Может быть, нам по пути

Юнги смотрел в отполированный пол, в котором отражался свет ламп. От долгого сидения ноги затекли, и он их почти не чувствовал. Воротничок рубашки натирал шею, в пиджаке было жарко. Он отмечал это все каким-то осколком сознания, а в остальном мозгу поселилась непроглядная, холодная, темная пустота. Отец встал, чтобы поприветствовать пришедших. Его лицо осунулось, под глазами залегли темные болезненные круги, но в целом он оставался таким же бодрым и собранным как всегда. — Ёрин была такой хорошей женщиной, — тихо сказала пожилая дама в маленькой шляпке с вуалью. — Много помогала нашему фонду. Я вам очень сочувствую. — Спасибо вам, — отец коротко поклонился и пожал даме руку. — Она и правда была чудесной. Юнги чувствовал только смертельную усталость и тяжесть во всем теле, как будто его костюм отлили из свинца. Он сжал голову руками, желая оказаться где-нибудь подальше и чтобы все оказалось дурным сном. Запах от дымящейся палочки с благовониями пропитал все небольшое помещение. — Что ты тут делаешь?! — раздался гневный, но приглушенный голос отца. — Ты не должен был приходить. Юнги вздрогнул и поднял глаза. — Успокойся, старик. У входа стоял молодой высокий мужчина с длинными волнистыми волосами, черными с красными подпалинами на кончиках. Он, небрежно сунув руки в карманы брюк, смотрел на отца сверху вниз. — Хён? — удивился Юнги и не узнал своего голоса, таким тихим и слабым тот сделался. — Привет, братишка, — Джону грустно улыбнулся, шагнул к нему и потрепал по волосам. — Как ты? — Ты слышал, что я сказал? — Слышал, — холодно ответил он, — но она все-таки была моей матерью, я имею право попрощаться. Джону прошел вперед, остановился перед маленьким алтарем и глубоко поклонился. Он что-то тихо сказал, чтобы слышать могла только мама. Она ласково улыбалась с фотографии в рамке с двумя черными лентами. — Я велел тебе убраться! — отец схватил Джону за рукав и хотел потащить к выходу, но тот легко оттолкнул его. — Ты здесь никто. Как ты смеешь появляться перед матерью, когда так просто разбил ей сердце?! — Тебе-то откуда знать? У тебя вообще нет сердца! — ощетинился он. — Прекратите! Вы оба! — закричал Юнги, казалось, что от их криков у него взорвется голова. — В конце концов, это же похороны. Мама умерла! Ведите вы себя хотя раз в жизни как люди! Он вскочил на ноги, пошатнулся и, держась за стену, на затекших ногах стремительно заковылял к выходу. Отец и сын проводил его недоуменными взглядами. — Это ты виноват, — буркнул Джону. Только Юнги, морщась, вывалился в коридор, кто-то подхватил его. — Обопрись на меня, — мягко сказал Чимин, Юнги улыбнулся. — Идем, хватит тебе сидеть в этом месте. Он вывел его во внутренний двор похожий на сад камней с карликовыми деревьями и дорожками, засыпанными белыми круглыми камешками. Чимин помог другу сесть на скамейку, Юнги потер ноги, по которым до сих пор разбегались мурашки. — Ты как? — в голосе Чимина слышалось искреннее беспокойство. Он был бледнее обычного, тоже, как и все, в черном костюме и галстуке. — Нормально, — ответил Юнги. Ответил как-то так, что Чимин сразу понял: он совсем не в порядке, измотан, а ссора между старшим братом и отцом окончательно его добила. С тех самых пор, как они покинул гостиничный номер, освещенный лишь голубоватой подсветкой, Юнги впал в какую-то тупую, непробиваемую угрюмость. Он молча спустился на парковку, больше не обращая на Чимина внимания, и пошел вдоль рядов машин. Чимин шел следом, глядя в понуренную спину, и разрывался от непонимания, что ему делать. Он только бессильно сжимал кулаки, оставляя полукруглые следы на ладонях. А Юнги сел в машину и отгородился от него тонированным стеклом. Два часа спустя все стало известно. — Слушай, — Чимин обнял его за плечи, — ты ведь знаешь, что ни в чем не виноват? — Кто если не я? — тихо спросил Юнги. — Только я один