина искренне удивился и в задумчивости почесал голову. — Зачем? — Потому что гребаные стереотипы! Что вы за комедию тут устроили?! — Бинхэ! — Ой, следовать стереотипам долго и скучно. Зачем подвергать себя бессмысленным драмам, если можно спокойно принять правду? — Тяньлан единственный почему-то сохранял невозмутимость и даже умудрялся посмеиваться над всей ситуацией. — Ты ожидал, что я устрою скандал, а мать упадет в обморок? Хорош сынок! Уже, наверное, вещи собрал, предчувствуя, что мы произнесем грозное: «Такой сын нам не нужен!» Так? — Пап! Как они умудрились перевернуть все так, что он еще и остался виноват? Все ведь планировалось не так! — Знаешь, вообще-то некоторые отцы не жалуют сыновей-геев! — звучало как упрек в том, что Тяньлан не выпнул Бинхэ из дома. Прекрасно! Захотелось ударить себя по голове чем-то тяжелым. Почему в этой семейке самым стандартно мыслящим оказался в итоге он?! — Подумаешь. Оставил без внуков и все, — Сиянь решила поддержать мужа и в его же манере закатила глаза. Но потом вдруг спохватилась и обернулась к сыну. — Бинхэ, а ты точно влюблен в Цинцю? — Я… — он немного растерялся от такого открытого вопроса. Он не планировал говорить о подобном с родителями, но те опять ломали его планы. — Да. Я просто понимаю, что я отношусь к нему не как к другу. Веду себя иначе, чем, например, с тем же Мобэем. Я хочу от него другого. Чувствую к нему нечто другое. — Хм, а Нин Инъин? А как же она? Ты ведь начал с ней снова общаться. Ло Бинхэ подозревал, что родители все же прознали про его вылазки к бывшей однокласснице. Да и как это можно было нормально утаить, когда девушка заполнила буквально каждый пробел его свободного времени? Но ответ его был категоричен. Он наконец смог понять и провести черту между дружбой и любовью. — Нет, мы с ней друзья. Я… Никогда не испытывал к ней такого. Ло Бинхэ, хотел быть честным и с ней. Поэтому специально на днях напрямую спросил ее о том, что она испытывала к Цинцю. Вот так в лоб. Хватит что-то додумывать и загадывать. Но девушка лишь возмутилась, что Бинхэ все перевернул и исковеркал ее банальное желание подружиться с хорошим человеком! Он за всех все решил и сам же от этого страдал! Нин Инъин была так зла, что чуть не пригрозила заблокировать его. Бинхэ просто хотел быть честным! Вот только его правда была очевидной всем. — О чудо! Мой мальчик вырос! — Тяньлан сделал вид, что утирал с глаз слезы счастья, стараясь не улыбнуться в полную силу. — Бинхэ, еще раз все обдумай. Нет, я не отговариваю тебя, — Сиянь тут же предупреждающе помахала руками, испугавшись, что сын ее не так поймет. Особенно если учитывать то, с каким настроем он пришел. — Лишь хочу, чтобы ты сам все взвесил и определил, что же ты чувствуешь. Ло Бинхэ задумчиво кивнул. Он догадался, что хотела ему сказать мать. В конце концов, он ведь сам так долго не мог понять истинность своих чувств, метался и сомневался. Но теперь он был уверен в себе, уверен, что его признания не были голословны. — Хм, а когда ты понял вообще, что погряз по уши? — Тяньлан был менее осторожен в выборе выражений, но от этого был еще точнее. Мужчина уже не пытался скрыть своей веселости, хотя и осознавал, какая каша сейчас творилась в голове его сына. Хотелось как-то поддержать его, убедить, что все в порядке. — Когда Цинцю поцеловал меня. — Что? — Сиянь, уже не ожидавшая серьезных откровений, чуть не поперхнулась от резкого вдоха. — Ну, он пьяный был… — Бинхэ не понимал, зачем говорил сейчас это, но шанс наконец открыть все свои сомнения развязал ему язык. — Пьяный филолог. Какая прелесть! А стихи он тебе читал? Я бы читал! — Пап! — Ой, да ладно! Он совершенно не понимал радоваться ему сейчас или возмущаться. Бинхэ не мог отделаться от ощущения дневного сна. Когда находишь на грани бодрствования и бессознательного. Все происходящее было таким бредовым. Эти яркие бумажные фонарики, покачивающиеся от каждого дуновения ветра, залетающего через приоткрытое окно, мерцающие