Rue

      — Я люблю тебя больше жизни.       — А может, все-таки — «это не любовь, любовь не такая», — она усмехнулась, глядя на меня и цитируя мою незабвенную мантру.       — Забудь, я ненавижу тебя.       Я подхожу к ней, сидящей на скамейке напротив в своей огромной ветровке, под которой, готова поклясться, черная толстовка (она почему-то редко носит футболки, хотя у нее такие красивые руки…) и сажусь рядом вплотную, потому что знаю — она сама и шагу не сделает в мою сторону. Если честно, я готова смотреть на нее вечно и не собираюсь этого скрывать: тяну свои ладони к ее и сплетаю наши пальцы, не отрывая взгляда от бледного лица с невероятно выраженными скулами. Она словно сладость, хочу провести языком от крепкой шеи до несколько оттопыренного уха. Сейчас она не смотрит на меня в ответ, но спустя минуту, не выдержав пристальный взгляд, моя душа повернется и будет также вглядываться в бездну моих глаз. Интересно, куда ты смотришь, когда отрываешься от них?..       Я почти сдерживаю себя, чтобы не запустить пальцы правой руки в ее рыжие вьющиеся волосы, спадающие на плечи. Они так красивы, что мне больно смотреть, особенно когда ты выходишь на солнечный свет, и сама становишься солнышком. В такие моменты мне не нравится замечать, что я хочу, чтобы ты принадлежала только мне.       — Ты знаешь, почему я отталкиваю тебя: я не могу зависеть от кого-то. Это посягательство на мою свободу!       Она закатывает глаза и вздыхает. Я знаю, как сильно та устала от меня. Слышу в голове чужие голоса: «одержимость, привязанность, зависимость». Ладно! Я одержима тобой, привязана к тебе, зависима от тебя, могу я хотя бы не любить тебя?       Молчу, ведь знаю, что ей нет дела до моих сомнений и страданий. Даже если она их выслушивает, то не поверит, ведь я так голословна… И может, окажется права. На самом деле плевать, просто дай мне смотреть на тебя. Темные карие глаза, в которых лишь моя любимая пустота и пара искр от угольков утихшего костра ее чувств. Сухие губы с нетронутыми эмоциями уголками и улыбка в точь точь, как у меня — я хочу, чтобы она дарила ее только мне. Проблемная кожа, что хоть немного показывает: обладательница этого сногсшибательного тела, состоящего сплошь из изгибов и рельефов, еще жива. Ужасно простая одежда и ни одного аксессуара — она моя противоположность, и я хочу придушить ее во сне.       Она никогда об не узнает, но если я буду умирать, то заберу ее с собой. Я не позволю ей жить в этом мире без меня: я — ее проклятие и доведу до могилы, придерживая под локоть. Мои черные брюки тихо шелестят, пока я подхожу к гробу. Она там, словно спит, короткие ресницы и прямые брови обрамляют закрытые вовек глаза, большие ладони лежат на чуть выпирающей груди. Мне приходит воспоминание, как идеально подходили наши руки: разве в этом мире есть еще кто-то с такими одновременно грубыми и милыми ладонями, размером с мои. Теперь они всегда будут холодными и сухими в противоположность тому, что я привыкла. Наверное, это осквернение трупа: но я не волнуюсь об этом и рисую черной ручкой аккуратное сердечко на белом запястье, прячу его под рукавом синей рубашки, которая при жизни, да и сейчас так красиво облегает ее плечи. Я опускаю глаза и заправляю выбившуюся синюю прядь из небольшого хвоста на затылке, прогоняя все наши лучшие моменты. В голову приходит сплошная нежность, которая никогда на самом деле почти не была в наших отношениях: я доверительно кладу голову на плечо и провожу носом по шее, пытаясь уловить ее аромат, но она как, черт возьми, всегда ничем не пахнет; она мягко ловит меня, не давая упасть, и гладит талию, я обвиваю руками ее шею и зарываюсь пальцами в волосы (и почему все всегда сводилось