и виноват. Все это понимают. — Не обвиняй себя, Юнги, пожалуйста, — Чимин впервые чувствовал такую жгучую жалость и бессилие. Юнги посмотрел в его обеспокоенное, нервное лицо и постарался улыбнуться, губы дрожали, и вышла какая-то жуткая гримаса. — Я постараюсь. Чимин гладил его по плечу. Он вспомнил похороны Сынхена, как стоял в отдалении, не решаясь подойти к столпившимся у могилы бандитам. Он видел маленькую рыдающую женщину, наверное, его мать. У них у всех было право попрощаться с Сынхеном, кроме него. Чимин схватился за штанину, пытаясь скрыть, как дрожат руки. И он был рад сейчас быть с Юнги, потому у него тогда не было никого. — Тот человек, высокий и темноволосый, твой брат? Юнги кивнул. — Вот значит, какой он. — Не думал, что он приедет. Он ушел, как только стал совершеннолетним, на следующий же день исчез. Оставил записку, что он больше не может так жить и чтоб его не искали. Мне тогда было всего шестнадцать. Отчасти отец прав, Джону разбил маме сердце. Она стала другой. Его искали, конечно. Полиция ничем помочь не могла, потому что он не был пропавшим без вести. Частный детектив разыскал его следы на Чеджу, владелец местного отеля сказал, что похожий парень снял номер на неделю, а через пару дней вышел и не вернулся. Деньги могут многое, но его разыскивал детектив, а не Интерпол. — Он просто исчез? На целых два года? Юнги помолчал, снова ощущая, как давит воротничок на шею. Он ослабил галстук и скорее расстегнул первую пуговицу, дышать стало чуть легче. Чимину не хотелось торопить Юнги. Он невольно думал о том, что стал бы делать, если бы это были похороны его мамы. Он старший сын, значит, невольно должен был бы за всем следить. У них ведь никого нет, даже дальних родственников, которые могли бы взять на себя часть забот. Чимин ощутил, как от одной мысли о смерти, у него похолодели руки. — Он прислал открытку, — Чимин вздрогнул, — через год… наверное. Написал, что жив, но не собирается возвращаться. Я говорил тебе, что у меня не слишком близкие отношения с родителями? Но так было не всегда. Мама очень любила Джону, они проводили много времени вместе, а он почему-то всегда брал меня с собой. Она тогда была веселой, смешливой, все время что-то придумывала, и мы скорее походили на друзей, чем на родных. Я благодарен Джону. И думаю, у него были причины уйти. — А отец? Он тоже был другим? — Да, немного, — Юнги усмехнулся, — но он и тогда много работал. Правда, тогда он возлагал свои надежды на Джону, давая, мне больше свободы. А после я стал первым сыном, вместо Джону, о котором он почти не говорил. Я думаю, он и искал-то его только потому, что мама просила. Он ушел и забрал с собой все веселье, она даже улыбаться перестала. Ну по-настоящему. Стала замкнутой, молчаливой… странной. Отец… я думаю, ее поведение угнетало даже его. Юнги оперся локтями на колени, разглядывая мелкие камешки на дорожке, Чимин привалился к его плечу, незаметно смахнув случайную слезинку. Он тщетно искал слова утешения, но они застревали в горле, будто забитом сухой газетой. Тогда Пак просунул руку Юнги под локоть и крепко сжал его ладонь в своей. — Все будет хорошо, — тихо сказал он, — все еще обязательно будет хорошо. Юнги грустно улыбнулся. — Юнги, — Джону подошел неслышно, и Чимин тут же отодвинулся от друга и сконфуженно прочистил горло. — Юнги-я, прости. Я не думал, что так будет. Предполагал, но… в общем, прости. Юнги вздохнул и посмотрел на Чимина, тот понимающе кивнул, незаметно чуть сжал его руку и ушел внутрь. — Ничего, — он поднял глаза на брата, — я все равно рад, что ты вернулся, хён. — Я тоже рад, братишка, здорово снова тебя увидеть. Ты вырос, хотя и не такой высокий, как я, — он самодовольно улыбнулся. — Слушай… Он смутился, как подросток при разговоре о сексе. — А вы с этим парнем давно вместе? — Что? — опешил Юнги, а Джону подмигнул, будто говоря, что от