День, когда ты мне улыбнешься

— Я никуда не пойду! Я не хочу опозориться! Хуа Чэн лежал лицом в подушку уже полчаса. Ни в какую не хотел вставать или даже лишний раз двигаться. Лишь повторял это из раза в раз все громче. Ло Бинхэ пытался бить его мягкой игрушкой, что все это время лежала на полке и с ухмылкой наблюдала за происходящим, пытался скинуть с кровати, пытался даже поднять. Но тот лишь вцеплялся в матрас еще крепче, грозясь проткнуть его своими ногтями. Но ведь вечером все было в порядке! Да, Хуа Чэн волновался, да, нервно звонил Вэй Усяню, чтобы хоть как-то успокоиться. Су Сиянь уже не сдержалась и налила ему успокоительного. Но судя по шорохам, что слышал ночью Бинхэ, тот так почти и не спал. Хотя он сам с чего-то был на иголках. Он переживал за брата, за его картину. Переживал, что он так и не решится осуществить задуманное, то, на что лишь намекнул, но никак не объяснил. — Но Хуа-Хуа. Вставай! Сегодня такой чудесный день! Блин, да вставай же! — на очередное отрицательное мотание головой он уже не сдержался и попытался вытащить простынь из-под Хуа Чэна, который так же безвольно пополз с ней. Но подушку не отпустил. Кажется, даже вжался еще крепче. — Эй, а как же Се Лянь? Он же придет! — смысл тут перед кем-то стелиться, когда можно пойти с козырей? — Он ведь так хотел тебя поддержать, так хотел увидеть картину. А ты ведь хотел… — Я не буду позориться перед гэгэ! Достаточно! Ло Бинхэ аж потерял дар речи от такого тона. Голос Хуа Чэна сбивался так, словно тот собирался вот-вот зарыдать от безысходности. Неужели он так переживал за свою картину? Боялся не получить первое место? Только это? — Хуа-Хуа, — Бинхэ явно сдерживался, чтобы не погладить того по голове. Но когда все же коснулся, тот вздрогнул и попытался уйти от прикосновения. — Но ведь Се Ляню нравится то, что ты делаешь. И я видел эту картину! Она чудесна! Ты великолепен! Блин, я сейчас позову родителей, и они тебе то же самое скажут! Хуа-Хуа, ну не переживай ты… — Да какая картина?! — голова импульсивно оторвалась от подушки, но через секунду рухнула обратно. — Не могу заявиться так… Почему именно сегодня? Ну почему?! Я урод! Какой же я урод! — Я не… Хуа Чэн наконец посмотрел на него. Своим обычным левым глазом и кровавым правым. От напряжения у того лопнули капилляры так, что не было видно даже белка. Сплошной красный, от которого по коже шли зловещие мурашки даже у Ло Бинхэ. Наверняка вчера еще от напряжения у него мутилось зрение, но он ничего и никому не сказал! Теперь понятно, почему Хуа Чэн так упрямился. Ему ведь было так обидно, что именно в такой важный для него день с ним произошло это! На выставку придут все друзья, придут преподаватели, придет Се Лянь, которому он столько хотел сказать! И что в итоге? У него руки затряслись, когда он это увидел. Чуть не уронил это злосчастное зеркало, что показало ему это уродство. Хуа Чэн действительно хотел расплакаться. — Урод! Какой же я урод! Почему всегда что-то происходит именно с этим глазом? Почему?! Но почему сегодня?! Если бы не подушка под лицом, он, наверное, завыл бы в голос. Ло Бинхэ не мог видеть его таким, не мог, потому что его самого начинало трясти от обиды на такую несправедливость. Его брат должен сегодня быть счастлив, а не биться головой на кровати. Да, с кем не бывает, но ведь в такой день… Тем более для такого человека, как Хуа Чэн, для которого внешний вид — это залог успеха. Для которого так важно с первого взгляда поразить, обезоружить, шокировать. А сейчас… — Хуа-Хуа, — Бинхэ резко и с каким-то чересчур веселым смехом затормошил Хуа Чэна. — Вставай! Я такое придумал! Да там все упадут! Блин, вставай! Хуа Чэн недоверчиво развернулся и стыдливо прикрыл глаз челкой. Ему не хотелось, чтобы на это смотрел даже Бинхэ. Осознавать то, что тебя видят таким, было неприятно. Даже тошнотворно. — Иди умывайся! Твой старший брат все сделает! Бинхэ выглядел так, как будто он ему сейчас принес какие-то чудодейственные капли или вставит новый глаз. Хуа Чэн нахмурился и неуверенно покачал головой. Этот день начался просто отвратительно. Он сам весь отвратительный. Неужели вообще хоть что-то может стать лучше? Если нет, он просто запрется в ванной и никуда не пойдет. Вообще больше никуда не пойдет.

