Восхождение короля

      После сего пренеприятнейшего инцидента во дворце поднялась шумиха. Через Сокджина весть о покушении на жизнь наследника престола его братом, вследствие чего был ранен слуга, вступившийся за своего хозяина, дошла до императрицы. Её императорское величество Мирабелла Хэрте без лишних обсуждений и комментариев распорядилась устроить раненого в отдельные покои, доселе обустроенные для одной из её маленьких служанок, и позвать лекаря.       Словами не передать, как взволнован был Юнги здоровьем своего подопечного. Вследствие «лёгкого сотрясения» и некоторой травмы носа придворным лекарем принцу был отрекомендован полный покой, дабы не изматывать ещё и нервы потрясениями. Однако принц то и дело вскакивал с кровати и рвался к раненому: просил, умолял, а иногда и в особо грубой форме требовал рассказать ему, где же тот находится, осыпал проклятьями нерадивого брата своего, отказывался от еды и всячески душевно истязал себя. Так, в край измучив себя, младший принц вскоре впал в лихорадку.       Вонги же был наказан — крайне нестрого, в сравнении с его деяниями. Многие упоминали о долгих моральных издевательствах его, рассказывали о воистину недостойном поведении его, о безрассудных поступках, явно не по его возрасту, но за то обвиняли их в клевете и распространении гнусных сплетен. Тем не менее, факт оставался фактом: Вонги получил наказание в виде трёх ударов розгами по спине и коротким отстранением от всех придворных мероприятий и развлечений.       Король, казалось, был вполне спокоен, хотя и его в один миг сразила некая «душевная болезнь». Всё вдруг стало ему неугодно: перина была не так мягка, как ранее, пиво не так хмельно, вина не так сладки; молодые служанки толпами выбегали из покоев его — все до единой побитые, раздетые и заплаканные (несколько из них, не стерпев позора, утопились позже в ближайшем пруду). Но самое страшное, что все обвинения пали на супругу монарха, несчастную и ни в чём не повинную матушку братьев. Денно и нощно она молилась за отпрысков своих, за мужа, и за скорое разрешение конфликта. Королева почти ничего не ела в те часы, а лишь стояла на коленях и заливалась слезами. Она ни секунды не думала о том, что могло бы случиться с ней, если бы не присутствие иностранных гостей, хотя вполне вероятно, что женщину подвергли бы строжайшему суду.       В общем, истерия затронула всех.       Пускай состояние раненого раба и его связь с императрицей сохранялись в строжайшем секрете, на самом деле Хосок на фоне остальных проблем доставил меньше всего неудобств. Нанесённая рана была неглубока, а потому ни один жизненно важный орган не пострадал. После тщательного промывания раны и перевязки лекарь заверил, что в будущем она ничем не будет напоминать мальчишке о себе — разве что слегка выпуклым белым шрамом. Он же в дружеской беседе с Сокджином подчеркнул, что по натуре своей Хосок — настоящий борец («Ни разу не пикнул во время промывания!»), а потому, вероятно, и осложнений вроде лихорадки и загноения может избежать («Уж поверьте моему многолетнему опыту, настрой больного и верное соблюдение наставлений лекаря — творит истинные чудеса исцеления!»).       Сам Хосок не мог бы назвать себя больным: его прошлые раны почти затянулись, а эта лишь изредка отдавалась тихой болью, которая и в сравнение не шла с той, которую он испытывал не так давно. Он вставал на ноги, ходил и готов был поклясться, что, если бы его отправили обратно на конюшню, работал бы без пререканий.       Однако все вокруг убеждали его в том, что он слаб, быстро устанет и пр., и пр. … Целая толпа укладывала его в постель, мыла его, переодевала, приносила еду, промывала и перевязывала рану. «Вот как выглядит монаршая жизнь, » — думал он про себя с грустью, ибо сие существование было ему не любо. Вокруг него было множество людей, но все отводили от него взгляд и не заговаривали с ним, будто он представлял какую-то угрозу. Никто не отвечал на его вопросы, но все заботились о состоянии его тела. Он чувствовал себя одиноко и не мог взять в толк, почему же тогда все так пекутся о его здоровье — он же всего лишь раб…       Но в один день он получил ответы если не на все, то на большую часть задаваемых им вопросов.       