Может быть, нам по пути

Юнги вернулся под утро и, остановившись в холле, прислушался: в доме царила тишина. Ни полиции, ни криков, ни пятен крови на полу, уже не так плохо. Он нашел Джону на террасе во внутреннем дворе, тот читал газету и неторопливо завтракал. — Доброе утро, — поприветствовал он миролюбиво. — Отец уже уехал, я сказал ему, что видел, как ты вчера вернулся. — Спасибо, — прохладно откликнулся Юнги. — Хотя ты и не обязан был. — Садись, позавтракай, — Джону отложил газету, налил ему кофе в маленькую чашку и намазал маслом рогалик. Юнги, выскользнувший из дома Чимина тайно, не смог отказаться. Он молча проглотил все до крошки и стал искать истину на дне чашки кофе, стараясь не смотреть на брата, который безмятежно продолжил читать газету. Изредка Джону бросал на него незаметные взгляды, думая о том, как бы начать разговор, но Юнги начал первым. — Хён, — он помедлил, — это правда: ты вернулся не ради похорон? Ты вовсе не думал о маме? Даже не задумывался о том, чтобы вернуться? — Как теперь уж разница? — пожал плечами Джону. — Мамы нет, и никакие мои слова не вернут ее. — А деньги? — Деньги — это хорошо, без них никак. — Не прикидывайся, хён, ты знаешь, о чем я. Ты вернулся ради маминого наследства? — Как уже сказал, сейчас это не имеет никакого значения. — Имеет! — вспылил Юнги. — Это имеет огромное значение. Скажи мне: да или нет? Ты вернулся только из-за денег? — Чего ты хочешь от меня, Юнги? Откуда ты можешь знать, солгу я или скажу правду? — Просто скажи! — он вскочил, задел стол — чашки покатились и упали на каменную дорожку. Осколки разлетелись, темные лужи кофе расплылись уродливыми кляксами. — Не хочу, — Джону посмотрел на свои белые брюки все в коричневых каплях. — Может, еще хочешь, чтобы я отказался от наследства и пожертвовал все деньги на благотворительность, тогда ты перестанешь во мне сомневаться? Но ее это не вернет, как и все мои слова, независимо от того, правдивы они или нет. — Я просто хочу услышать, что ты не такая расчетливая сволочь, как говорит отец! Почему ты не хочешь мне сказать, что вернулся попрощаться с ней? — Если тебе от этого легче, — он грустно улыбнулся. — Я приехал ради ее похорон, все это время я скучал по ней, но не позволял себе вернуться, потому что должен был дать дорогу настоящему наследнику, а не кукушонку. — Хён… — Юнги только сейчас заметил, что стоит, и упал обратно на стул. — Тебе лучше? Джону незаметно сглотнул, младший брат ни за что не должен узнать, почему на самом деле он уехал и почему не возвращался. Мама ведь и правда видела в нем его отца. Когда Джону понял это, под ее взглядом ему часто становилось неловко. Кажется, иногда мама просто не могла сдержать себя и касалась его лица, шеи, плеч, вздыхала так тяжко. Она думала, он не знает. Но ее настоящие чувства проскальзывали во всем: в ее улыбке, в ее взглядах, брошенных украдкой, в якобы случайных прикосновениях, в ее нежном, ласковом голосе. А потом был день перед его совершеннолетием, когда они остались одни впервые за долгое время, ведь он почти избегал ее. И он скрыл ото всех, что произошло, и предпочел трусливо сбежать… — Нет, — ответил Юнги, о котором он уже успел позабыть. — Мне совсем не лучше. Я знал, что у нас не образцовая семья, но не думал, что мы настолько жалкие. — Да, мы жалкие. Поэтому мне стоит снова уехать, — он вздохнул. — Возможно, вам двоим будет легче ужиться без меня. — Уехать? — вяло удивился Юнги, крутя в руках пустой стакан и вовсе не глядя на брата. В его мыслях царил сплошной бардак, даже эмоции путались, словно внутри завертелся сумасшедший коктейль из несовместимых ингредиентов. Слишком много событий за последнее время. Он почти забыл, чем начался вчерашний день. — Да. Я, наверное, зря