День, когда ты мне улыбнешься

Хуа Чэн не ожидал, что когда они вернутся в галерею, его уже будет повсюду в панике искать госпожа Гу. Она была суетливее обычного, а глаза ее так блестели. Ему не доводилось видеть ее такой. С ней же были еще какие-то люди, которые тут же повели его за собой. Пришлось нехотя отпустить руку Се Ляня, что так ласково успокаивал его, стоя за спиной. Он ведь чувствовал, что Хуа Чэн нервничал. Видел его мелкую дрожь, что невозможно было разглядеть никому больше. Поэтому улыбнулся, когда тот разочаровано отошел от него. Хуа Чэн не верил в происходящее. Не верил, что победителем стал он. Не верил этому иностранцу с пышными усами, что так радостно и слишком дергано пожимал его руку. Не верил этой красивой блондинке с голубыми глазами, что вручила ему диплом в рамке из темного дерева и какой-то сертификат. Не верил в то, что галерея хотела купить его картину. И в поездку в Италию на экскурсии и курсы художественного мастерства тоже не верил. Все это было не с ним. Нереальной была даже такая взволнованная улыбка Се Ляня, что слишком долго хлопал в ладоши. И все люди впереди тоже были ненастоящими. Ши Цинсюань не дергала Хэ Сюаня за руку. Шан Цинхуа точно не тыкал какую-то девушку в фиолетовом платье локтем в бок. Бинхэ, он тоже был ненастоящим! Никто из них не был настоящим! Выкрики Вэй Усяня были не его, нет! И госпожа Гу, что с улыбкой махала у него перед глазами, явно проверяя, с ними ли он еще, тоже лишь игра воображения. — Сань Лан! Ты потрясающий! — этот голос. Нет, все же это происходило на самом деле, все же он не спит. А вокруг все так материально. Но осознание это пришло лишь тогда, когда они все вдруг уже были на подступах к его дому. Вернее, вели их Су Сиянь и Ло Тяньлан, что тоже пришли на выставку и теперь выглядели такими счастливыми и важными. Будто их сына избрали президентом, не меньше точно. Они ведь тоже его обнимали тогда? Он даже не понял, что это были они. Зрение пропало вдруг и в левом глазу, а вместе с ним и слух. А так же способность думать. Он стал просто куклой, с которой все фотографировались, которой продолжали жать руку, которой так громко хлопали, что взрывалось эхо. Он не заметил, как они приехали! Он сидел в машине Бинхэ? Или в машине отца? — Я так рада! Боже! Наш Хуа-Хуа всех затмил! И наш Се Лянь! — Ши Цинсюань, что возникла откуда-то сзади, ткнула его локтем. — Блин, теперь он поедет в Италию! — это уже протянул Вэй Усянь. — Это я один буду мотаться на пленэрной практике? А ты, Хуа-Хуа, будешь в этой… Как его? Лань Чжань? — Учебной командировке, — парень наверняка кивнул в ответ на широкую улыбку. — Ой, вы уже фразы друг за другом заканчиваете, ха-ха, — Шан Цинхуа тихо усмехнулся. И судя по звуку хлопка, Ши Цинсюань дала ему пять. Ну а кто еще? — А как же? — Вэй Усянь хмыкнул и, вероятно, встал в какую-нибудь важную позу, задрав голову. — Ведь Лань Чжань — мой парень! Больше Хуа Чэн ничего не слышал. Только Цинцю, кажется, споткнулся и шепотом проматерился. А еще ойкнул Се Лянь. От этого дрогнула рука. Тут Хуа Чэн наконец очнулся и обернулся. Да, он действительно шел с Се Лянем, действительно держал его за руку. И тот сейчас быстро и смущенно на него посмотрел. — Гэгэ… — Какого хрена я узнаю об этом только сейчас?! — Ши Цинсюань явно трясла Вэй Усяня, очень сильно. — Лань Чжань! Я сейчас умру! — Сань Лан! — Се Лянь вновь поднял голову и сжал его руку. — Ты всю дорогу молчал. Все