***

— Тут несколько залов! Я бы без тебя запутался, Цинцю! — Се Лянь вновь оглядел блестящие хрустальные люстры, задирая голову так, что должна была хрустнуть шея. Хрустнуть и больше не вернуться в исходное положение. Конкурсная выставка занимала три зала: «Зеленый», «Синий» и «Красный». Они пока были лишь в первом. Шэнь Цинцю предложил сразу найти картину Хуа Чэна, но Се Ляню хотелось посмотреть все. Поэтому прошло уже минут пятнадцать, а они из трех помещений еле-еле обошли лишь первое. — Ого! Смотри! Какие разводы! Будто правда от дождя, — Се Лянь бы точно уже ткнул в картину пальцем, если бы не похлопавший по плечу Цинцю. — Я думаю, это соль. Вот, видишь маленькие крошки, — руки он контролировал, поэтому лишь кивками указывал на что и где смотреть. — Ого, а так можно? Ох, я хочу попробовать тоже порисовать с солью, — Се Лянь был тронут до глубины души таким маленьким открытием. Ему доставляло неподдельный восторг ходить по галерее и рассматривать такие удивительные картины. Даже сложно поверить, что все это было работой чьих-то рук! Он не представлял, как можно это самому нарисовать! Как можно так наложить краску, так смешать цвета, так достоверно обрисовать черты лица или контуры уютного и шумного кафе, что было сейчас на картине перед ними. Как это мог сделать человек? Как можно творить магию, имея под руками лишь кисти и краски? Ему было непонятно, поэтому это являлось еще большим волшебством. Се Лянь должен был встретиться здесь с Хуа Чэном до объявления результатов, но того в первом зале не оказалось, как и его картины. Уж себя-то Се Лянь бы узнал! Хуа Чэн вчера был очень взволнован, это было слышно по голосу. Се Лянь мог поспорить, что у того дрожали руки, поэтому было еще так плохо слышно. А еще, сегодня должно было произойти нечто важное. То, от чего-то у него самого подгибались колени. — Гэгэ, давай скажем то, что мы хотели, на выставке. Се Лянь попытался тогда утром поговорить. Не очень уверенно, еще сам не понимая, что вообще скажет. Но Хуа Чэн остановил его. Будто испугался, но затем улыбнулся и предложил это. — Я… Я лишь надеюсь, что моя картина сама сможет рассказать о том, что я испытываю. Я хочу, чтобы ты это увидел. Потерпишь? Се Ляню показалось, что Хуа Чэн боялся, что он его оттолкнет. Но ведь у него и в мыслях ничего такого не было! Да, он растерялся, когда ночью Хуа Чэн подошел и обнял его. Так крепко, что чуть не рухнул с ним на диван, где уже постелила госпожа Су. Так рьяно что-то сбивчиво шептал. Се Лянь не понял ни слова. Лишь тоже неуверенно обнял его, пытаясь успокоить. А после этого Хуа Чэн сказал ему утром это. Может, так было правильнее? Се Лянь не знал. Он лишь переживал, что его правда будет отличаться от правды Хуа Чэна, что она разочарует его. Боялся, что не поймет, что должен был увидеть на картине. Но все же не высказывал своих опасений вслух. — Се Лянь! — знакомый голос застал их уже на середине «Синего» зала. Радостная Лю Минъянь подошла откуда-то сбоку и порывисто обняла Се Ляня. Они так давно не виделись. Он так соскучился по ней, даже не сразу узнал. Такая же красивая и яркая. Она все еще пользовалась этим легким парфюмом с ароматом сирени. Все еще любила фиолетовый. Се Лянь улыбнулся в ответ и обнял ее сильнее, отчего они начали раскачиваться из стороны в сторону и тихо хохотать. — Пф, вы в общественном месте. В культурном, между прочим, — Шэнь Цинцю лишь закатил глаза и поправил воротник рубашки, будто с тем было что-то не так. — Я так соскучилась по милому пирожку Се Ляню. Ты сегодня офигенно выглядишь! Он немного смутился и опустил