Это был такой же тёплый и одинокий вечер, какие были все прошедшие дни. Маленькая чёрная девочка с круглыми глазами принесла ему на ужин плошку куриного бульона и краюху мягкого белого хлеба. Пока Хосок нехотя хлебал пищу — вот, чем стала для него теперь еда — всего лишь пищей, — девчонка закружила по комнате, зажигая свечи и задёргивая шторы. Покои погрузились во мрак, так что Хосок еле мог разглядеть собственные руки.       — Зачем?.. — спросил он тихо у девчонки, когда та забирала у него плошку, но та ничего не ответила и убежала. Раб обнял локти и, ёжась от непривычки, откинулся на подушки. Даже лавка на конюшне была ему удобнее, чем эта мягкая перина.       Он уж прикрыл веки, чтобы впасть в непродолжительную дрёму, как вдруг услышал скрип тяжёлой дубовой двери. Хосок подумал, что снова пришли его проведать, а потому не стал открывать глаз, но приступающие, слегка шаркающие шажки были не схожи с расторопным стуком каблучков, с каким кружились вокруг него служанки. Раб открыл глаза.       На пороге стояла высокая полноватая женщина в тёмном платье. В белых рученьках она держала рукоделие. Лицо этой женщины, больше похожее на маску, он уже видел однажды.       — Я потревожила ваш сон? — спросила императрица.       — Ничуть, — прошептал Хосок и, сконфузившись, странно поклонился на кровати. Императрица тихо рассмеялась.       — Могу я поговорить с вами? — поинтересовалась она скромно.       — К-конечно…       — Не сочтёте за грубость, если я буду вышивать во время нашей беседы?       — Нет, ваше величество! — опомнился Хосок.       — Славно, — сказала женщина, подошла к постели раба и села подле него. Кажется, она вышивала какой-то силуэт.       Хосок был очень смущён вниманием императрицы к нему, чувствовал себя совершенно скованно. Однако в то же время ему было любопытно, почему же эта женщина пришла к нему.       — Знаете, — завела беседу императрица, — вся эта ситуация ничуть не приносит мне удовольствия. Столько шума, столько нервов, волнений!.. Вот — единственное моё спасение, — указала она взглядом на пяльцы.       — Понимаю, — задумчиво выдал Хосок. — Но вот не могу понять, почему же столько шума?       — Ссоры монарших сынов не могут остаться без внимания, особенно, если учесть что одному из них грозила вполне реальная опасность… — на секунду она замолчала, делая очередной стежок, а затем, будто вспомнив, добавила: — Ещё и на глазах гостей!..       — Но все же живы, — сказал Хосок тихо. Императрица подняла в его сторону голову, но раб побоялся посмотреть ей в глаза.       — Да, — сказала женщина сухо. — Я не вижу смысла утаивать что-то от вас, а потому скажу, что один из братьев занемог после сего инцидента.       — Занемог? — обеспокоенно спросил Хосок. — Как? Почему?       — Это несерьёзно, поверьте мне, несерьёзно… От душевных терзаний никто ещё не умер, пускай даже они привели к лихорадке.       — К лихорадке? — прошептал Хосок совсем жалобно. Императрица не называла имени больного, но раб понял всё без слов.       — Да, я проведывала его давеча, но он в полнейшем расстройстве, а потому не вымолвил ничего. Сокджин удостоверился о его состоянии, однако лекари только и говорят, что о «лёгком сотрясении» и душевном недуге.       — Мне ничего не говорили об этом…       — К слову, ходит слушок, что в бреду он зовёт вас. Никто не знает, что может вас связывать между собой, но тем не менее факт остаётся фактом…       Хосок выдохнул, как если бы собирался рассказать какую-то страшную тайну, но женщина его опередила. Наклонившись, она сказала совершенно тихо:       — Я удостоверена, что вы состоите в некоторых сношениях, не нужно мне об этом рассказывать.       — Тогда зачем же это всё? Почему вы так уважительно обращаетесь ко мне? Почему вы здесь? — Хосок осыпал её вопросами в одно короткое мгновение, но уже не из любопытства, а от боли. Душевные терзания мучили его, он чувствовал свою вину за случившееся с принцем, всей душой желал встретиться с ним, но для начала стоило бы выведать у императрицы, как у первого лица, всё что ей известно.       — Ответом сразу на все вопросы может послужить имя вашего хозяина. Если бы он в своё время не сказал бы мне, что вы действительно Личность, с которой он готов считаться во многих вопросах, то я бы не потратила на вас ни минуты своего времени! — слова императрицы были неприятны, но в то же время честны. Это пробудило в Хосоке уважение к женщине. — Я бы не заботилась о вашей судьбе, о вашем здоровье и уж точно не обращалась бы «на вы». За всё благодарите вашего хозяина.       Хосок отвёл взгляд. На душе стало ещё тяжелее, чем прежде.       — Вы же зачем-то пришли… Значит, у вас есть ко мне дело?       — Всего-то пара вопросов. Ваш хозяин давеча выказывал огромное желание позаботиться о вашей судьбе.       — Как же?       — Да хотя бы через образование! Вполне в его силах было бы выбить вас в подмастерье, однако же он взял выше. Пускай он не рассказывал мне всех тонкостей и ни слова не упоминал о вашей должности где-то во дворце, — женщина вдруг слегка замялась и резко переменила тему, — но вот чем я могу похвастаться, так это своей проницательностью. И я вижу, что он рассматривает вас не иначе как своего помощника, если не советника. И мне кажется, вы понимаете, что в таком случае речь идёт не о подмастерье, а о военном ранге, а уж далее…       — Я не понимаю, о чём вы говорите. Я знаю самые азы грамоты и…       — Ваш хозяин считает иначе! Он видит в вас большой потенциал. Потому я здесь.       Хосок насторожился.       — Я обращаюсь к вам не как к рабу, а как к Хосоку, к человеку, к личности. Потому хочу спросить о вашем желании. Я вполне могу совершить некоторый обмен и, даю своё честное слово, я распоряжусь вашей судьбой истинно верно. На моих землях вы могли бы получить должное образование, ранг и продвинуться дальше, чем вы когда-либо могли себе представить. Не знаю как вы, но я бы на вашем месте посчитала мою идею вполне заманчивой.       Хосок насторожился ещё сильнее. Странного рода предложения, завлекающие речи, обещания… Всё это было нечисто. Может знания Хосока неглубоки, однако жизнью он вполне был научен здравой недоверчивости. Да и Юнги говорил, что по натуре своей раб не столько глуп, сколько тёмен в своих познаниях.       Хосок криво улыбнулся.       — Не велите казнить, но в ваших словах я заметил некоторое противоречие. Позволите?       — Говорите, мне и самой интересно, в чём же я не права.       — Ах, и снова вы противоречите! Я ни разу не сказал, что вы не правы, — подметил Хосок, и улыбка на его лице стала шире. — Вы вполне правдиво сказали мне, что не потратили бы на меня ни минуты своего времени, однако сейчас обещаете небо в алмазах. Вы давеча сказали, что говорите со мной как с человеком, как с личностью, однако сейчас упоминаете «некоторый обмен», будто я какой-то товар. Я не пристыдить вас за это хочу, потому что я согласен с тем, что я товар. Такого товара, как я, много — сотни и сотни тысяч. И, вы снова правы, пускай не с ваших слов, а из ваших размышлений, которые я вполне понимаю, — я бы и остался такой же единицей товара, если бы не воля моего нынешнего хозяина. Мне душу греет надежда, что для него я стал нечто большим, чем товар, может быть, как вы сказали, человек или личность… Но, на самом деле, я счастлив быть для него лишь преданным слугой. И вот что я хочу вам сказать: я горд за своего хозяина, я до самой смерти буду предан лишь ему. Я непременно соглашусь на ваше предложение, но только если уехать мне прикажет хозяин.       Императрица совсем отложила рукоделие. В глазах её засиял живой блеск, словно весь этот разговор был для неё лишь розыгрышем и настал момент, когда разыгрываемому расскажут правду.       — Вы можете не беспокоиться, вы воистину преданный слуга. Броситься на защиту своего хозяина, не размышляя и секунды, рискуя жизнью… Ах, это очень похвально!       После этих слов женщина подобрала рукоделие, встала, вежливо распрощалась с рабом и скрылась за дверью. Хосок снова остался одинок.       