вернулся, — он прищурился от яркого солнца. — Я приехал не ссориться, мне совсем не интересно снова бодаться с отцом. Поэтому, если сможешь однажды простить меня (хотя Бог свидетель, я не знаю, в чем виноват), если захочешь увидеться или если тебе понадобится помощь, позвони мне. Я больше не буду прятаться. Джону написал на салфетке свой номер и отдал ее брату. — Не потеряй, братишка. — И все? Ты вот так уйдешь? — А что еще остается? При следующей встрече отец, вероятно, захочет меня придушить. Не отец… — одернул он сам себя. — Господин Мин. Джону направился ко входу в дом, оставив опешившего Юнги в одиночестве, но обернулся на пороге: — Не суди нас строго, «ведь тебе совсем необязательно знать, что сделала наша мать», — мысленно добавил он. Он ушел, и это словно бы вернуло жизнь в привычное русло. Нужно было снова заниматься привычными делами, потому что жизни нет дела до вашей скорби. Она течет вперед неумолимо и не останавливается, даже если очень хочется, даже если очень просишь. Можно замереть самому, но время побежит вперед, оставив тебя позади. Юнги продолжал готовиться к выпускным экзаменам, гоня от себя мысли о том, что же будет дальше. Станет ли он послушным наследником отца? Или может, станет сопротивляться? И поговорить было не с кем. Раньше он пошел бы с этим к Чимину, но не теперь. После того злосчастного поцелуя, Юнги старательно избегал друга. Он сам себе удивлялся. Что его только дернуло? Он не мог смотреть на Чимина без ощущения неловкости или стеснения. Чимин вроде бы вел себя по-старому, как будто ничего не было, но нет-нет и Юнги ловил на себе его взгляд, полный то ли тоски, то ли надежды. Но заметив, что на него смотрят, Чимин тут же отворачивался. Время шло, и вся ситуация, похожая на мыльный пузырь, все растягивалась и растягивалась, раздуваясь все сильнее, и грозила вот-вот лопнуть. Стало совсем плохо, когда однажды с утра на привычное приветствие Чимин огрызнулся и не глядел на него до конца дня. Он просто лежал на парте, положив голову на руки, и пялился в окно. Над ними неумолимо зависла угроза экзаменов, с каждым днем обстановка в классе становилась все напряженнее, все как будто пребывали на грани нервного срыва. Никто больше не шутил, не дурачился, говорили только о подготовке к экзаменам или о новых учебниках и пособиях. А Юнги чаще всего только делал вид, что что-то учит, он бесцельно пялился в тетрадь, но не видел ни слов, ни цифр. Солнце клонилось к закату, окрашивая класс в розоватые и золотистые цвета, когда одноклассники засобирались домой, Юнги тоже очнулся и стал кидать тетради в сумку. Чимин бросил на него мрачный взгляд, от которого у Мина похолодела спина, и вышел. — Эй, — Намджун неожиданно похлопал его по плечу, класс уже опустел. — Я… я хотел сказать, что сочувствую насчет твоей мамы… да… — Спасибо, — тихо ответил Юнги. Они почти не говорили с того случая на мосту, хотя раньше так много времени проводили вместе. Намджун был его другом, сколько он себя помнил, с самого детского сада. Они, считай, выросли в одной песочнице. Но в какой-то момент что-то надломилось. Намджун присел напротив него, подперев голову кулаком. — В последнее время все шло как-то не так, да? Я жалею, что тогда сорвался. — Ничего, мы были пьяны. И еще Джин со своей ревностью. Хорошо, что так и не дошло до серьезной драки. — Я завелся не только из-за Сокджина, а из-за того, что ты нам соврал. — О чем ты? — удивился Юнги и посмотрел на Намджуна, который отвел глаза, сосредоточенно разглядывая парту. — Ты сказал, что ходишь на курсы при университете. Но я однажды ждал тебя после занятий и увидел: ты ушел с Чимином. Я не знаю, почему просто не спросил, в чем дело, а проследил за вами. Ты, наверное, думал, что никто не знает про него и