него ничего не скроешь. — О чем ты, хён? Мы просто друзья. — Да-да, сидя здесь вы выглядели совсем как друзья. Наверное, я слишком давно не был в Корее, и теперь друзья ведут себя именно так. — Не понимаю, о чем ты. Джону рассмеялся, а потом будто вспомнив, почему он здесь, посерьезнел. Он расправил манжеты и поправил носовой платок в кармане, потоптался на месте. Солнце блестело на его черных волосах, а от ветра красные кончики трепетали как живое пламя. — Расскажи мне, что случилось? — Ты не знаешь? Джону присел рядом с ним, в его ухе сверкало небольшое золотое колечко. Юнги с удивлением узнал его. — Нет, один друг связался со мной, сказал про похороны, но он не знал… подробностей. Я прилетел так быстро, как только смог. — Мы… мы все были на приеме. После твоего… твоего отъезда, она заболела. Иногда словно выпадала из реальности. Был один из таких дней… — Юнги сглотнул и запрокинул голову, сдерживая слезы. — Я должен был смотреть за ней. Должен был! Он что есть силы ударил себя кулаком по колену. — Брат, — Джону положил ладонь на его кулак. — А дальше… Все банально и просто. Она пошла искать те… она шла, машина ехала. После дождя дорога была скользкой, водитель не справился с управлением. Потом скорая, больница, травма головы. Джону отвернулся, поджав губы. Люди не должны умирать вот так просто, как будто гаснет зажженная спичка. Раз и все! И никогда больше не будет ни улыбки, ни ясных, чистых глаз, ни летящего подола голубого платья, ни смеха. Есть только прах в маленькой урне, фотография с траурной ленточкой да полочка в колумбарии рядом с чужими людьми. Какое страшное слово — никогда. Никогда больше не увидимся. Никогда больше не услышать ни совета, ни упрека. Словно зияющая вечная пустота на том месте, где был человек, где была нежность, где была любовь. Джону встал и отошел к пруду, Юнги видел, как он прижимает ладонь к лицу. Он потер грудь рукой, будто это могло унять боль. Ничего не прошло. Скорее наоборот, будто кто-то давил и давил на открытую рану, заставляя только свернувшуюся кровь вновь выступить. — Я не справился, хен. Не уберег ее. Джону был бледен и хмур, но, похоже, сумел справиться с собой. Его глаза покраснели и слегка опухли, но он все еще оставался таким же красивым. — Не бери всю вину на себя, Юнги-я. Меня не было рядом… и отца тоже… — Джону ободряюще похлопал его по плечу. — Идем, нам лучше вернуться. — Я не хочу видеть папу, — буркнул Юнги, от прикосновения по телу пошла какая-то ломота, будто его ударили. — И не увидишь, он ушел на работу, — это было сказано с умыслом, но Джону даже себе бы в это не признался. — Идем, приехала бабушка Сон. Нам нужно ее встретить. Больше ведь некому. Юнги поднялся и вдруг задрожал, как осиновый лист. Его колотило изнутри. — Господи, она правда умерла… — слезы полились из глаз Юнги. — Умерла, понимаешь? Ее нет! — Да, понимаю, — Джону крепко обнял его, прижал к плечу. — Понимаю, малыш. Он не называл его так с младшей школы, с тех пор, как помогал разбираться с хулиганами или уроками. И теперь, совсем как в детстве, Джону гладил его по голове и негромко говорил какие-то утешительные слова. Юнги рыдал, трясся и подвывал, как напуганный щенок. Собака не ждет, что ее ударят, ластится к рукам, и от того только громче скулит, когда жизнь бьет прямо по впалым ребрам. Они вернулись домой, когда уже стемнело. Джону собирался ночевать в гостинице, но Юнги настоял, что этот дом и его тоже и неважно, что скажет отец. Приятно было наконец стащить с себя уже изрядно измятый костюм, скинуть его на пол, как змея сбрасывает старую кожу, и оставить этот тяжелый, долгий день позади. — Здесь почти ничего не изменилось, — сказал Джону, когда Юнги вновь появился в гостиной. Он тоже избавился от пиджака и закатал рукава рубашки. — Я был в своей старой комнате, думал, отец сжег мои вещи. Но оказалось все на месте, даже