хорошо? — Бешеная женщина! Ты пнула меня в колено! Черт! — это уже вскрикнул Шэнь Цинцю. — Ох, очень больно? Может, я тебя… — это был голос Бинхэ? — Бинхэ! — точно. — Нет! — Вау, я рад за вас! Эй, да это же очевидно было! Ты же видела, как он не отлипал от Ванцзи! — это явно был Шан Цинхуа. — Прости, гэгэ, просто был немного в шоке. Это так неожиданно. — Цинсюань, отпусти ты его, — Хэ Сюань решил все же вмешаться, но не особо удачно, ведь визг продолжался. — Почему я об отношениях Цинцю и Бинхэ узнала раньше, чем о ваших?! Сдавленный кашель и тихие проклятия были громче любого крика. — Я убью тебя, Бинхэ. — Это не я! — оправдывался совсем как их отец. — Это все Хуа-Хуа! — Ох, Сань Лан, все хорошо, ты такой молодец! — теплые пальцы были так приятны на ощупь. — Эй, молодежь, а ну заходим! — Ло Тяньлан засмеялся впереди и махнул им рукой. Все это реальность. Все эти люди реальны. Реальны их поддержка, голоса, смех, восхищение, поздравления, их любовь. — Госпожа Су! — Вэй Усянь тут же засмеялся и вырвался из плена ворчащей Цинсюань, что сейчас успокаивалась с помощью своего антистресса. Довольно мрачного, но такого счастливого. — Я буду помогать на кухне! — Хах, сбор в ряды помощников объявляю открытым, — Су Сиянь усмехнулась и подмигнула Вэй Усяню. — Я тоже, — Мобэй вышел вперед и без лишних слов потянул за собой Шан Цинхуа, который все еще что-то говорил негодующему Шэнь Цинцю. — Хорошо! Тогда мы готовим все к застолью в гостиной, — Ло Тяньлан решил руководить вторым фронтом. — Цинцю, ты же со мной? — Да, пожалуй, — он кивнул и хмыкнул, шагнув вперед. — А Бинхэ пусть идет готовить. — Что? — бедняга аж побелел и лишь из последних сил не пытался ухватиться за чужую руку. — Но, Цинцю… — Сынок, слово филолога — закон, такова жизнь, — Ло Тяньлан невозмутимо пожал плечами. Не без коварно рвущегося наружу смеха. — Ой, я с вами! И Хэ-сюн! — Лань Чжань! Быстрее! Не могу готовить без тебя! — Вэй Усянь уже по-свойски повязывал себе фартук и расставлял тарелки по столу, как примерная домохозяйка — Госпожа Су, а что мы будем делать? — Бинхэ, иди на кухню! — Но Цинцю! Такая смесь голосов. Хуа Чэн просто стоял в коридоре и даже не пытался вставить слово. Да и его никто не трогал. Только Се Лянь все крутил головой и тихо улыбался. А затем все же повел его в гостиную. Словно это он тут был хозяин. Даже в гостиной, пока все зачем-то суетились, Хуа Чэн просто сидел в обнимку с чем-то и пытался прийти в себя. Скажите ему, когда уже можно открыть глаза. То есть глаз. Он все еще был в повязке. Может, дело в ней? Наверное, она отгораживала его от мира и затемняла сознание. — Эй, ну чего ты вцепился в свой диплом? Никуда он не убежит, — Ло Тяньлан усмехнулся и потащил куда-то стул. Хуа Чэн опустил голову. И правда, диплом. Тот самый, что ему вручил иностранец с усами. Или та блондинка? Хуа Чэн запутался в людях. — Сколько нас? Посчитайте кто-нибудь. — Сань Лан, можно сесть с тобой рядом за столом? — Се Лянь наклонился перед ним и так мило улыбнулся. Хуа Чэн кивнул и не удержался от того, чтобы податься вперед и… — Се Лянь! Ты обещал со мной стол подвинуть! — Ох, бегу! — он резко выпрямился и отбежал в другой конец комнаты. Такая близкая мечта упорхнула. Хуа Чэн обречено уронил голову на колени, но лбом врезался прямо в рамку диплома. Прекрасно! Это точно реальность! А гостиная заполнялась людьми. Вот уже и Вэй Усянь что-то шумно нес на стол, крича, чтобы