к твоей шее и волосам?). Собираюсь с силами и выкидываю весь этот ненужный комок из чувств, которые хотят поглотить мои внутренности. Я смахиваю невидимые пылинки со своей длинной футболки и наклоняюсь к холодным губам. Легкое прикосновение чуть дольше, чем положено. Это совсем не так, как когда мы сидели на физике, и я просто схватила ее челюсть, впиваясь губами и переплетаясь языком. Я не выпускала ее лицо из рук до последнего, а она не двинулась с места, пока воздух не закончился, и мы не оторвались друг от друга. Это был порыв, я едва ли посмотрела на нее после этого. Хотя в этом, последнем, безмолвном поцелуе осталось больше любви, чем во всех до него. Я больше не боюсь ее власти и могу показать, как сильно люблю носительницу проклятия на самом деле.       Мечтаю, чтобы она заметила, как я одеревенела, погрузившись в фантазию, и спросила что-то вроде: «Все в порядке?» или «Что с тобой?». Но нет, ничего. Тишина и сверчки, звук которых раздается ужасно громко.       — Тебя не раздражает звук сверчков?       — Нет.       — А меня — очень.       Правда, ненавижу этот звук. Ей, конечно, нет дела до таких мелочей. Единственное, что ее раздражает — едва ли я. Мы тихо сидим, я все еще держу ее ладони в своих и рассматриваю родной профиль, облокачиваясь на ногу, что поджала под себя. Мне есть так много, что сказать, но я храню слова в себе, чтобы она не сумела добраться до сути и обесценить меня.       — Повернись ко мне, пожалуйста, и замри. Доверься мне.       Она медленно разворачивается и, недоверчиво глядя, выполняет просьбу. Я последний раз смотрю в ее глаза, на дне которых, если постараться, можно разглядеть чуточку чувств, и кладу холодные ладони ей на скулы. Та морщится, а мне приятно — она такая теплая. Наклоняюсь и на пару мгновений задерживаюсь в сантиметре от ее губ, обдавая их тихим дыханием: выполнит просьбу или подастся вперед? Боится меня испугать, поэтому смирно сидит, хотя я чувствую, как все ее нутро напряглось. Выглядит, как моя месть, но я не отстраняюсь и легко прижимаюсь к ее губам. Как я и думала, спусковой крючок работает, и она захватывает меня, отпустив контроль над собой. Люблю видеть, как в ней просыпается желание.       Я прихожу домой с искусанными губами, больной спиной и грязными волосами. У нее лишь мириады засосов по всему телу и ярких укусов — никогда не пробовала ничего вкуснее.

***

      Слов, которых было бесконечное множество, не осталось. У меня есть только чувства и желание смотреть на нее в каждую свободную минутку. Даже если эта минутка будет агрессивным зажатием в подъезде.       Мне пришлось применить все свое обаяние, чтобы оказаться в этой удивительно чистой парадной. Но я больше ничего ей не скажу, не спрячу истину за словами. Сказать уже в самом деле нечего, и я на безучастную реплику о новом соседе лишь брошу ей в омуты свою боль, продемонстрирую улыбку, полную нежности и смирения, покажу, что я честна и что у меня нет сил играть. Заметит ли она этот жест? Нет, но лифт уже приехал.       Я снова режусь о ее острые скулы, снова прочерчиваю упомрачительные рельефы шеи и смотрю в глаза, которые хотят, чтобы я исчезла. Эти ненавистные глаза стали моим самым любимым местом во всем странном мире.       — Сыграешь Пипа?       Измученный кивок из-подо лба. Она молчит и не демонстрирует эмоций, но я слышу, как в ее голове роются тысячи противоречивых мыслей, сплетаясь в одну — «как же я заебалась». Сигарета в зубах дымится, она не утруждает себя стряхиванием пепла, поэтому тот падает на серые спортивки. Я располагаюсь напротив, скрестив ноги, на небольшой кровати, которая находится в полном беспорядке, потому что я все еще ужасно бессовестна, невинно смотрю на нее в одном белом бюсте и штанах, сидящую на столе и припоминающую, как играть этого чертового «Пипа».       