дурацкие постеры. — Он, наверное, так бы и сделал, да мама не позволила, — Юнги уселся рядом с ним на белый широкий, как аэродром, диван. — Она запирала твою комнату. Зря ты не давал о себе знать, она очень скучала. — Только два года прошло, я думал, что у меня еще есть время. Они оба замолчали. Всегда кажется, что еще очень-очень много времени впереди, что еще можно что-то успеть. Есть еще минуты и часы, чтобы что-то рассказать, чтобы порадовать, чтобы вернуться. Джону вздохнул и уставился на пустую стену над камином, раньше там висели их фотографии. Он был на всех, скорее всего, поэтому отец их снял. Джону посмотрел на брата. Когда он сбегал, тот был сопливым подростком. Таким худым, что все футболки болтались на тощей груди, а в непомерно широких штанах можно было спрятать еще троих, как он. Мама водила их в парк, даже когда Джону было уже семнадцать. Он и мама веселились, а Юнги таскался за ними будто собака на привязи. Они держались за руки и забывали о нем, а Юнги шел позади, ел мороженое и сиял лишь о того, что ему позволили быть с ними. Джону ощутил волну старых чувств. Он вспомнил мамину улыбку, ее длинные волосы. В том легком летнем платье она казалась такой молодой, что их принимали за парочку. — Она не должна была уйти вот так, — Джону покачал головой, будто еще не веря, что мамы нет. — Даже не успела состариться. Я думал, что успею еще вернуться, увидеть ее, когда… Юнги молчал. Больше всего сейчас хотелось рассказать, как они жили без него, что мама и так была почти мертва. Сказать ему, как она плакала, как не спала ночами, думая, что старшего сына больше нет в живых. Как одно время она отказывалась есть, как только сидела, глядя в окно на дорогу и ждала, ждала, что он вернется. Ей хотелось заметить его обязательно первой, чтобы сначала на дороге, а потом сразу кинуться к двери. Но видя его таким разбитым и потерянным, он не мог открыть рот и добить его. Он все еще любил своего старшего брата. Того, кто покупал ему мороженое, заступался в драке, и все же относился как к равному. До побега он никогда не чувствовал себя одиноким, потому что у него был хён. — Скажи, — Джону нужно было отвлечь, — где ты был все это время? После Чеджу. — Знаешь, про Чеджу? — он и правда оторвался от горестного созерцания ковра и самокопания. — Папин детектив проследил твой путь до острова, а дальше не смог. И кстати, почему ты ушел? — Женщина, — ответил Джону и грустно улыбнулся, словно ответ был и так очевиден. Юнги удивленно вскинул брови. — У тебя кто-то был? — Ну, — замялся хён, — слушай, не буду тебе врать. Была одна женщина, с которой я познакомился еще здесь, в Сеуле. Мы договорились, что я своими силами доберусь до Чеджу, а там она меня встретит и поможет. Она чуть опоздала, пришлось пару дней перекантоваться в отеле. — Что за женщина? — Очень богатая женщина, старше, одинокая. — Ты хочешь сказать… — недоверчиво начал Юнги. — Подожди, ты был… — Не стесняйся, это не самая плохая работа. К тому же я не был мальчиком по вызову. Все немного сложнее. Ей не нужен был секс, ей нужен был друг и любовь. У нее был свой курорт в Альпах, там я и жил. — Не может быть. — Она много работала, я подрабатывал инструктором по лыжам, — Юнги открыл рот, — ну когда сам научился. Полгода назад она нашла мне замену. Жаль, она и правда мне нравилась. — Просто не верится. — Да, я не был бездомным, почти не путешествовал, меня не похищали, и я не нанимался матросом на пиратское судно. На подъездной дорожке автоматически зажегся свет, машина отца бесшумно заехала в гараж. Юнги поморщился. Остались последние минуты тишины. — Что он делает в моем доме? — как про неодушевленный предмет с порога спросил отец, указывая на хёна. У него был усталый измученный вид. — Это и мой дом тоже, отец. Всего на одну ночь, и Юнги хочет, чтобы я остался. — Твой дом? Что это ты вдруг вспомнил? Зачем