тебя? — Что? — Юнги сглотнул, вспоминая намеки старшего брата. — Про твою работу. Зачем тебе это? Юнги и сам давно думал о том, почему он выбрал работу в ресторане, ведь можно было сбежать из дома миллионом других способов. Ему нравилось не только проводить время с Чимином и его семьей, его радовала сама обстановка семейственности, душевности маленького ресторана, где все друг друга знают и понимают. — Знаешь, я… даже не знаю. Возможно, просто поздний период бунтарства. — Или ты просто хочешь быть рядом с ним. — Что? — Юнги, — Намджун понимающе улыбнулся. — Ты забыл, что мы дружим всю жизнь? Я ведь не слепой, я понял все давным-давно. — Ты не говорил… — растерянно отозвался Юнги. Намджун пожал плечами: — Ну и ты мне не говорил. Это твое дело. Ты не обязан все рассказывать, а я не должен лезть тебе в душу. Так ты устроился туда ради него? — Нет, не думаю. Я… Он представил лицо Чимина, его широкую улыбку, серые волосы, которые он вечно зачесывает назад пятерней, как он смеялся над шутками постоянных посетителей, одновременно ловко и быстро убирая со столов грязную посуду, или вдруг смотрел пристально и так, будто знает о жизни все. Сердце отозвалось болью и радостью. — Мы друзья. Чимин бессильно сжал руки в кулаки, не слышно стоя за дверью. Он задержался, чтобы поговорить с Юнги, когда все уйдут. Он закусил губу, чтобы ненароком не выдать себя каким-то звуком. — Значит, друзья? — Да, у меня нет никаких других чувств к Чимину. Намджун спешил на дополнительные занятия, поэтому Юнги, в одиночестве и совсем не торопясь, направился домой, намереваясь снова заглянуть в тот музыкальный магазин. Он уже выходил в ворота школы, когда его окликнули. — Может, прекратишь бегать от меня? — Юнги вздрогнул — в тени, скрестив руки на груди и привалившись спиной к ограде, стоял Чимин. — Бегать? Это ты меня игнорируешь! — он подумал, что нападать лучше, чем защищаться. — А какой смысл мне с тобой говорить, если ты не скажешь ничего, кроме «привет»? — раздраженно откликнулся Пак и, отлипнув от стены, подошел к Юнги почти вплотную. — Слушай, я знаю, что тебе было паршиво последнее время. Но это не значит, что нужно послать меня подальше и замкнуться в себе. — Я не понимаю, о чем ты, — прикинулся дураком Юнги. Чимин смотрел на него в упор, как будто пытался проникнуть в его мысли. Мин повел плечами, под взглядом ему сделалось неуютно. — Конечно, — саркастично протянул Чимин. — Не знаю, сколько еще ты будешь прятаться от себя самого, но не вмешивай меня, ясно? — Я действительно не понимаю, о чем ты говоришь. Мне сейчас совсем ни о чем не хочется говорить. Правда. Замнем, ладно? Юнги устало вздохнул, но Чимин гордо вскинул подбородок, взбрыкивая, как норовистая лошадь. — Тебе все-таки придется меня послушать. Уж извини, что такой ничтожный человек отнимает твое время. Но это не займет много времени и ни к чему тебя не принудит, — Чимин облизал сухие бледные губы. — Я… я слышал, что ты сказал Намджуну. Юнги вскинул брови, на его лице промелькнуло возмущение. — Похоже, я получил отказ, даже не признавшись, — горько продолжал Пак. — Но я хочу, чтобы ты мне в лицо сказал, что… что ничего ко мне не чувствуешь. Что я просто все себе придумал. — Это можно считать признанием? — осторожно спросил Юнги. Чимин помедлил, глядя себе под ноги, потер переносицу. Красные пятна неровным узором покрыли его лицо и шею. — Да, — выдохнул он, наконец. — Кажется, так. Я знаю, что чувствую, даже если тебе все равно, даже если тебе это не нравится, и ты скажешь, что хочешь быть просто друзьями. С первой встречи, с первой твоей гадости. — Прости… — Не говори так. Я же знаю, что ты чувствуешь то же самое. Тот поцелуй не был случайностью или ошибкой. Почему?! — в отчаянии воскликнул Чимин, толкая