все расступились, хотя никто ему и не мешал. За ним так важно и гордо шел Ванцзи, держа в одной руке плоскую тарелку с нарезкой. — Хм, если бы мне встретился такой официант, я бы точно зажал его в туалете кафе. Хуа Чэн явно не хотел слышать то, что услышал. Хоть это и было сказано шепотом Лань Ванцзи на ухо. Но тот стоял слишком близко, а Вэй Усянь был слишком извращенцем. За что и получил от него легкий пинок. Но тот лишь фыркнул и снова нагло повернулся к ничуть не смутившемуся Ванцзи. Нет, Хуа Чэн был прав. Они оба друг друга стоили! Просто один говорил больше, а другой меньше. Но думали одинаково! Вот и пришла Су Сиянь, а за ней радостно прибежал Шан Цинхуа с какими-то фруктовыми корзиночками. Ло Бинхэ бочком подошел к Шэнь Цинцю, который дернул его шапку ему на глаза. И почему тот так мило улыбнулся от этого? — К столу! Все срочно к столу! Это не учебная тревога, — Ло Тяньлан постучал ложкой по тарелке, отчего Су Сиянь недовольно, но больше притворно, закатила глаза и шикнула на него. Хуа Чэн не сдвинулся с места, пока его не подтолкнул Бинхэ. После этого лишь молча сел за стол, и тут же к нему подсел Се Лянь, что смущенный своей излишней поспешностью принялся убирать волосы за уши, чтобы как-то отвлечься. Наверняка опять думал, что все и всё заметили и тихо хихикнули. Ага, как же! Вон они все как поглощены друг другом! Вот как тот же Ло Бинхэ якобы незаметно придвигался к Шэнь Цинцю, который делал вид, что ничего не видел. Или Ши Цинсюань, что уже начала накладывать закуски в тарелку. В тарелку Хэ Сюаня. А тот следил за ее руками и, кажется, завис. Вэй Усянь, что все так же не отступался от своего и предлагал Лань Ванцзи кусочек острой курицы. А тот, наступая на прошлые ошибки, соглашался. Или Шан Цинхуа, который рассказывал какую-то забавную историю Мобэю, что очень внимательно слушал и кивал. Или Ло Тяньлан и Су Сиянь, что опять о чем-то спорили не всерьез. Хуа Чэн не сдержался и расплылся в улыбке. Так открыто и при всех. Ведь все, кто был здесь, были для него дороги, так странно. И он им тоже. Ведь они пришли ради него, они подержали его! Верили в его успех и так увлеченно ему хлопали! Надеялся ли он, что у него когда-то будут такие родные и друзья? Верил ли в это Хунхун-эр? Суждено ли это было ему с самого начала, или он обманул саму жизнь? Сейчас как никогда захотелось заплакать от счастья, от осознания, что рядом так много тех, кто согласен быть с тобой до конца. Хотелось сказать им спасибо, что вытащили его из тьмы, что подарили ему эти яркие, сверкающие мгновения. Хуа Чэн замер, когда почувствовал теплое прикосновение к руке. Но Се Лянь мило беседовал с его родителями и не показывал и виду, что это он щекотал его пальцами, все же не решаясь взять за руку. Но даже этого было достаточно, чтобы ощутить себя счастливым. — Ох. Хуа-Хуа! Везет тебе, — Ши Цинсюань откусила рисовый шарик и покачала головой. — Едешь в Италию! На десять дней! Потрясно! — А кто-то будет комаров на пленэре кормить, пф, — Вэй Усянь обреченно откинулся на спинку стула и фыркнул, видимо, представив, как станет кормом во имя искусства. — Италия! Это же колыбель европейского искусства, — Ло Тяньлан затянул привычную песню. — Еще Байрон, ох, этот отчаянный романтик, писал об этом. Как же там… О! «Искусством и Природою любима». Вот! — еще и важно вытянул палец вверх, словно все должны глубокомысленно кивнуть. — Это у нас… Эх, память подводит… — «Паломничество