Израненные руки парят над черной гитарой, что лежит на ее твердых бедрах, и собираются сыграть Kiss. Я не отрываю своего взгляда и сижу так тихо, будто меня нет — силюсь делать виноватый вид, но получается не очень. Тру шею и стараюсь не обращать внимания на металлический привкус во рту: губы не перестают кровоточить. Она так красиво игнорирует меня, погруженная в песню. Я слышу этот мелодичный голос и вновь убеждаюсь, что выбора у меня не было. Как удержаться и не схватить ее, как потом удержать?       Между нами призрачная стена, и я разрешаю себе медленно покачиваться, обхватывая колени руками, и бубнить текст ей в унисон (так выглядят сумасшедшие в фильмах, однако после того, что они показали любовью, я им больше не верю), но глаза прикрыть не могу: ей так идет белый. Рыжие волосы спадают завитками на лицо, защищая его от лучей закатного солнца, проникающих через незашторенное окно. Конечно, она не противится его теплу. Я уверена, что здесь какой-то заговор — и в невероятном сиянии волос, и в поющих устах, а особенно в быстром движении ни капли не дрожащей руки, чтобы заправить прядь за ухо. Она играет… играет… играет.       Песня заканчивается, солнце скрывают облака, она одевается в свою глупую выглаженную футболку. Мгновение тает. Я не хочу уходить, иногда мне хочется окольцевать ее, лишь бы никогда больше не покидать эту холодную постель. Моя почти жена аккуратно встает и даже почти не шатается, но не могу сказать того же о себе: я дрожу, словно осиновый лист, и поджимаю пальцы ног. Слежу за каждым ее шагом и всматриваюсь в лицо, чтобы найти в напускном спокойствии желание ударить. Я поднимаю голову, подставляя вторую щеку, и смотрю в глаза, наверное, даже слишком честно, ибо она отводит взгляд и гневно шепчет:       — Не смотри на меня.       Не смотреть не получается, зато я больше не двигаюсь, замерев, как статуя, с поднятым лицом. Кажется, что меня сейчас вырвет собственным сердцем ей в ноги — было бы неплохо. Она изучающе смотрит сверху вниз, а я жду прикосновения руки к щеке. Я жажду удара или поглаживания от моей единственной, словно верная собака. Она долго вглядывается в губы очередной.       — Ты не заживишь их, — произношу тихо и равнодушно, скрывая клыки.       — Я и не пытаюсь.       Я хочу, чтобы она присела на колени и с любовью поцеловала меня, излишне мягко, словно я ее сокровище.       — Ты этого не заслуживаешь.       Она говорит об ударе. И о поцелуе, полном любви.       Хлопает меня по плечу и удаляется. Я морщу нос от неприятных ощущений на теле и в душе. Успеваю заметить, как белый силуэт скрывается на кухне. Я должна идти.       — Я должна идти, да?       — Да-да-да, скорее! — блондинка мягко пихает меня в сторону зала.       Я неуверенно улыбаюсь, но подруга поднимает мне уголки губ и делится уверенностью своих голубых глаз. Замечаю зеркало — я хорошо выгляжу в безразмерной серой рубашке и белых брюках, а синие волосы в длинных косичках не скрывают две рыжие прядки на висках. Ни на секунду больше не задерживаясь, поворачиваюсь и открываю деревянные двери. Первое, что вижу, — десятки глаз с восхищением смотрят в мою сторону, я ступаю на ковер и горделиво поднимаю голову, улыбаясь. Все та же церковь, но вместо гроба вижу ее в белом костюме, ждущую меня. Я больше не могу отвести взгляда и притвориться безучастной: мое лицо озаряется такой счастливой и умиленной улыбкой, а глаза загораются тысячами вспышек, словно мы вновь впервые держимся за руки в кино. Красные лацканы пиджака, укороченные сверкающие штанины и укладка, которую, я вижу, ты растрепала, как только вошла сюда, заправив непослушную прядь за ухо, заставляют мою кровь быстрее течь по венам. Я неспешно подхожу к ней и становлюсь напротив. Она одаривает меня оценивающим взглядом, лукаво улыбаясь одним уголком губ. Я подыгрываю, поднимая бровь, но на самом деле смешиваю счастье и любовь в наших глазах. Ее руки в моих; костюм в блестках, как я и мечтала; а целует она без укуса напоследок.       