Ночью сон Хосока был потревожен. Кто-то тряс его за плечо и беспрестанно шептал что-то на самое ухо. Кое-как разлепив заспанные веки Хосок увидел перед собой круглое чёрное личико и восторженные блестящие глазки одной из девчонок, что обычно приносила ему пищу. Увидев, что он проснулся, девочка начала что-то беспрерывно тараторить, но Хосок не понял ни слова из её речи.       — Пшли! Пшли! — зафыркала она и потянула Хосока за рукав ночной рубашки. — Пшли! Пшли!       — Куда? Зачем? — спрашивал Хосок, как будто девочка могла ему ответить. На слова раба она резко замотала головой, как мотают головой особенно капризные дети, и ещё сильнее начала дёргать Хосока за рукав.       Наконец он спустился с постели. Девочка возликовала, схватила подсвечник и повела Хосока за собой, вдоль по коридорам. Босыми ногами он шаркал по влажному каменному полу и то и дело оглядывался по сторонам, но ничего разглядеть не сумел. Царила такая темнота, что он не мог видеть и собственных ног! Единственное, что ему оставалось — держать девочку за руку и следовать за тусклым кругом света.       Вдруг они остановились. Девочка поводила огоньком сначала в одну сторону, затем в другую, задумалась… Наконец она дёрнула Хосока за руку, открыла одну из дверей, толкнула его в комнату и заперла там. Сама осталась снаружи.       В комнате стоял уже привычный глазу тёплый полумрак. Ощущалось присутствие другого человека. Прислушавшись, Хосок уловил тихое сопение.Перед рабом стояла длинная белая ширма, расписанная розовыми бутонами. Хосок с опаской заглянул за неё и увидел спящего.       Юнги лежал на кровати в окружении свечей и со стороны казался совсем крошечным. Лицо его было необычайно бледно, горели на нём лишь щёки. Спал принц неспокойно — это Хосок различил по морщинке на его лбу и прерывистому дыханию, какое бывает, когда человек вот-вот готов заплакать.       Вдруг грудь принца провалилась вниз. Сквозь губы Юнги тонко и жалобно пропищал. «Лихорадка…» — вспомнил про себя Хосок. Недолго поразмыслив, он прокрался к постели принца и аккуратно приложил руку к его лбу — жара не было. Пускай Хосок не был лекарем, однако он надеялся, что хотя бы недолгим присутствием поможет хозяину.       Принц шмыгнул носом, ресницы его дёрнулись, и он поднял заспанные веки.       Первые секунды он лежал неподвижно, не веря своим глазам. Внезапно Хосок заметил на себе чужое внимание и отдёрнул руку.       — Ты? — спросил наконец Юнги глухо.       — Угу, — выдавил из себя Хосок и кивнул.       Юнги поднялся — слишком резко, как показалось Хосоку, — обхватил руками Хосокову шею и притянул к себе. Раб был крайне поражён таким отношением, а потому слегка замешкал, не зная, как ответить на такую доброту. Наконец он бережно сложил руки на спине у хозяина.       — Живой, — прошептал Юнги совсем тихо.       — А как же иначе? — рассмеялся раб еле слышно.       — Мне ничего не говорили. Знал бы ты, как мучительно неведение!       — Я слышал, что вы впали в лихорадку.       — Это всё нервы…       — Вам уже лучше?       — Гораздо, гораздо лучше, — сказал принц так, будто пытался успокоить Хосока. — Как твоя рана?       — Не беспокоит, ваше величество.       Юнги отстранился от Хосока и с подозрением заглянул ему в глаза. Очевидно, удостоверившись в чём-то, он кивнул сам себе и вдруг спросил:       — Но… Как же ты попал сюда?       — Меня привели служанки её императорского величества. Скорее всего, то была её воля.       — Самой императрицы? С чего бы вдруг? — С этими словами принц изменился в лице. Он боле не выглядел слабым и больным, в глазах его снова замигали огоньки заинтересованности и почти расследовательского азарта. Хосок даже удивился такой резкой перемене.       — Я и сам не подозреваю, с чего вдруг все так беспокоятся о судьбе моей. Но, поверьте мне, даже если прозвучит глупо, меня навещала сегодня императрица.       — Шутишь?       — Клянусь!       — Сама императрица?       — Да. Я не мог её ни с кем спутать, я хорошо запомнил её лицо!       — Не давали тебе никаких лекарств?       — Нет, всё это время я находился в светлом уме и здравой памяти. Уж поверьте, мне незачем вам врать.       Принц задумался и вроде поверил.       — И зачем же она пришла к тебе?       — Мы много говорили. Она рассказала мне, что сейчас от сего скандала страдает весь дворец, что вы в лихорадке и…       — Полноте, Хосок. Говори по-существу!       — Да… Если уж по-существу, то приглашала она меня на учёбу к себе, обещала что дослужусь до должности и прочее…       — И что же ты? — в глазах принца, где-то в самой глубине зрачка, мелькнуло смятение.       — Я не сказать чтобы отказался… Я сказал правду, дескать, предан только вам, и от вашей воли будет зависеть и судьба моя. — Хосок хотел добавить ещё что-то, но явно ждал разрешения.       — Говори.       — Мне кажется, она и к вам однажды придёт и обо мне слово молвит… И ежели таково будет ваше желание, чтобы я учился вдали отсюда, то я перечить не буду. Вы можете меня не слушать, однако… — Хосок мялся и будто боялся говорить всё до конца, но Юнги действительно слушал его и желал узнать его точку зрения. — Однако мне бы хотелось быть вам полезным, но не на чужбине, а рядом.       — Таково желание твоё? — осторожно спросил Юнги.       — Да, таково, — ответил Хосок уже увереннее.       — Наверное, степень огорчения твоего зависеть будет строго от восприятия слова «рядом», — выдал принц задумчиво после секундного молчания. — Можешь не страшиться, я не отдам тебя императрице — как бы то ни было, я не верю в её якобы искренно дружеские намерения и устоялся во мнении, что она для меня скорее соперник, чем союзник. Однако даже если ты останешься на родине, далеко не факт, что я смогу забрать тебя в столицу, что называется, честным путём. Ежели ты доберешься со мной, то тебе потребуется дальнейшее обучение — это уже мои на тебя планы.       Юнги взглянул на Хосока так, что по телу последнего пробежали мурашки. У принца был властный холодный взгляд настоящего лидера, настоящего короля, монарха! Говорил он размеренно, но в то же время очень серьёзно; речь текла плавно и в то же время мотивы Юнги были понятны.       — Но в таком случае тебе требуется род, коего у тебя нет. Происхождение твоё неизвестно и расследование этой части твоей биографии я считаю бессмысленным, поскольку вероятность того, что ты принадлежишь хоть на мизер к дворянскому роду крайне мала. Как считаешь, я прав в этом суждении?       Хосок пожал плечами.       — Не могу сказать точно, поскольку сам мало что знаю о своём происхождении. Например, мать Давон была известна — она была выкуплена нашим хозяином в возрасте двенадцати лет из какого-то бедного семейства, где помимо неё были ещё дети. Её ещё тогда хозяйка невзлюбила — часто била её, обижала… В четырнадцать она родила от хозяина сына и он его выдал за своего, чтобы не пошло слухов. А через год родилась Давон, но от неё хозяин отказался, и так Давон осталась рабыней, какой была и её мать.       — Как ты попал в тот дом?       — Меня нашла Давон с её матерью. Насколько я знаю, это был февраль, очень снежный и морозный. Я лежал в корзине около колодца, прикрытый ветошью. Давон тогда было всего пять, но она говорила, что когда они нашли меня, то я уже не мог даже пищать. Меня вскармливала мать Давон, а о моих кровных родителях ничего и не известно. Так и остался Хосоком — безродным рабом.       — А что сталось с матерью Давон?       — Она умерла, кажется, от хвори… Мне тогда было всего три, я ничего не знаю точно.       — Знаешь, послушав твою историю… Не кажется ли тебе, что ты вполне мог быть рождён той же женщиной, что тебя вскармливала.       — Нет, она не была беременной. Хозяйка бы всяко заприметила живот. Тем более меня нашли на улице в мороз. Какой прок женщине сначала рожать ребенка, оставлять на верную смерть, а затем спасать?       — Единственный человек, от которого ты знаешь эту историю — Давон. Ей было всего пять, она навряд ли запомнила все обстоятельства произошедшего, а её детское сознание вполне могло запечатлеть лишь тот страшный момент, когда она увидела в корзине еле-еле пищащего младенца.       