Чайльд-Гарольда», — подсказал Шэнь Цинцю, подливая себе сока под внимательным взглядом Ло Бинхэ. И как еще стакан не треснул? И вот такие спонтанные застолья были особо ценными. В них было что-то такое важное, что запоминалось на всю жизнь. Что потом проносилось в сердце через многие годы. Вроде бы пустяки, простые взгляды, простой смех, простые слова. Но почему же они были так дороги? Все наперебой поздравляли Хуа Чэна, вспоминали выставку, делились впечатлениями, обсуждали картину. И постоянно смущали Се Ляня тем, что говорили, что он очень красивый. А когда им еще и подыгрывал Хуа Чэн, он и вовсе готов был уткнуться в тарелку, но вместо этого беспощадно пинал того под столом, чем вызывал неконтролируемые короткие смешки. — Я заварю чай. Хуа Чэн чувствовал, что не мог сидеть на месте. Поэтому когда речь зашла о напитках, тут же подорвался. Су Сиянь на это лишь закатила глаза, явно говоря этим то, что лучше нее чай все равно никто не заварит, но сегодня она согласна. — Ой, и кофе тогда, — Ло Тяньлан оторвался лишь на одну эту фразу, а потом продолжил обсуждать с Шан Цинхуа плюсы и минусы сетевой литературы. Теперь и второй филолог за столом так же был атакован его напором. Хуа Чэн лишь кивнул и резво пошел на кухню, чуть по дороге не врезавшись в стену, которая неожиданно оказалась у него на пути. Эти стены всегда двигаются, чтобы сбивать несчастных людишек, определенно! Теперь он наконец остался один. Опершись на стол, Хуа Чэн склонил голову и раскрыл рот, чтобы глубоко вдохнуть. Дрожь все еще не отпускала его. Волнение остаточной волной проходилось по всему телу, а затем рассеивалось где-то в груди, но потом все повторялось. Осознание того, что сегодня случилось, нахлынуло так резко, что он чуть не захлебнулся в нем. Его картина победила! Его отправляли в Италию! Он признался Се Ляню, который не оттолкнул его! Которому он тоже нравился! Так много всего. И все это со смесью общего неспешного, но такого восторженного умиротворения. Хотелось громко рассмеяться, по-сумасшедшему. И заплакать от клокотавшего счастья. — Сань Лан? Се Лянь неуверенно переминался в дверях, почему-то так волнуясь. Словно переступая порог, он точно подводил черту под чем-то. Но ему так хотелось пойти следом. Се Лянь был уверен, что его метания заметила госпожа Су. Она так внимательно смотрела на него, будто удивилась, что они не пошли вдвоем. А оттого внутренне кричала: «Давай! Иди, чего сидишь?!» Но внешне же была абсолютно спокойна, лишь как-то заговорщически улыбнулась, когда он встал. — Гэгэ! Ох, а я… Чай, нужен чай… И кофе… И еще… — Хуа Чэн так забавно начал суетиться, резко взяв себя в руки. Он чувствовал себя нескладным подростком, что впадал в истерику при виде объекта обожания. Хотя, далеко ли он ушел? — А ты, гэгэ, чего? Ох, я долго? Прости, я… Слова не успели вырваться. Их сдержали где-то в районе легких такие нежные руки, что обвились сейчас вокруг груди. Се Лянь был настолько же смущен, насколько и уверен. Поэтому он прижался к нему ближе, так, что пышное жабо смялось, упершись в его красный пиджак. Хуа Чэн впал в секундный ступор, но затем сам как-то импульсивно обнял в ответ, уткнувшись в чужую макушку. От волос пахло теми же шоколадными цветами. Да, именно так. Снова приятное и такое трепещущее ощущение, что можно распознать удары чужого сердца у себя в груди. — Гэгэ не смог удержаться? Се Лянь, на удивление, не смутился, а лишь усмехнулся и прижался к его плечу еще сильнее, отчего не шее ощущалось горячее, немного подрагивающее дыхание. Хуа Чэн был уверен, что у него такое же.  — Я так счастлив, что тогда столкнулся с тобой. Так счастлив, что ты рядом. Без тебя… Во мне была такая пустота… Чувствовал себя заросшим паутиной, наполнялся плесенью изнутри. Но теперь… Каждое твое слово, твой взгляд наполняли меня такой теплой надеждой, вселяли в меня уверенность. Когда я вижу тебя, то перестаю бояться, — долгий и рваный выдох: Се Ляня, и правда, трясло. — Я хотел сказать, как благодарен тебе, как не хочу больше оставаться без тебя. Я хочу всегда держаться за руки, когда хорошо и плохо. Хочу ходить с тобой в кафе, сидеть вокруг цветов и пить какао. Смешно? — он поднял голову и посмотрел в лицо Хуа Чэну. Смотрел, а перед глазами все было как в тумане от волнения. Ярким пятном была лишь та черная повязка. — Я почувствовал, что счастлив именно благодаря тебе. Сань Лан, я… — Ты когда-нибудь так погубишь меня, гэгэ. Хуа Чэн наклонился к нему. Одна рука плавно скользнула вверх по спине. Невесомая ткань собиралась складками под пальцами. Се Лянь выдохнул и прикрыл глаза, задрав голову и толкнувшись вперед. Так, что Хуа Чэн от неожиданности качнулся и уперся в подоконник. Зато рука задвигалась быстрее, за какие-то секунды достигнув шеи и трепетно погладив кончики волос. А губы цвета вишневых цветов оказались очень мягкими. Такими, как он представлял. А еще сладкими. Со вкусом каких-то ягод. Хотя сам Се Лянь за столом как раз ел те самые корзиночки с засахаренными ягодами, может, поэтому. Но приятнее было думать, что это их естественный вкус. Такое не могло привидеться и во сне. А еще эта улыбка и тихие смешки в самый поцелуй. Неужели можно было целоваться улыбаясь? Целоваться вообще было так странно. Но Хуа Чэн сам не сдерживал того ликующего восторга, что так наполнял его. Нежный поцелуй или тесный обмен улыбками? Эмоции так переполняли, что невозможно было удержать их. Не получалось унять тот солнечный свет, что исходил изнутри. — Я и мечтать не мог, что бог с моей картины сам поцелует меня, — он выдохнул эти тихие слова практически в губы Се Ляня. — Не бог, а всего лишь студент психфака, что украл твои книги, — Се Лянь тоже провел рукой по его длинным волосам. Таким гладким и мягким. Появилось неконтролируемое желание когда-нибудь самому сделать Хуа Чэну хотя бы хвостик. Если тот позволит. — Хм, самый прекрасный натурщик, на которого сегодня глазели все. — Ну, глазели на тебя, вообще-то, — Се Лянь хмыкнул и убрал его челку наверх, открывая вид на черную повязку из плотной ткани. До нее тоже хотелось дотронуться. — Хах, и когда ты говоришь «натурщик», в голове возникает образ какой-то обнаженной женщины или обнаженного мужчины, что так элегантно лежат на кушетке. — Вау, гэгэ хочет, чтобы я изобразил его так? — губы прошлись по теплому, почти горячему виску. — Сань Лан! — Се Лянь недовольно ударил его в плечо кулаком, чем только спровоцировал очередной взрыв смеха. — Нарисую тебя любым. Увешу все твоими портретами. — Тогда я тебе надоем, — Се Лянь дернул его за воротник пиджака и опустил глаза от неожиданно накатившего смущения из-за всего происходящего. — Ни за что, — он не кричал это, не топал ногой, рьяно доказывая, что он будет любить того всегда. Зачем, если можно просто тихо прошептать это в чужие губы, что так тебе улыбались. — Я буду скучать по Сань Лану, когда он уедет в