Дверь подъезда намного тяжелее той — деревянной. Выхожу в свежий воздух сумерек, глядя в телефон. Я открываю соцсеть только за тем, чтобы полюбоваться на привычную надпись и почувствовать себя на своем месте — в черном списке. Вряд ли умниц, в которых влюблены, кидают в чс. Мои надежды тают вслед за мгновениями. Я не сопротивляюсь.       Падаю на зеленую обшарпанную скамейку рядом с ее подъездом и откидываю голову. Я прожигаю взглядом лживых глаз, безумие которых с ресниц стекает на роговицу, темное небо с редкими звездами и закуриваю ментоловую сигарету, сворованную из ее куртки. Луна не показывается, она не одобряет нашу связь, вряд ли бы благословила наш брак — беспокоится за меня. А я со счастливым лицом медленно выдыхаю дым. Тушу о предплечье сигарету и удивляюсь, замечая, что это не сон. Я чувствую боль каждой клеточкой тела, но улыбаюсь, закидывая в рот лимонную конфету из чужого кармана.       — Как дела?       — Как в мечте.

***

      Я всегда считала, что у меня все в порядке. Когда открывала глаза утром и видела потолок совсем иного цвета, нежели вчера; когда по пятьдесят раз на дню представляла, как бьюсь головой о стену и размазываю все мозги; когда влюблялась и переставала любить ее — самое пугающее существо на планете, от которого желудок выворачивает наизнанку и становится так страшно, словно стоишь над пропастью и вглядываешься в бесконечную тьму. Она так ужасна лишь из-за того, как легко можно потерять контроль и свалиться, потеряв себя и свои идеалы. Один шаг. И я в объятиях сплошной тьмы, что дарит манипуляции в обертке любви, а я с открытым ртом беру их и верю, падая все дальше.       Сердце тянет магнитом к приятным на ощупь волосам и грозной фигуре, но оно никогда не возьмет контроль над разумом. Разум твердо уверен — нам туда нельзя, нельзя к ней, нельзя во тьму. Они стоят на ринге: сердце проигрывает, избитое сгибается, держась за перила, но готовое к очередной порции боли. Разум тоже искалечен, ведь любой удар расцветает на нем раной в три раза больше. Я оцениваю очередную битву всего в пару очков, порядком утомленная, тем более пора бежать к ней, а не сидеть здесь и провожать взглядом каждый бесжалостный взмах руки.       — Я не верила, что ты пойдешь провожать меня.       Мои руки немного напряженно теребят рукава рубашки, не занятые вещами, а взгляд блуждает от ее глаз к деревьям вокруг. Мне хочется, чтобы мы вместе остановились и сели на горячий асфальт перед вокзалом. Я бы прижалась своим лбом к ее, положив руки на забинтованные колени (она слишком часто на них падала), и громко выдохнула носом, чувствуя родное тело совсем рядом. Мне так нужна остановка хотя бы на секунду, дабы собраться с мыслями: они разбегаются в панике, когда я стараюсь что-то понять из происходящего вокруг.       — Кто бы тогда все это нес? — спрашивает полуиронично, на самом деле не вникая в мое суждение: слишком поздно, чтобы искать или открывать истину. Поезд скоро подойдет.       