гирлянды, что он старательно развешивал два дня, запах травяного чая, что недавно они пили за обедом, его родители, что не только спокойно переварили новость о Цинцю, но и сами же вынуждали его говорить открыто. Почему все так? Так странно, но так обыденно… — Тем более, раз это спьяну, можно ли сказать, что его чувства взаимны? Он же парень… Ло Бинхэ не хотел думать об этом, не хотел даже предполагать, что тот поцелуй не был следствием вырвавшихся чувств. Но сейчас он ощутил потребность высказаться до конца. Поделиться тем, что одолевало его в самой глубине сердца, теми маленькими долями сомнений. Ему все же было страшно, что его могли оттолкнуть в пропасть, что Цинцю не осознал свои потайные чувства и мог испугаться накатившей волны откровений. — Не, ну шанс есть! — Тяньлан хлопнул себя по коленям, на что получил ответное цоканье жены. — Люди бездумно и искренне говорят правду когда? Либо после того, как напьются, либо во время секса перед оргазмом. А ты чего хотел? — Явно не таких подробностей, но я учту. За окном постепенно сгущались сумерки. Но дома все становилось светлее. Бинхэ казалось, что сегодня у них как-то слишком ярко. И дело было даже не в этих гирляндах. Просто он как-то по-новому увидел своих родных. Увидел, что они любили его по-настоящему, что они искренне не шли на поводу у глупых стереотипов, готовы были до конца отстаивать свои идеалы и принципы. И также негласно обещали всегда быть рядом. И это осознание согревало изнутри, дарило чувство счастья, которое невозможно было выразить ни словами, ни поступками. Оно было как бы между строк, связывало их между собой, переплетая такие родные сердца еще сильнее. — Бинхэ, никогда не бойся говорить с нами, — Су Сиянь не удержалась и все же потянулась к затихшему сыну. Она понимала, что Бинхэ сейчас переживал смешанные чувства, метался между разными полюсами, не понимая, что ему делать дальше. И ей хотелось, чтобы с ее касанием одной проблемой стало меньше. Сын, кажется, понял ее намерения, поэтому лишь ответно улыбнулся и положил свою руку поверх ее. И даже Ло Тяньлан не решился мешать такому уютному моменту очередной своей шуткой. Лишь улыбнулся. Гармоничную тишину нарушил хлопок двери и шуршащие шаги. Хуа Чэн недоверчиво окинул взглядом представшую перед ним картину, забыв даже те слова приветствия, что он хотел мимоходом произнести, пока шел сюда. Бинхэ же уже было раскрыл рот, чтобы что-то сказать брату, но Тяньлан, все же тяготившийся молчанием, был быстрее. — О, Хуа-Хуа! Давай к нам! Мы тут так душевно беседуем! — и все вроде бы было сказано так обычно, если бы не слова, что не могли не вырваться у него в конце. — Если ты влюблен в Се Ляня, то рассказывай! Не стесняйся! Хуа Чэн уже принялся на автомате кивать, готовясь ответить что-то дежурное, чтобы его благополучно отпустили в комнату, как вдруг до него дошел смысл последней фразы. На этом моменте он резко побледнел, а взгляд его пугающе остекленел. Со стороны могло даже почудиться, что эти слова нанесли парню какую-то глубочайшую душевную травму, отчего он был готов упасть без чувств. Хуа Чэн недоверчиво посмотрел сначала на Бинхэ, а потом и по очереди на родителей. — Как… Откуда? — Ой, — Тяньлан пораженно уставился на младшего сына, еще не поняв, что ему следовало делать в такой момент: удивляться, улыбаться или все вместе и сразу. — Ох, я так и останусь единственной женщиной в этом доме, — Сиянь закрыла лицо руками и обреченно покачала головой. — Самой любимой! — Тяньлан отчего-то громко засмеялся и похлопал приободряюще жену по спине. — Что происходит?! — Хуа Чэн так и стоял на пороге гостиной, не решаясь зайти дальше. — Да садись, чего уж, — Бинхэ похлопал по стулу рядом, очевидно уже привыкнув к сложившейся ситуации и слившись с этим семейным сумасшествием. — А мы тут о взрослых вещах говорим, Хуа-Хуа, о любви! Бинхэ вот заявил, что воспылал неуемной тягой к Шэнь Цинцю. — Пап, я сейчас встану и уйду! — почему их отец так любил говорить все настолько