Ещё я узнал от тебя, что незаконнорождённые дети в этой семье вполне имеют место быть. Возможно мать Давон знала, что носит ребёнка, но, боясь гнева вашей хозяйки, всячески скрывала беременность, а хозяйка в свою очередь пыталась не замечать очередного порока своего мужа. Вот мы и приходим к твоему вопросу: она вполне могла оставить тебя на смерть, а позже, вместе с Давон, сходить и проведать, пришёл ли её план в исполнение. Ты выжил, Давон это видела, а потому в женщине могла проснуться совесть и она забрала тебя, выставив всё так, что нашла безродного мальчишку в помощники.       Хосок поник и от досады поджал губы.       — Скажите мне, к чему всё это? — сказал он явно огорчённо.       — Я всего лишь выдвигаю предположение, — спокойно ответил Юнги. — Не имеет значения то, что было в прошлом, если сейчас ты стоишь передо мной живой и почти здоровый. Но вот происхождение вполне может сыграть роль в твоей судьбе.       — Моим хозяином, — у Хосока язык не поворачивался назвать его отцом, — был зажиточный крестьянин, а никак не дворянин.       — Это уже не раб, Хосок.       — Это не предоставит мне права учиться! — в конец устав от этого диалога воскликнул Хосок.       — Верно, не предоставит, — успокоился и Юнги.       — Какие же тогда у вас планы?       Юнги прокашлялся, прочищая горло, и продолжил:       — Мы немного отвлеклись от основной сути беседы. Помимо рода есть вопрос денежный. Очень навряд ли мне доверят казну; я бы сказал — невозможно. Посему нам нужен союзник — тот, кто припишет вас к тому или иному дворянскому роду и вдобавок согласится обеспечивать обучение.       — У вас есть кто-то на примете?       Принц пронзительно взглянул на раба.       — Если мы докажем твою причастность к роду вашего прошлого хозяина, то, я уверен, он не захочет, чтобы об этом кто-то знал.       — Не нужно! — воскликнул Хосок почти надрывно.       — Почему же?       — Вы переоцениваете их доход! Пускай они могли содержать нескольких рабов, но сейчас они не так богаты.       — Ты пытаешься добродетельствовать своим прошлым мучителям?       Хосок обмер. Лицо его покраснело от стыда, обиды и гнева. Но все эти эмоции обуревали его не из-за принца, а из-за его слов, задевших за живое и пробудивших внутри что-то закрытое и доселе спящее.       — Я пытаюсь о них забыть. Я не хочу иметь с ними более ничего общего. — С этими словами Хосок опустился около постели принца на колени и сжал его белую руку в своих ладонях. — Я знаю, что попросил у вас уже бесконечно многого, но, не сочтите за наглость, попрошу ещё. Прошу, нет, умоляю вас закончить мои страдания и не заставлять вспоминать о моих прошлых хозяевах боле. Раны на теле затянутся, синяки исчезнут, но душевная боль… — Хосок склонил голову и почти уткнулся носом в перину. — Прошу…       Юнги положил вторую ладонь на руки Хосока и строго сказал:       — Подними голову.       Хосок послушался.       — И никогда не опускай боле, — сказал принц ещё твёрже. — Обещаю, ты не услышишь о них из моих уст больше ни слова.       — Спасибо, — кивнул Хосок с благодарностью.       Снова тишина.       — Значит, соратник… — повторил Юнги себе под нос. — Вероятнее всего мы снова возвращаемся к её императорскому величеству.       — Ах, привлекать к моей судьбе саму императрицу? Верно, вы шутите!       — Она сама вовлекла себя в эту ситуацию, когда затеяла с вами беседу про учёбу. Пусть ответит за свои слова.       — Боже, во что вам это станется…       — А ты не думай, во что мне это станется! Моё дело — устроить план и привести его в исполнение любыми путями, твоё дело — слушаться и действовать по моей указке.       И снова этот тон с отзвуком стали, бесстрастный старческий взгляд… Хосок лишь немо кивнул.       Послышался стук. Юнги с Хосоком переглянулись. Со скрипом открылась дверь, из-за ширмы послышался тонкий детский голосок:       — Хоску?       — Иду! — сказал Хосок. — Это та девочка, что привела меня, — разъяснил он принцу. — Кажется, мне пора…       — Кажется, да.       — Когда мы встретимся снова?       — В ближайшее время, — заверил Юнги.       — Тогда не хворайте боле.       — И ты.       На сей минуте они распрощались. Хосок вернулся к себе в покои, лёг в постель и, кажется, за последнее время его не настигал столь сладкий и крепкий сон.       