Я всучила ей громадный багаж сразу после того, как мы вышли из такси от отеля и поцеловались, словно у нас абсолютно здоровые отношения и любовь: прохожие не услышали запах крови. Теперь же, сидя на вокзале, мы наверняка выглядим даже мило. Я крепко держу ее руку, пока она пьет противный кофе из автомата. Он недостаточно горячий, чтобы сделать по-настоящему больно, если она решит выплеснуть его на меня, поэтому я не волнуюсь. Мы давно утеряли доверие между нами, не успев его толком выстроить, поэтому обе со временем стали приспосабливаться: точить ножи, укреплять щиты, тренировать побег и учиться маскировке, а горячее кофе, как оружие, выглядит внушительнее, чем кажется. Особенно, если закрепить его искалеченным взглядом и белыми сжатыми губами, которые не могут выразить словами всю боль души.       Кажется, она тоже сиротливо думает о близости душ, мирно покачивая бумажный стаканчик и искоса поглядывая на меня. Что-то мысленно решив, она вздыхает и ищет глазами мусорку. Я легко киваю, показывая, куда смотреть. В ответ вижу благодарный взгляд и палец, указывающий на меня, мол, точно. Она, не глядя, быстро выпутывает свою руку, встает и идет в противоположный конец зала. Вся ее одежда нарочито аккуратная и удобная: черная толстовка скрывает фигуру, красные спортивки не мнутся при ходьбе, а кроссовки выглядят просто и не бросаются в глаза. Рыжие волосы разметаются непривычно чистые: я вторглась к ней ванную комнату сегодня утром и толкнула под душ, она сильно разозлилась, но выбора не осталось, и я в последний раз насладилась мокрой крысой, сетующей на свои кудри. Не знаю, как бы помягче сказать, что ее рыжие кудри — лучшее, что я видела в своей жизни.       Я даже не провожаю взглядом ее путь, кладу руку на подлокотник и отворачиваюсь к окну рассматривать поезда — они не очень красивые, зато выглядят значительно, обещая большие перемены. Она скоро возвращается на свое место и сжимает мою ладонь, пристроив свое твердое предплечье под моим. Я настолько вымотана непрекращающимися внутренними боями и чувствами к ней, что мне приходится минуту сидеть, не двигаясь, и осознавать происходящее. Она гладит тыльную сторону моей ладони большим пальцем и смотрит в ту же сторону, что и я. Поворачиваюсь, чтобы… чтобы что? На ее губах играет грустная улыбка, а глаза словно наливаются слезами, когда она обращает их ко мне, но на самом деле просто кажется.       Мы пристально смотрим подруга на подругу, пытаясь найти на чужом лице ответы: что будет дальше — ничего, а что теперь — это наш последний час, что я должна чувствовать из-за этого — хотя бы грусть. Я вижу, как ее внутренний холод превращается в настоящий мороз, превращая сердце в ледышку: никто уже не выживет там при такой температуре. Думаю о том, что наконец мои руки потеплеют, перестав дотрагиваться до нее. Она видит мои поджатые (надеюсь, хоть не подрагивающие) воспаленные губы, немного сведенные к переносице брови и взгляд, которому я позволила быть истинным — разочарованным и безумным. Надежда не витает в воздухе, чтобы за нее схватиться и улыбнуться, поэтому я даже не пытаюсь. Я все решила.       Этот момент длится всего с десяток секунд, и она уводит меня в туалет, последний раз глянув на табло со временем прибытия моего поезда. Впервые я выгляжу также спокойно и смиренно, как она, правда, эмоции на наших лицах все еще разнятся. Шагаю, натянув маску для людей вокруг, и выгляжу лишь слегка грустной, пока девушка, идущая чуть впереди, ищет туалет с непроницаемым лицом.       Я больше не брыкаюсь и только нежно дотрагиваюсь до ее мягких волос, когда она медленно целует меня в чистой уборной и хватает за футболку, чтобы притянуть к себе и оставить глубокий укус на шее. Когда она отнимается от меня, я настойчиво отодвигаю ворот толстовки и в ответ дарю такой же укус на ее уже чуть загорелом плече, рядом с миллионом других, что успели слегка зажить за ночь. Нет протестов, сомнений и вопросов — каждая старается заглушить свою боль и смириться с неизбежным. Раньше над своей фразой «Мы расстались навсегда», я смеялась, запрокинув голову и приговаривая: «Ну, так вышло», потому что вновь возвращалась. И в первый раз, и во второй, да даже в десятый с честными глазами говорила: «Всё», а потом оказывалась в ее объятиях. Теперь же:       — Это конец. Конец нашей истории.       