его в плечо. — Зачем ты обманываешь меня? — Ты ошибаешься, — холодно ответил Юнги, ему надоело упорство Чимина и вся эта театральная сцена. — Ты врешь! — Думай, что хочешь. — Ну и черт с тобой! Можешь прятаться сколько угодно. Мне все равно. Мне не страшно признаться. Ты просто трус, Мин Юнги! А я ненавижу трусость. — Не в чем тут признаваться! — в ответ заорал Юнги, выходя из себя. Чимин фыркнул и пошел прочь. — Чего ты хочешь от меня?! Стой! Чимин обернулся и на ходу показал Юнги неприличный жест. Пару недель Юнги и Чимин провели в состоянии «холодной войны». Юнги уверен был, что Чимину просто стоит перестать строить из себя обиженную сторону и забыть обо всем. В конце концов, они так хорошо дружили, тогда зачем что-то усложнять? Любовь — слишком ненадежная штука, чтобы поставить на нее все. Разве не безопаснее оставаться в тихой гавани просто дружбы, где нет ни боли, ни сомнений, ни ревности? У Юнги (да и у Чимина тоже) уже был шанс убедиться, что любовь приносит только боль. Счастье — это краткий промежуток от одной боли до другой, передышка, заставляющая нас верить, что может длиться вечно, но это всего лишь иллюзия. Надежда на счастье очень сильная мотивация, которая раз за разом заставляет вставать на одни и те же грабли. Каждый раз ты думаешь, что нашел то, что нужно, но вновь обжигаешься. Юнги хорошо усвоил этот закон. За несколько недель до промежуточных экзаменов Чимин пропал, в этом не было ничего нового, время от времени он пропускал занятия. Но когда день превратился в неделю, а неделя — в месяц, то Юнги еле сдерживался, чтобы не пойти к нему домой. Прошли экзамены, пришел Новый год, а вместе с ним и зимние каникулы, наступила долгожданная передышка. Юнги сдался. В ресторане все было по-прежнему: запахи с кухни, гомон посетителей, Сумин ловко сновала между столиков, приветливо улыбаясь всем и каждому, как будто именно он ее любимый гость. — Юнги, — она помахала ему. — Что ты тут делаешь? — Я… — он замешкался. — Я пришел из-за Чимина. — А что с ним? Он тебе звонил? Что-то случилось? — Сумин засыпала его вопросами. — Нет-нет, — Юнги замахал руками, испугавшись ее напора. Похоже, она была не в курсе их ссоры. — Я хотел узнать, где он? Сумин нахмурилась: — Ты не знаешь? — Нет, я не знаю. Мы сильно поссорились несколько недель назад. И он не ходит в школу… я стал беспокоиться… — Чимин уехал. Он заранее сдал экзамены. У нас все равно нет денег на университет, так что он уехал. — Куда?! Скажи мне, куда он уехал! — Если бы я знала, — пожала плечами она. — В любом случае ему уже девятнадцать, если Чимин не хочет возвращаться домой, то это его право. Ни я, ни мама не можем заставлять его. У него есть возможность выбрать, что он хочет. — Он звонит? — глядя в пол и ощущая на плечах огромную тяжесть, спросил Юнги. — Иногда. Я передам, что ты его искал. — Нет, это не важно, — вздохнул Юнги и пошел к выходу. Он обернулся на пороге. — Скажи ему… скажи, что я надеюсь, что у него все будет хорошо. Юнги прохрустел по тонкому снежному покрову и вошел в дом. Бредя от станции метро до дома, он продолжал думать о Чимине. Охана — значит «семья»… От семьи Юнги почти никого не осталось, а теперь и Чимин ушел, ничего не сказав, не пожелав тащить за собой проблемы Юнги. Мин не мог винить его за то, что тот не хочет нести этот мешок со старым, ненужным, грязным тряпьем. В конце концов, если они всего лишь друзья, то Чимин может выбирать свою судьбу, не оглядываясь на Юнги. Юнги привалился к вешалке с верхней одеждой и тихо заплакал. Слезы капали на отцовский шарф, скатывались по шерстяной поверхности. Внутри все разрывалось от жалости к себе. Ну почему? Почему он промолчал? Если Чимин хотел услышать клятвы в вечной любви, стоило подыграть ему в