голову. Да, ему хотелось выглядеть особенно. Было какое-то праздничное настроение. Будто это его картину вывесили в галерее! Поэтому он попросил Ши Цинсюань сходить с ним за покупками. А там к ним подключился и Вэй Усянь. И вот они вдвоем гоняли его по магазинам, придирчиво окидывая взглядом каждый выбранным им образ. Все свитеры и толстовки были забракованы, джинсы Вэй Усянь вообще откинул собственноручно. А затем Цинсюань принесла ему вот эту белую просторную блузку с жабо и широкими рукавами, перетянутыми на запястьях резинкой. Се Лянь даже не знал, что мужчины могли носить такое. Но ему так понравилось. Она была такой изысканной и легкой. Он сам напоминал себе какого-то европейского аристократа. Затем ему подобрали бежевые зауженные брюки и одобрительно кивнули, когда он вышел из примерочной в этом всем. Ему было ужасно неловко и непривычно в подобной одежде, но даже Шэнь Цинцю поставил ему пять звезд из пяти. Для уверенности был подключен еще и Лань Ванцзи, который аж не поскупился и написал: «Очень хорошо. Тебе идет!» Все, это точно означало победу. — Хаха, спасибо, да, — но теперь ему снова напомнили об его обновках и опять заставили смутиться. — А я тут с Не Хуайсаном. Эй, мы тут! — она тут же отвлеклась и помахала куда-то им за спину. Там стоял и с кем-то беседовал Не Хуайсан, который кивнул и так же сильно помахал рукой. В своей эмоциональности они были очень похожи. Да и стала такой она почти из-за него. Се Лянь помнил, что на первом курсе она была серьезнее. Похоже, это тоже было одним из последствий «растворения» в любимом человеке. Одет Не Хуайсан был в легкий серый кардиган с рукавами до локтей, светло-серые брюки и нежно-голубую рубашку с какими-то еле видными рисунками волн. Они вдвоем, и правда, гармонировали друг с другом. На каком-то чувственном уровне. Это было видно по их переглядкам с улыбками. — Так вы вместе? — Шэнь Цинцю нагнулся к Минъянь и многозначительно покосился на Хуайсана. — Наверное, — она лишь пожала плечами и усмехнулась. — Цинхуа прав: не нужно быть категоричными, не нужно делать поспешных выводов, когда дело касается любви. — А? — Шэнь Цинцю аж не сдержался и сказал это так громко, что на них недовольно обернулась пара человек. — И тебя кто-то подменил? В смысле? И это те самые писаки, что бросали своих героев в постель после первых и наспех сказанных слов? Его до глубины души поражало, что эти люди, которые мечтали о приходе любви и пожаре страстей, так оттягивали миг принятия обоюдности своей любви. Становились так терпеливы, вдумчивы, серьезны. Кто ударил их по голове? — Знаешь, Цинцю, я кое-что поняла, — Минъянь снова мельком обернулась ко все еще разговаривающему Не Хуайсану. Будто не могла оторваться, будто ей было необходимо смотреть на него. Он тоже, причем, поступал так же. — Любовь не бывает такой быстрой и яркой. Когда я писала свои истории, я ждала именно таких бурлящих, пламенных чувств. Но…– она в задумчивости почесала свое запястье. — Любовь настоящая похожа на воду. Да! Будто выпиваешь воду после стакана газировки. Романтичные истории, мечты — все это как сладкая газировка. Тебе хочется еще и еще. Она так приятна на вкус. Но ты не чувствуешь, что жажда уходит. От ее сладости хочется лишь еще. И тут ты пьешь воду. Такую обычную, даже слегка прохладную. Но она так насыщает, наполняет тебя. Так странно, — Минъянь обернулась к ним и покачала головой. Почему-то Се Лянь тихо вздохнул, но она лишь усмехнулась на этот звук. — Любовь — это обычная вода. Вода, без которой невозможна жизнь. Шэнь Цинцю промолчал. Лишь что-то хмыкнул тихо. Но Лю