Мы сидим на плиточном полу, прижимаясь плечами. Она смотрит вперед пустым взглядом, подогнув здоровую ногу, а я чуть запрокинула пустую голову, облокачиваясь на стену. Я знаю, что выйду отсюда одна и отправлюсь на посадку в одиночестве.       — Никому не понравится такой фильм, — произносит она, имея ввиду любимую аналогию на то, что наши отношения будто прямиком из тупого ромкома, и поворачивает ко мне голову.       Она выглядит спокойно, когда гладит мою щеку, словно ей плевать. Возможно, так и есть. Но я чувствую ее тепло, последние частицы тепла, которые она собирает, чтобы подарить мне и никогда больше не производить. Это приятнее всего на свете — чувствовать ее тепло. Я тихо наслаждаюсь прикосновениями, показывая довольство лишь слегка подрагивающими уголками губ.       — Поэтому он и заканчивается, — запоздало отвечаю.       Надеюсь, что это правда, и после того, как она уйдет, не начнется новый виток сюжета с моими страданиями: с романтичными слезами у окна поезда, с истеричными сообщениями, отправленными после месяца разлуки. Я мечтаю увидеть титры. Очень хочется плакать, но я держусь, а она — нет. Прекрасные карие глаза блестят от влаги, когда я запечатляю ей последний поцелуй на губах. Я смотрю в них и улыбаюсь так искренне. Хочу, чтобы она запомнила мою клыкастую улыбку, раздражающе громкий смех и растянутую старую одежду.       — Ты ведь будешь меня вспоминать?       — Я буду скучать.       Я успеваю потереться о ее рыжую макушку, прежде чем она встает и уходит так легко, будто будет ждать меня в зале, но это не так. Дверь туалета захлопывается. Чувствую, как несколько слезинок таки потекли по щекам — мне так больно видеть ее страдания. Звучит металлический голос, оповещающий прибытие моего поезда. Я быстро встаю и утираю мокрые дорожки, глядя в зеркало, не даю себе провалиться дальше и спешу на посадку. Мне нужно взять себя в руки и добраться до своей койки без происшествий. К счастью, багаж не украли за те минуты, что меня здесь не было, поэтому я подхватываю его и везу за собой.       От поезда пашет жаром, мне крайне некомфортно, но я рада, что ее здесь нет. Я недолго ищу свое место в купе, убираю чемодан и занимаю верхнюю кровать. Кто будет трястись рядом, мне плевать. Надев наушники, я тихо сижу и смотрю в окно. Мне хорошо. Даже лучше, чем должно быть, но вряд ли это надолго. Я покачиваю головой в такт музыке и думаю, куда она отправилась и вытерла ли слезы. Скорее всего она найдет ту, кто успокоит ее, а потом разобьет в который раз. Она ищет взаимности, но находит только боль. Мне даже жаль, но не настолько, чтобы выскочить и забыть о своем пути. Меня ждут берега, меня манят моря, а ей хочется утопиться в ком-то новой. Кто-то нуждается в блеске чужих глаз при их виде, а кто-то в солнечных бликах на воде.       — Пожалуйста, дай мне отпустить тебя, — я шепчу в пустоту мольбу, потому что не хочу представлять ее рядом, сидя на песке.       Она неплохо обосновалась за много лет в моей голове. Я разрешаю себе последнюю слабость. Выходи из-за угла и подходи к моей койке, где я безуспешно стараюсь уснуть. Ложись рядом и ласкай меня тёплыми руками, будто ты по-настоящему любишь меня. Не сомневайся, что я быстро усну в твоих невидимых объятиях, доверительно прильнув к груди.       Мне нравится спать под мирный стук колес и шуршание соседки. Мне вновь везет, и я открываю глаза на рассвете.