тебе быть здесь? Ты отлично обходился без нас два года, чего вдруг сейчас решил вернуться? — холодно осведомился отец, останавливаясь посреди комнаты и грозно глядя на Джону. Тот намеренно развалился на диване, презрительно скривив губы. — Папа, мы можем не ссориться? Хён хотел меня поддержать. Это был трудный день для нас всех. — Мы перестанем ссориться сразу, как этот уйдет. Ты, — он ткнул пальцем в Джону, — убирайся! — Папа! — Помолчи, Юнги. Этому ублюдку не место в моем доме, в доме Ёрин. Ты уже забыл, как она плакала, стоило исчезнуть этому слизняку? Лицо Джону побагровело. — Ни тебе учить меня, что такое хорошо и что такое плохо! Где же ты был сегодня днем? Даже во время маминых похорон тебе нужно было на работу. Что может быть важнее смерти твоей жены? Тебе никогда никто не был нужен, кроме тебя самого. Ты хоть что-нибудь почувствовал из-за ее смерти? Джону походил на ощетинившегося кота, которого облили водой. И кажется, что даже крашенные кончики его волос пылали. — Хватит! — Юнги вскочил с дивана, вставая между отцом и братом. — Мама умерла! Вы что сошли с ума?! Слезы душили его, вставая мерзким скользким комком в горле. Ему казалось, что он задыхается. — Я любил ее, всегда любил! Сильнее, чем кого-либо! И, может, только поэтому еще не вышвырнул твою задницу на улицу. Нужно было сделать это, как только ты родился. Заставить ее оставить тебя в роддоме или отдать каким-нибудь родственникам, всем нам было бы лучше без тебя. Да, у Ёрин слишком мягкое сердце. Если бы не она… — Конечно! Если бы не мама ты и дня меня не вытерпел! Как только она терпела тебя?! — Я любил ее, ясно? Любил так сильно, что даже мог выносить тебя. Только из-за нее ты столько лет мог жить за мой счет. Но теперь я не намерен терпеть твое присутствие. — Придется все-таки чуть-чуть потерпеть… — И хорошо, что ты сбежал. Не нужно было придумывать, почему я отдаю все в руки младшего сына. У меня уже есть наследник, ты мне не нужен. — Естественно, ведь он твой сын, а я нет! В этом все и дело! — заорал Джону, наскакивая на отца. — Скажи уже это! Скажи, как сильно ты меня презираешь! Как сильно ненавидишь! — Так ты знаешь?! — Папа, о чем вы?! — Юнги повернулся к брату. — Хён? Он переводил взгляд с одного на другого, но они были слишком увлечены своей перепалкой, чтобы еще обращать внимание на него. — Конечно! Мама давно сказала мне. Ей нравилось, что я похож на него, а не на тебя. Она смеялась, рассказывая мне об этом, ясно тебе, старик? Не понимаю, как так вышло, что ты согласился жениться на ней. — Я любил ее, мне было все равно, что она перед свадьбой… у нее случился короткий… срыв. Тот человек все равно ей не подходил. — Она любила его, — неприязненно ответил Джону. — Любила его, а не тебя. Всю жизнь она помнила о нем, она рассказывала мне о нем. Говорила, у меня его лицо. — Он был неудачником, как ты. Да, она видела его в тебе, нищий художник без амбиций и без целей в жизни. Вырос весь в папочку, да, Джону? — Заткнись! Джону шагнул вперед, на целую голову возвышаясь над отцом, его лицо выражало смесь злости и презрения. Юнги в отчаянии воскликнул: — Папа, пожалуйста! Сегодня ведь похороны. Мама не хотела бы, чтобы вы поубивали друг друга. О чем вы вообще? Выходит, отец вовсе и не отец для Джону. У мамы был роман с другим человеком, и она была беременна, когда выходила замуж. Юнги схватился за голову и присел прямо на кофейный столик. — Юнги, не будь дураком. Он ведь бросил не только Ёрин, но и тебя! Когда уходил, он не думал ни о тебе, ни о матери. Эгоистичный ублюдок. Ты думаешь, он здесь из-за похорон? Как бы ни так, стервятник почуял запах денег. Ваша мама, не смотря на все мои уговоры, оставила ему половину своих денег. После оглашения завещания ты смоешься? Так ведь? — Хён? — он взглянул на брата, ожидая, что тот будет отрицать обвинения. Джону промолчал. — Хён, серьезно, ты