Минъянь и не ждала ответа. Она все еще улыбалась чему-то своему. Будто какое-то приятное воспоминание никак не могло выйти у нее из головы. Се Лянь согласился с ней. Действительно, это не те остросюжетные любовные скачки, что видишь в фильмах. Чувства приходят постепенно, будто запоздавшие постояльцы заселяются в пустующий отель. Сначала один, потом второй и дальше, пока все окна не заискрятся ярким светом. Так же и любовь наслаивалась постепенно слой за слоем. И да, она так насыщала, заставляла почувствовать себя таким счастливым лишь от того, что ощущаешь ее. Се Лянь ведь хотел этого. Мечтал, но даже не думал, что это будет так приятно. Что от этого так внутри все затрепещет. Что этого так сильно будешь бояться потерять. Он ведь говорил все это Хуа Чэну, не понимал, но говорил. Но откуда же он знал, что будет чувствовать это по отношению к нему? И ведь даже не понял сначала, что то, чего он так хотел, у него уже было. Появилось тем солнечным осенним днем, когда он заснул в библиотеке, а затем сбил несчастного первокурсника. А тот ему лишь улыбнулся. — Вау! А этот роковой красавчик ведь Ло Бинхэ! — Лю Минъянь толкнула задумавшегося Цинцю в плечо и озорно прикусила губу. Ее каблуки неприятно заскрипели по шершавому полу. Хотя, может, Шэнь Цинцю скривился и не от этого. — Хорош. Вах, да он же раздевает тебя глазами! Ох. — Не неси чушь! — Цинцю, похоже, уже жалел, что ему в голову вдруг пришла такая глупая мысль, что Минъянь может быть адекватной. — Познакомь нас уже! Хах, иначе он зарежет меня за то, что я тут тебя трогаю. — Так ты не трогай. — Цинцю, — Минъянь решила все взять в свои руки и потащила того прямо навстречу уже удивленно раскрывшему рот Ло Бинхэ. — Я вас догоню! — Се Лянь помахал им пошел кружить по залу. Ему нужно найти Хуа Чэна! Жизненно необходимо! Он должен сказать о том, что его переполняло! Должен увидеть эту картину. Но пока лишь попадались какие-то абстракции, которых он не понимал, хоть и пытался восхищаться. Нестандартно мыслящие люди всегда его поражали, ему было интересно, каким они видят этот мир. Но сейчас ему было важнее найти человека, что сам раскрасил его собственный мир. — Ох, мда. Такой пижон, — девушка у стены тихо усмехнулась. — Но симпатичный! — Ты думаешь, это лишь показушный образ? — парень в голубом пиджаке устало покачивался, будто никак не мог зафиксироваться в устойчивом положении. — Пф, на все пойдут, чтобы привлечь к себе внимание. — А вдруг реально его нет! Нет этого глаза! Вау, интересно, как он его потерял? — девушка пониже с забавным идеально круглым пучком присоединилась к ним. — Такой важный, наверняка излишне гордый и настоящий хам. Но симпатичный, — первая все не унималась и так же тихо хихикала. Все у нее сводилось к одному, но ее это, похоже, и радовало. Се Лянь даже заинтересовался, о ком это таком неординарном они говорили. Кто смог посеять такую волну сплетен? Причем чем дольше он ходил, тем больше слышал разных слухов, но, похоже, об одном и том же человеке «без глаза». — Я хотела к нему подойти, а он лишь задрал голову и пошел дальше! — Да он тебя просто не увидел одним глазом, ха-ха. — И почему в обычной жизни такие люди не встречаются? Вот где они такие ходят?! — Самомнения столько, что можно прыгнуть с него и разбиться в лепешку! — А вы видели картину! Это что-то невероятное! Почему такие грубые люди такие гении? Он точно победитель! Ох, и как он нарисовал это с одним глазом? — Почему грубые? Разве он тебе лично грубил? — Нет… Но я слышал, что он грубый! Эти пересуды интриговали Се Ляня все больше и больше. Он так отвлекся, что