Италию, — кажется, взгляд Се Ляня погрустнел. Он не хотел говорить об этом, чтобы не омрачать праздник Хуа Чэна. Не хотел высказывать свои эгоистичные желания, чтобы тому становилось неловко. Хуа Чэн ведь не мог остаться. И это ведь такой шанс! Он должен поехать! Но Се Ляню уже было грустно, что тот будет так далеко. Не где-то за городом, а в другой стране! Так далеко. — Это ведь еще только ближе к лету. Я вернусь, гэгэ, и больше никуда от тебя не денусь. Дождешься? Се Лянь даже не сразу понял, что делал Хуа Чэн. Лишь потом догадался, что тот целовал его волосы, лишь мимолетно касаясь их губами. Его рука же так осторожно проходилась по шее, по той самой цепочке, не решаясь переходить на кожу. Будто боялась, что все исчезнет, что невольно спугнет Се Ляня. То самое кольцо теперь всегда было с ним. Словно часть Хуа Чэна, что согревала его даже тогда, когда самого его не было рядом. Он прав, Се Лянь подождет, он обязательно подготовится к его возвращению! И будет еще счастливее! Они будут! — Буду неприлично много писать, — ведь это сказал ему Хуа Чэн в мастерской? Теперь очередь Се Ляня быть навязчивым и мучиться ожиданием. — Буду безгранично рад. — Мой чай никогда так не заварится… Се Лянь уже хотел испуганно отшатнуться, но лишь вздрогнул и остался на месте, только слегка отпустив Хуа Чэна. Су Сиянь так же еле видно кивнула ему, давая понять, что все нормально. Обнимающихся парней она не видела, что ли? — Мам, а мы… — Чай завариваете, я поняла, — она фыркнула, непроизвольным движением отбросив волосы за спину. — Так и знала, что в этом доме чай могу заваривать только я. А еще варить кофе. Пф, мужчины! Она по-доброму пробурчала это, подцепив заварочный чайник и принявшись осматривать свои многочисленные коробочки и пакетики, пока эти двое до сих пор стояли у окна и не решались что-либо сделать. Первым опомнился Се Лянь и без лишних объяснений и оправданий тут же подошел, чтобы достать чашки и начать разливать кофе. Су Сиянь что-то шепнула ему, отчего он слегка покраснел и оживленно замотал головой. Хуа Чэн продолжал просто стоять и наблюдать. Сегодня ему можно просто созерцать, просто любоваться людьми, что ему так дороги, со стороны. В спину уже пригревало весеннее солнце. Из гостиной слышалась комканая мелодия смеха. Лучшая музыка на сегодняшний день. Так бы звучал солнечный свет. А на ощупь он был бы как нежная кожа тех самых рук, что сейчас так задорно подхватили чашки, чуть не выплеснув капельки на стол. В гостиной все не утихало. Ло Бинхэ отчаянно пытался накормить Шэнь Цинцю, что уже выглядел объевшимся на месяц вперед и чуть ли не лежал на диване от потери сознания из-за переедания. Ши Цинсюань расспрашивала подробности свидания Вэй Усяня, какими тот с удовольствием делился. Даже не забыл указать, как пролил на Лань Ванцзи свой коктейль. А тот лишь кивал в подтверждение. Хэ Сюань же в это время подкладывал в тарелку Цинсюань салат, видимо, посчитав, что та съела недостаточно. Ло Тяньлан же что-то горячо обсуждал с Шан Цинхуа, который говорил что-то про посредственное восприятие образов героев сетевых романов и узкомыслящую пошлую аудиторию. Мобэй рядом, видимо, внимательно слушал, потому что периодически кивал, словно делал пометки в уме. Они ведь все такие разные, как они вообще встретились? Как смогли найти друг друга? Как смогли подружиться? Как смогли полюбить? При всей их непохожести, у них все же было то самое родство, что