этом! Но ему было страшно. Как всегда Юнги слишком берег свое сердце. С его ботинок натекла грязная лужа на плитку. Куртка на плечах казалась такой тяжелой, что он сбросил ее прямо на пол. Следом с громким разноголосым стуком учебников, ручек и тетрадей упал рюкзак. — Юнги, это ты? — послышался голос папы из кабинета. — Зайди ко мне… пожалуйста. Юнги помедлил глядя на полоску света на полу в дальнем конце холла. Он уже очень давно не входил в кабинет отца. Обычно дверь туда была плотно заперта, что означало одно: папу нельзя беспокоить, папа работает. Он вытер влагу со щек и вошел внутрь. Отец сидел за письменным столом в окружении в беспорядке раскиданных бумаг. На белых листах лежала хромированная ручка Кросс, которая очень нравилась отцу. Она лежала так, словно он писал, писал и вдруг смертельно устал, и он отбросил ее с ненавистью, как причину всей этой нескончаемой усталости. — Сядь, — он кивнул на тяжелое кресло с деревянными подлокотниками и бархатным зеленым сидением. Юнги опустился на него, как на электрический стул. — Я хотел с тобой поговорить о… обо всем, что случилось за последнее время. Знаю, это было тяжело для тебя. Папа вдруг поднялся, обошел стол и присел на его край. Юнги опустил глаза, их колени почти соприкасались. — Сын, я знаю, что иногда слишком сильно на тебя давлю. Но пойми, что у меня не осталось никого, кроме тебя. — Папа, — начал Юнги, но тот жестом его остановил. — Твой дед основал нашу компанию, он вложил в нее все силы, все средства. Он буквально сгорел на работе. И поэтому у меня не было выбора, когда пришло время. Я должен был встать у руля. И последние двадцать лет я думал, что передам бразды правления твоему старшему брату. — Ты правда хотел отдать компанию Джону? Отец помолчал. У него было серое от усталости лицо, красные от разорванных капилляров глаза. Юнги впервые заметил, как он сдал после похорон, будто постарел сразу на десять лет. — Я считал, что он унаследует компанию, как старший сын. Сейчас он может говорить обратное, но вспомни, я никогда не делал между вами различий. Несмотря ни на что я считал его моим сыном. Он девятнадцать лет был моим сыном, а не ублюдком того человека. Так что да, я отдал бы ему семейный бизнес. — Джону подошел бы лучше, чем я, так? — грустно улыбнулся Юнги. — Может быть и так, — серьезно отозвался отец. — А может быть и нет. Теперь мы не узнаем. Есть только ты и я. — Пап, Джону… он… может быть… — Юнги сильно заикался, но ему необходимо было сказать это вслух. Он прикрыл глаза и выпалил. — Может быть, он еще вернется? Может, мы еще можем что-то исправить? — Твой брат ясно дал понять, что не хочет иметь с нами ничего общего. Мин старший потер ладонью сухой морщинистый лоб. Желтый свет настольной лампы изрезал его черты, он выглядел старше своих пятидесяти лет. У него появились новые скорбные борозды около рта и носа. — Ёрин оставила нас одних, — тихо сказал он. — Не думал, что это случится так рано. Несмотря на болезнь она очень помогала мне. Она была… Он замолчал, и Юнги поднял на него испуганный взгляд. В чуть помутневших глазах отца он прочитал глубокую искреннюю скорбь. И Юнги понял, что в тот день не только он потерял маму, но и отец потерял жену. Он потерял женщину, которую любил так сильно, что смог полюбить и ее ребенка. Отец принял Джону в семью без условий, без вопросов. — Мне все тяжелее управляться с компанией одному. Я не хотел бы взваливать на тебя обязанности так рано, но мы одни. Я прошу тебя… — он осторожно положил ладонь на плечо Юнги, и тот, как в детстве, прижался к ней щекой. — Мне не справиться без тебя. Поддержи меня, сын. Прошу, не оставляй меня совсем одного. Юнги закрыл глаза, из-под век выкатились две соленые жгучие слезы. Он закусил губу и кивнул.