даже перестал обращать внимание на картины. И все больше ловил себя на том, что хотел уже увидеть того, о ком так бурно все говорили. Даже забыл на мгновение, что искал Хуа Чэна. — Се Лянь! Ну чего ты застрял?! — вбежавшая, именно вбежавшая, в зал Ши Цинсюань тут же схватила его за руку и повела в сторону «Красного» зала. Она даже в галерее вела себя так шумно. — Пошли, пошли! Ты же до сих пор не видел! Это вау! Ха-ха, — она приблизилась к его лицу и прикрыла рот рукой, — Я совершенно случайно подслушала, что говорили эти важные жюри, когда толпились возле своего стола с закусками. Пф, только бы поесть! Хуа-Хуа точно займет первое место! Все в шоке от его картины! Вредный, но такой талантливый. Аж бесит! — она тихо засмеялась, совершенно не зло, не из зависти, как те, что судачили о том самом загадочном человеке «без глаза». А по-доброму, искренне. Се Лянь просто покивал и ответно с чего-то посмеялся. Он радовался, что заслуги Хуа Чэна оценили так высоко. Он большой молодец! Он заслуживал самого лучшего. — Оп, а вот и звезда сегодняшнего дня, — Вэй Усянь вышел им навстречу и тоже ухватил Се Ляня за другую руку. — Выглядишь потрясно! Пошли! Ты единственный еще не видел! Так нельзя! — И я о том же! — Цинсюань кивнула и ускорила шаг, важно подняв голову. Будто вела какую-то вип-персону. Несколько людей удивленно посмотрели на них, но Се Лянь не придал этому значения. Наверное, они выглядели странно и смешно со стороны. — Ты только не кричи! И не падай в обморок. Но это шикарно! — слова Вэй Усяня стали вселять особую панику, но Се Лянь лишь улыбался. Среди группки посетителей, столпившихся у стены, он заметил уже пришедших туда Шэнь Цинцю с Ло Бинхэ. Лю Минъянь стояла теперь рядом с Шан Цинхуа и Мобэем, держась при этом за руку с Не Хуайсаном. Здесь чувствовалось какое-то излишнее оживление. Какое-то волнение. Не было той тишины с перешептываниями, что была в первых двух залах. А еще ему казалось, что все друзья как-то особенно на него косились и улыбались. Даже Лань Ванцзи, снова атакованный объятиями Вэй Усяня, кажется, мимолетно ему улыбнулся. Почему-то от этого ощущалась какая-то паника. Се Лянь не понимал, что ему делать. Не понимал, пока несколько людей перед ним наконец не отошли. Это ведь был он? Нет… Да! Это был он! Но не мог же он быть таким! На фотографии картина тоже выглядела потрясающе, Се Лянь, когда увидел, не сдержал писка. Но тут, в этом приглушенном свете, так выделяясь на фоне красной стены, она была похожа на полотно с изображением какого-то божества, которому вот-вот соорудят алтарь. Рядом с ней хотелось задержать дыхание. Нежные цветы так хотелось потрогать, а золото краски искрилось при каждом небольшом движении головы. Как можно было добиться такого эффекта? Как можно было изобразить его таким… прекрасным? Неужели он улыбался так? Так завораживающе, так нежно? И этот цветок, покрашенный в самый последний момент почему-то именно в красный, так осторожно касался его губ. Будто он сам покраснел от поцелуя этого принца. А точнее, бога. «Бог войны в короне из цветов». Се Лянь не знал, как Хуа Чэн назвал эту картину, он вообще не думал о названии, именуя ту по привычке просто портретом. От нее чувствовалось солнце, будто лучи проходили сквозь. Се Лянь мог поклясться, что чувствовал их тепло на своих руках. А ведь тогда, в первый раз в мастерской, он и подумать не мог, что сейчас потеряет дар речи. Что горло что-то сожмет, а уголки губ так задрожат. Да и сейчас он не думал обо всем этом. Лишь смотрел на эту картину. Смотрел на самого себя, и не мог поверить, что для Хуа