в смущающей форме? Бинхэ почему-то снова стало неуютно от того, что его чувства озвучили вслух, но теперь еще и при Хуа Чэне. Тот же лишь раскрыл рот и удивленно распахнул глаза, уставившись на брата. От этого сделалось еще некомфортнее. Почему неудобно становилось только ему?! — Так это ты его хотел свя… — Заткнись, пожалуйста! Ло Бинхэ не сдержался и толкнул брата в плечо, отчего тот, наконец, пришел в себя и захохотал. Как так получилось, что стоило ему осознать свои чувства к Се Ляню, и всем тут же потребовалось его подтверждение? Как так получилось?! Но от этого было еще веселее. Хуа Чэн не хотел ничего скрывать, желал всему миру объявить, как стал дорог для него человек, чью руку он не хотел отпускать еще недавно в мастерской. И то, что сейчас родные люди отреагировали именно так и поняли все без слов, вселяло какую-то надежду. Силу в то, что у него все получится сделать для этого человека. — Хах, а еще упрямились ведь! — Ло Тяньлан нагнулся вперед и подмигнул сыновьям. — А я еще осенью говорил, что вы слетели с катушек! Хах, и не переживай, Сиянь! Мы всегда сможем поехать на их свадьбу куда-то еще. Где там браки разрешены? — Даже мне уже неловко от того, что ты говоришь, — женщина смущенно улыбнулась и пригрозила мужу мятой диванной подушкой. — Это практическая сторона! — мужчина важно покачал указательным пальцем, сделав лицо как можно серьезнее. Но буквально через секунду коварная улыбка заставила всех вздрогнуть. — Мальчики, а какой расклад? Кто свер… — Я убью тебя! — Сиянь уже не вытерпела и, замахнувшись, ударила хохотавшего мужа подушкой по спине. — Практические вопросы! Не заставляй меня краснеть! Хотя мне тоже интересно, — женщина остановилась и с любопытством посмотрела на сыновей, что хотели просто стечь в этот момент со своих стульев и позорно сбежать подальше, пока разговор не перетек в не то русло. Хотя уже было поздно, определенно! — А можно мы пойдем уже? — Хуа Чэн схватил Бинхэ за руку и уже порывался вскочить с места, судя по его косившемуся на дверь взгляду. — Я вам так скажу, — Тяньлана же не смущало ничего. Ему наоборот льстила возможность наконец просветить своих сыновей, что банально даже ни разу в открытую у него не спрашивали, откуда берутся дети. Они же точно вообще знали, что там и как делалось? — Я вообще слышал, что в первый раз лучше делать это в коленно-локтевой. — Пап, мы пойдем, да? — А почему? — Хуа Чэн аж закашлялся от этого вопроса Бинхэ. Нет, он серьезно сейчас сидел и слушал? И его не смущало уже ничего? — Так угол лучше. Легче протекает процесс. — А можно я выйду? — Су Сиянь обреченно выдохнула, нервно отбросив концы пояса своего халата, что она теребила все это время. — Сиянь, мы столько раз все это проходили, что тебя это смущать не должно. — Меня смущает, я пойду! — Хуа Чэн даже уже встал, но отец тут же усадил его на место, отчего крепкий стул отозвался ноющем скрипом. — И ты не маленький! Потом спасибо мне скажешь! — Пап, ты же понимаешь, что вы сумасшедшие, — Бинхэ как-то жалобно скривил лицо и взлохматил волосы, пытаясь скрыть горящее смущение, что охватило его. Почему все вокруг заставляли его думать не о том. — С детьми не говорят на такие темы. — Хах, а кто же еще поговорит, если не родители? — Тяньлан лишь посмеялся из-за волнения этих двоих и как ни в чем не бывало приобнял за плечи Сиянь. — Мы не сумасшедшие, а свободные. Это дает больше плюсов. Можно жить, не оглядываясь на чужие предрассудки. Это же здорово! И после этих слов препираться как-то никому уже не хотелось. Действительно, у каждого есть свобода, каждый волен распоряжаться своей жизнью так, как хотел он. Но люди сковывают себя чужими правилами, чужими устоями и нормами, сами же над этим потом потешаясь, но не пытаясь выйти из круга. И те, кто рисковал показать свою свободу, виделись чудаками. Счастливыми чудаками и изгоями. — В этом мире нигде не сказано, кто и кого должен любить, — Тяньлан сильнее прижал к себе Сиянь, что внимательно принялась