ведь приехал ради мамы? — Что и требовалось доказать, — отец гордо вскинул подбородок, скрестив руки на груди. — Ему и дела нет ни до тебя, ни до матери. Эгоист хочет побыстрее заграбастать все деньги и больше никогда не появляться в наших жизнях. Ему наплевать на всех, кроме самого себя. Наплел тебе сказок, а ты и уши развесил. — Хён! — воскликнул Юнги, настойчиво дергая брата за рукав. — Ты что ничего не скажешь? Это ведь неправда, так? Джону посмотрел на него с досадой. — Я же сказал, меня вышвырнули полгода назад. Мне нужны эти деньги. — Я не верю, — пролепетал Юнги, отступая. Он смотрел на них и не видел людей, а только двух животных, которые готовы порвать друг друга. — Сегодня ведь похороны… Отец опустился в кресло и устало закрыл глаза. — Мамы больше нет, а вы только и можете, что кричать друг на друга. Что с вами? Джону отвернулся и отошел к окну, давно стемнело, и как бы он ни старался, все равно ничего не увидел бы там кроме черноты. — Меня от вас воротит, и от всего этого у меня просто голова сейчас взорвется, — Юнги направился к выходу. — Я ухожу и надеюсь, что когда вернусь здесь не будет двух трупов. И одного тоже, ясно? Надев тонкое весеннее пальто прямо на пижаму и сунув ноги в кроссовки, Юнги вышел на улицу. У него было не так много вариантов куда пойти, поэтому он вынул телефон. — Привет. Спишь? Нет? Я сейчас приеду. Нет…да, кое-что случилось. Слушай, я все расскажу при встрече. Увидимся через… минут пятнадцать. Юнги направился в сторону шоссе, чтобы словить такси. Это заняло больше времени, чем он думал, поэтому он оказался в ресторане только через полчаса. — Я уже начал волноваться, — тихо сказал Чимин, пропуская его внутрь. — Идем наверх. — Выпить есть что-нибудь? — измученно спросил Юнги. Чимин посмотрел на него удивленно, но кивнул. — Иди в мою комнату, я все принесу. Из выпивки оказалась только пара бутылок соджу и что-то под названием «смородиновая водка», которую подарил их ресторану один из клиентов — пилот. Еда была не слишком разнообразной, зато много. — Хочешь поговорить или просто нажремся в сопли? — осведомился Чимин, наполняя его рюмку. — Сначала выпьем, а дальше посмотрим. Юнги выпил и не почувствовал вкуса, только как нечто горячее пробежало через рот по горлу и опустилось в желудок. Он прислонился затылком стене, бессмысленно глядя на вышитую картинку на стене. Чимин сунул ему в руку чашку с рисом и горкой кимчи сверху. — Ешь, — велел он, — а то быстро отрубишься. — Все из-за отца… или из-за брата, честно говоря, я не знаю, — Юнги досадливо вернул чашку на стол. — Они снова ссорились? — он услышал в тоне Чимина сочувствие, и даже это сейчас вызывало раздражение. Ему не нужна ничья жалость. Он прикрыл глаза, болевшие от напряжения и яркого света, рукой и услышал, как щелкнул выключатель. Чимин похоже мог понимать его без слов, комната погрузилась в полумрак, только в углу мягко горел ночник в форме домика для гнома. Они выпили еще и еще, до тех пор пока комната слегка не поплыла перед глазами. — Мы с братом были близки с самого детства, несмотря на разницу в возрасте. Он присматривал за мной и долгое время был самым близким другом. В начальной школе у меня вообще не было друзей, был только брат и его друзья. А потом… он исчез. Юнги стянул с пальца серебряное колечко и кинул на стол. Кольцо покатилось по столешнице и, тихо звякнув, наткнулось на стакан. — Его подарок, перед самым уходом хён отдал мне его. Сказал, что это символ нашей дружбы, что он не просто мой брат, но и друг тоже. У него золотое кольцо в ухе. Сегодня утром я был так рад увидеть, что он до сих пор его носит. Вранье! Я думал, у него были свои причины уйти. Может, из-за отца, который требовал и требовал, а брат совсем не хотел ответственности и обязанностей наследника. Он не мог все это больше терпеть… А теперь мне начинает казаться, что он трус, который