Чэна был таким. Таким прекрасным, мягким, но стойким и решительным. Неужели он такой? Хуа Чэн ведь говорил, что изображал правду, только то, что чувствовал и видел. Но как же так? Вспомнились те его касания, когда он поправлял его позу в мастерской. Как он внимательно рассматривал его, приближаясь практически вплотную. Вспомнились их спонтанные зарисовки в парке или в кафе, когда Хуа Чэн вдруг брал скетчбук и начинал набрасывать себе что-то, не прекращая поглядывать на Се Ляня, что старался без лишних вопросов замереть в этот момент. И эта картина вобрала в себя все. Их трепетные, но веселые беседы, их светлые улыбки друг другу, теплые касания рук, слова поддержки и восхищения. И обещания быть рядом. Кольцо, что так незаметно покоилось на груди, вдруг показалось таким горячим. Се Лянь очнулся от странного ощущения. Ему хотелось заплакать от нахлынувших эмоций. Их было так много и их так сложно удержать в себе. Он еще раз посмотрел на название и тут же заметил небольшую приписку пониже. Нагнувшись, он прочел подзаголовок. «Единственное, что прекрасно в этом мире, — это…» Ответ не был написан, что заинтриговало еще больше. Что же было прекрасным? Что было прекрасным для Хуа Чэна. Где же сам Хуа Чэн? — Если ты хочешь побежать к моему брату, то он на террасе, — Ло Бинхэ встал рядом и подмигнул ему. Как он смог прочесть его мысли? Или у него все так было написано на лице? А может… Может, он сам понимал те, чувства, что испытывал сейчас Се Лянь? Поэтому так хорошо осознавал его желания? Поэтому даже сейчас продолжал улыбаться, глядя на того, кто стоял сбоку от него и делал вид, что не замечал этих взглядов. Се Лянь кивнул и тут же помчался на террасу, распугивая людей в проходе. Кажется, Цинсюань что-то радостно сказала ему в спину. Неважно, это все неважно. Лишь бы найти того, от чьих слов так стучит сердце. От тех слов, что не были озвучены, но что так отчетливо передала картина. Се Ляню казалось, что он бежал вечность. Поэтому он даже не успел затормозить, когда ворвался на террасу, лишь уцепился за колонну, чтобы остановиться. Все было окружено зацветающими деревьями, потому что терраса выходила прямиком в сад. Летом здесь тоже устраивали выставки на свежем воздухе, а пока можно было насладиться этой уединенностью. Впереди к нему спиной стоял человек в удлиненном красном пиджаке, на котором так контрастировали черные распущенные волосы. С одной стороны по бедру ползла цепочка с серебристыми бабочками. Она ведь была и тогда. Он помнил ее. Были и эти часы, что выглядывали из-под рукава пиджака. Это все было в их первую встречу, в ту самую, где он уже был очарован этим человеком. — Сань Лан! Хуа Чэн обернулся и мягко улыбнулся ему. Челка от движения качнулась, давая разглядеть черную повязку на правом глазу. Эта деталь заставила на мгновение замереть. Так вот кого обсуждали люди в галерее? Вот кто не давал им всем покоя. Нужно было догадаться, что это был Хуа Чэн. А кто еще мог так преподнести себя, ничего даже не сделав! — Сань Лан! Все хорошо? Эта повязка… Все в порядке? Се Лянь сам не понял, как подошел к Хуа Чэну, как уже абсолютно бесцеремонно потянулся к той самой черной повязке. Лишь руки, что остановили его пальцы, отрезвили его. Они и эта немного насмешливая улыбка. — Все хорошо, гэгэ. Твой Сань Лан немного неудачник. Но когда ты рядом, ему намного лучше. Нельзя ведь говорить такие вещи так легко! Так просто! Се Лянь не нашелся, что ответить. Только стоял и смотрел так восторженно, так тепло, что сам Хуа Чэн растерялся от такого взгляда. Смутился той нежности, что была обращена