слушать мужа. — Нет заранее уготовленных указателей. Чего уж. Ваша мать не хотела, чтобы я любил ее, но вот как все получилось в итоге, — мужчина не сдержался и повернулся к насупившейся жене. — Никто не знает, какой человек станет для него дороже собственной жизни. И никто не имеет права отнимать этого самого человека. У каждого из нас есть свобода любви. Нет понятия «неправильная любовь». А даже если так, достаточно вспомнить мировую классику, где именно запретная любовь — в любом аспекте — была самой крепкой, истинной и легендарной. Но не стоит так все усложнять в нашей действительности. Люди рождены, чтобы просто любить и быть от этого счастливыми. Су Сиянь казалось, что она уже слышала эти слова раньше. Очень давно. Когда она сама не раз отталкивала этого человека, пытаясь совладать со своими еще не понятными ей эмоциями. Тогда он отчаянно и терпеливо говорил ей не бояться, не прятать в себе то, что готово вот-вот вырваться на волю. Она отворачивалась и шла прочь. А он улыбался и следовал за ней. И сейчас, спустя столько лет, он повторял этот разговор вновь. Говорил это их сыновьям, что тоже боялись своих же чувств, боялись их неправильности. Су Сиянь в очередной раз поняла, как восхищал ее этот человек. Тот самый, что еще каких-то полчаса назад готов был превратить их гостиную в хаос из новогодних фонариков и искусственных елочных веточек. Ло Бинхэ задумчиво дотронулся до своей подвески. Она ощутимо нагрелась от его кожи. Почему-то ему хотелось улыбаться, когда он касался ее. Вспоминался бурчащий себе что-то в маску Цинцю. Так легко было в один миг наполнить свое существо чем-то огненным и бурлящим. Чем привлек его этот парень? Странно, но сказать было невозможно. Он был красив, умен, по-настоящему как-то благороден. Но цепляло что-то иное. То, что не получалось выразить словами. Просто духовная тяга. Трепет и дрожь, что вызывались мимолетной улыбкой этого человека. Та сладость, что кружила голову, когда он вдыхал тот тонкий свежий аромат трав. Тот ток, что прошибал тело, когда эти глаза, прищурившись в неверии или удивлении, смотрели прямо на него. И просто какое-то неуловимое умиротворение от близости этого человека, от простых разговоров с ним. Такое невозможно как-то классифицировать и распознать. Ему хотелось открыться этому человеку, показать свои чувства, не требуя взамен чего-то конкретного. Просто быть рядом, просто понять, что он что-то значил для того, кто заставил его наконец почувствовать этот долгожданный коктейль эмоций. Просто еще раз обнять и так же безудержно коснуться губ, как в ту самую ночь. Хуа Чэн смотрел то на родителей, то на брата, что после сказанного резко замолчали. Он до сих пор не верил, что все происходило на самом деле. Что он так легко раскрыл вслух то, что сам не мог осмыслить так долго. То, что зародилось в нем тот солнечный вечер, но расцвело лишь сейчас, в блестящем зимнем сумраке. Будучи всегда обособленным и гордым, он не мог себе представить того, что один человек сделает его таким зависимым. Заставит упасть с вершины в теплые объятия цветов. Не прилагая никаких усилий. И пусть словами не удавалось выразить тот трепет, что он испытывал от тех касаний рук и легкой щекотки чужих волос, но он был сейчас уверен, что все понимали то, о чем он не смог им сказать. Все в этой комнате испытывали нечто подобное, не лукавя. По-разному, в других проявлениях, но все это было одно. И в этот вечер эта перегруженная украшениями комната казалась такой уютной и теплой. Буквально через час все наполнится аппетитными ароматами и звонким смехом. Четверо таких родных людей вновь будут подшучивать над чем-то и радостно говорить о повседневных мелочах. Абсолютно без тайн и недомолвок. Яркие огоньки разноцветных гирлянд по-прежнему будут освещать комнату, даря ощущение какого-то внутреннего праздника, что произошел в этот вечер и только для этой семьи. И это те самые гирлянды, что еще недавно пытались скрыть истинную свободу чужой любви.