бросил нас. Не только меня, но и маму. Прежде всего, маму. Юнги запрокинул голову, чтобы не дать слезам выкатиться из глаз. — Сегодня, — он сглотнул, слезы мешали говорить, — я узнал, что мой брат не совсем мой брат. — О чем ты? — Мама уже была беременна, когда выходила за отца. И я… — он покачал головой, — я не знаю, что думать. Отец заботился (может, без особой любви, но все же) о ребенке, который, как он знал, ему неродной. Каково ему было смотреть на доказательство того, что невеста не была ему верна? Все эти годы делать вид, что Джону-хён его наследник? Отец не самый любящий и понимающий человек на свете, но он никогда не бил нас и не ругал понапрасну. Что, если он сказал сегодня правду? — Что он сказал? — похоже, Юнги забыл о Чимине, тому стало сложно улавливать, о чем идет речь. Они выпили еще по одной. — Мамино наследство, для брата и для меня. Когда она выходила замуж, дедушка отдал за нее приданое. Деньги эти отцу были не нужны, он и тогда был состоятельным человеком, и они лежали в банке все это время. Отец сказал, что хён вернулся только ради этих денег. Что ему наплевать на смерть мамы, на то, как сильно ранил ее его побег. Что если он, и правда, не думал о нас ни разу с тех пор, как ушел? — А что, если нет? Ты не можешь знать наверняка. Ты не можешь знать, как он жил все это время, о чем думал. — Ты прав, но… — он посмотрел на Чимина, кусая губы, словно физическая боль могла помочь, — но теперь мне кажется, что все вокруг только и делали, что врали. Мама, папа, … брат. Что это за семья такая, где все друг другу лгут? Он положил руки на стол и лег на них, закрыв глаза. Чимин нерешительно коснулся его волос, пальцы пробежали по мягким прядям. — Мне не нужна такая семья, я так не хочу. Мы не были семьей из рекламы, где все улыбаются и ходят на пикники, играют с собакой и каждый вечер смотрят вместе фильмы. Но… — Я понимаю. — Нет, твоя семья совсем другая. — Юнги, мой отец умер. Мы живем в бедном квартале, из доходов только ресторан, где вынуждены работать мама и Сумин. Ни у нее, ни у меня нет возможности пойти в университет и выбраться отсюда. Да, мы поддерживаем друг друга, пока можем. Но как долго мы еще сможем терпеть? — И все-таки я завидую. — Я уверен твой отец все эти годы любил твою маму, иначе бы не принял ее с ребенком от другого мужчины. К тому же он любит тебя, ведь ты его сын. И твой брат вернулся, хотя мог просто дождаться, пока адвокат разыщет его и передаст часть наследства. И я уверен… Он замолчал на полуслове, Юнги посмотрел на Чимина и поймал его ладонь. Их пальцы медленно переплелись, Юнги протянул руку и погладил его по щеке. Чимин замер, его рот чуть приоткрылся. Мин вдруг перегнулся через стол и быстро и мокро поцеловал его. Без барабанов, без томительно тянущихся секунд, без «объявления войны». Чимин дернулся, но не отстранился. Он ждал этого с самой первой встречи, стоило ему увидеть Юнги. Он еще тогда, в сентябре, понял, что это его парень. Чимин подался вперед, обнимая Мина за шею, прижимаясь к его груди. А тот вдруг заморгал часто-часто, как рыба, выброшенная на берег, и отскочил. — Кажется, мне пора, — Юнги странно всплеснул руками и ринулся вон из комнаты, Чимин замер на пару секунд и побежал за ним. — Ты куда? — он догнал его уже на выходе из ресторана. — Ночь на дворе, куда ты идешь? Он схватил Юнги за руку и развернул к себе, того повело в сторону, и Чимин поддержал его, чтобы они оба не упали. — Прости, кажется, я напился. Я не должен был… — Вот именно. Идем обратно, тебе нужно поспать. Если захочешь, мы завтра это обсудим или забудем об этом. Юнги вдруг обнял его, и Чимин с удивление понял, что тот плачет, как ребенок рыдает навзрыд, громко всхлипывая и трясясь всем телом. Пальцы Юнги скребли по его спине, а Чимин только тихо его успокаивал и гладил по голове, похлопывал плечам. — Ничего, ничего. Все пройдет.