именно к нему, поэтому тут же отпустил его руки. — Сань Лан! Твоя картина! Она прекрасна! Ох, мысли путаются, — Се Лянь сбивчиво посмеялся и затряс головой. — Ты… Ты удивительный! Я… Я не поверил, что это я сначала! Неужели ты… — Гэгэ, таким я увидел тебя в нашу первую встречу. И таким продолжаю видеть до сих пор. Это признание вырвалось так спонтанно, так неожиданно, что оба тут же замолчали, уставясь друг на друга. Лишь тонкий далекий свист птиц наполнял тишину. А воздух вокруг них кружил легкой весенней сладостью ласковых цветов. Они ведь были окружены ими, как на той картине. Бог и тот самый красный смелый цветок. И так же ярко светило солнце. Хуа Чэн рассматривал Се Ляня, его светло-кофейные глаза, порозовевшие от бега щеки, растрепавшиеся волосы, что тот явно старательно расчесывал и укладывал с утра, его легкую рубашку, в которой тот выбежал сейчас и ткань которой так тихо волновалась небольшим ветерком, делая фигуру воздушной. И его губы, те самые, что он с улыбкой прорисовывал, так старательно подбирая оттенок. Цвет распустившейся вишни. Нежные и аккуратные. Этот человек перед ним… За что к нему тогда спустилось это божество? А точнее, упало с неба прямо на него. Хуа Чэн никогда не думал, что захочет кому-то поклоняться. Захочет так воспевать чью-то красоту. Что внешнюю, что внутреннюю. И это обожание он хотел показать в своей картине. Это безграничное восхищение. Показать так, чтобы ни у кого не осталось сомнений насчет божественности этого человека. Даже у самого Се Ляня. Наверное, это было странно, но Хуа Чэн никому бы не дал усомниться в божественной силе этой самой чудесной улыбки. — Гэгэ, — а сейчас он просто стоял и не мог начать, не знал, как сказать все то же вслух. — Я… Может, это не то, что ты хотел узнать. Может… Я хочу, чтобы ты знал, что мои чувства искренние. И если тебе это не подходит, я пойму, — Хуа Чэн не в силах был продолжать стоять к нему лицом, поэтому отвернулся, бессильно вцепившись в ограждения террасы. Он снова почувствовал себя таким маленьким и беспомощным. Снова тем Хунхун-эром. — Просто не отталкивай меня, прошу. Я не буду беспокоить тебя. Я… Он не успел договорить, потому что чужие руки так крепко обвились вокруг его талии. Се Лянь, кажется, зажмурился, когда так отчаянно прижался к его спине. Он не мог его отпустить, не мог дать надумать ему лишнего. Ведь его тоже разрывало на части. Ему тоже хотелось быть с этим человеком, любить его, узнавать о нем больше. Но слова потерялись. Да они были и лишними. И без них сейчас все было так ясно. Хуа Чэн тоже закрыл глаза и накрыл ладонями руки, так сильно сжимающие ткань его рубашки. Се Лянь улыбнулся, точно улыбнулся. Он почувствовал это. Так странно быть счастливым от этого. Се Лянь путался в аромате вишни. Это пахло от цветов или от Хуа Чэна? Не очень важно, главное, что это так пьянило. Той самой искренней радостью. Так наполняло его. Он не отпустит этого человека, не откажется от него. Без него он не сможет быть богом. Богом с одним искренним верующим. Так абсурдно это звучало. Но от этого было так легко и горячо внутри. Кажется, Хуа Чэн угадывал его чувства. Угадывал, потому что испытывал то же самое. Они оба стали друг для друга тем самым даром, что наполнил их души, что подарил им смысл, заставил перестать сомневаться и бояться. Ведь рядом есть тот, кто всегда сможет подарить такую чарующую, целебную улыбку. Тот, кто будет любить, кто будет прославлять, несмотря ни на что. И в этот прекраснейший момент их жизни не нужно было говорить лишних слов. Достаточно просто чувствовать одно на двоих счастье.