связывало, давало понять друг друга без слов. Такой сдержанный Шэнь Цинцю, порывистый Ло Бинхэ, порхающая Ши Цинсюань, замкнутый Хэ Сюань, добродушный Се Лянь, горделивый Хуа Чэн, громкий Вэй Усянь, строгий Лань Ванцзи, романтичный Шан Цинхуа и хладнокровный Мобэй. Они все были разными. Но их объединяло то, что они все так одинаково ждали и искали одного. Кто-то дольше, кто-то меньше. Кто-то заявлял об этом открыто, а кто-то не признавался и сам себе. Все они гнались за этим разными путями, все говорили об этом по-разному. Но чувствовали в итоге одно. Кто-то осознал это и уже делил один смех на двоих, а кто-то еще только был на пороге, приятно щурясь от того света, что лил изнутри. — Ой, Хуа-Хуа, а я хотела спросить, — Су Сиянь села за стол и обернулась к сыну. Почему-то в этот момент голоса стихли, словно что-то предчувствовали, словно все чего-то ждали. — А тот подзаголовок, загадка… Тяньлан, что там было? — «Единственное, что прекрасно в этом мире, — это…». Так вроде, — Ло Тяньлан задумчиво подпер голову. — Да! Что это? — Ох, а точно! — Ши Цинсюань даже прекратила ответно накладывать Хэ Сюань салат, так и замерев с поднятой рукой. — Это же как-то связано с картиной? Портретом? — Шэнь Цинцю поправил очки и уже смог выпрямиться, тяжело выдохнув. — Оп, а я и забыл уже, да, — Шан Цинхуа зачем-то дергал рукав Мобэя, будто это тот должен был все запомнить и объяснить ему, но упорно молчал. — Сань Лан, так что это? — Се Лянь полностью развернулся к нему и немного наклонил голову, задумчиво еще уперев язык во внутреннюю сторону щеки. Ответ же был так прост. Самому Хуа Чэну это пришло в голову уже тогда, когда он отправлял картину, поэтому он судорожно дописывал подзаголовок, так что он успел и забыть о нем. Но сейчас… Сейчас он видел, что не ошибся. Что то, что он написал, было так верно. Ведь именно это делало его счастливым. Ни какие-то дипломы, ни признание его таланта, ни блестящие перспективы. Совсем другое. Намного важнее. — Единственное, что в этом мире прекрасно, — он помедлил и еще раз обвел взглядом всех присутствующих. — Это улыбка того, кого ты любишь. И в этот момент ему так наивно хотелось, чтобы эти люди, что сидели с ним сейчас за одним столом, были по-настоящему счастливы. Такое простое и сложное желание. Может, так повлияла атмосфера, может, его собственное счастье. А может, та теплая рука, что так бережно сейчас сжала его ладонь. Или эти искристые взгляды и негромкий смех. Быть одному так обременительно. Хуа Чэн рассмеялся бы, если бы услышал такое год назад. И не он один. Одиночество пророчили себе многие, загадывали, но боялись, что это осуществится. Готовились к нему так, что были растеряны, когда к ним подкралось нечто другое. Такое яркое, переливающееся, пламенное, нежное, хрупкое, давящее и окрыляющее. Такое многоликое, такое согревающее. То, что соединило их с еще одной такой близкой душой. И родилось оно так неожиданно, но так просто. Но с этого момента им уже никогда не суждено забыть этот миг. Как и такую простую истину, объединившую их. Ту, что понятна лишь тем, чьи сердца открыты для этого огня. Будь то стоящая до конца дружба, разрывающая и созидающая любовь двоих, теплая, почтительная и смущенная привязанность детей или обволакивающая родительская нежность. Все это было едино. В этом было настоящее счастье и в этом же было великое страдание человека. Истинная красота этого мира в улыбке того, кого ты любишь.