Спустя неделю лекарь наконец заключил, что принц полностью здоров, разум его чист, но впредь следует пристальнее следить за его эмоциональным состоянием, ведь в следующий раз рассудком, помутнённым потрясением, возбудившим рецидив душевной болезни, может овладеть сам Дьявол. Страшась таких жутких последствий, королева погрузилась глубже в своё собственное безумие и вовсе перестала покидать церковь. Следующие несколько дней Юнги не видел её нигде, кроме традиционной утренней службы, но даже в те короткие минуты мать будто не видела его.       Так или иначе все очень быстро забыли (или лишь сделали вид, что забыли), какая паника захлестнула дворец совсем недавно. Это ли не хорошо?       Юнги проснулся с первыми лучами солнца, переоделся, быстро позавтракал яйцом всмятку и кашей, а затем спустился на конюшню, где в назначенный час они должны были встретиться с императрицей. Она явилась секунда в секунду уже в другом мужском одеянии, за ней в мальчишеских платьях бежали девочки: одни вели на поводке борзых, другие несли ружья и снаряжение, ещё некоторые — приманку и скромный провиант, а также верёвки и другие принадлежности.       — Они поедут с нами? — спросил Юнги.       — Да, но не волнуйтесь, они ничем не помешают.       — Хорошо.       Юнги уж было собирался подозвать свою кобылу, как вдруг его вновь окликнула императрица:       — Позвольте вручить вам скромный подарок, — с этими словами женщина протянула мальчику нож в кожаном чехле.       — Это ни к чему.       — Уж тут мы посмотрим, ваше высочество, то ли ещё будет, — императрица снова улыбнулась. Юнги всё-таки принял подарок.       Без лишних слов они взобрались на лошадей, Юнги указал в каком направлении был пригорок, с которого они охотились, и они неспешно отправились туда: впереди шли, носом в землю, собаки, за ними девочки, а после — Юнги и императрица верхом на лошадях.       — Я рада, что вам лучше, — коротко сказала императрица. — Вы хорошо держитесь в седле.       — Многие весьма преувеличивали моё заболевание. Я не был при смерти, так что считаю, что беспокоиться не о чем.       — Уж не спорьте, я о многом наслышана: и о крови носом, и о головокружениях, и о срывах и лихорадках…       — Мне крайне приятно, что вы были обеспокоены моим состоянием, но, пожалуй, закроем эту тему. Мне бы хотелось поговорить о другом.       — О, кажется я догадываюсь о чём. Но, позвольте уж, я не с проста начала тему о вашем здоровье. У меня была одна похожая история…       — Что ж, тогда расскажите. Мне крайне интересен ваш опыт.       Императрица довольно улыбнулась.       — В вашем возрасте я стала женой одному мужчине: он был стар, дряхл и ничуть не хорош собой. Манерами, в силу возраста и высокого о себе мнения, он не обладал и имел чрезвычайно дурной нрав. Без лишних разъяснений скажу, что недолго продлились мои мучения с ним — спустя три года нашего брака он, благо, скончался, но я сейчас размышляю о нашем браке с точки зрения политики. То есть… Я хочу сказать, что этот брак был удобен всем: моему отцу, так как он утверждал моё положение, как женщины, укреплял свою власть и прочее, и прочее… Далее этот союз был выгоден для братьев, поскольку они теряли очередного соперника, пусть даже они и не подозревали, что я тоже имею некоторые претензии на трон. И последнее — это было выгодно даже для меня. Посредством брака я стала считаться совершеннолетней, что уже увеличивало мои шансы взойти на престол. Во-вторых, в стенах дома, где я жила, я смогла набраться знаний, усовершенствоваться и просто отдохнуть, тем самым набравшись сил. И, наконец, в-третьих, — к слову, этот аспект связан с аргументом о выгоде моего брака для братьев, — я смогла затаиться. А когда ты невидим для кого-то, когда на тебя не падает ни одно подозрение, крайне удобно нанести удар.       — Ваша речь крайне занимательна, однако я не понимаю, как эта история связана с моей болезнью.       — А вы поглядите чуть глубже: источником вашей болезни послужили вам сильные волнения. Вы вышли из себя, дали волю эмоциям и настолько пали духом, что это привело к лихорадке. Я понимаю, что всё это в силу возраста, ведь вы ещё совсем ребёнок, — я и сама, к слову, долго оплакивала свою судьбу, когда меня только увезли из родных стен, но сейчас считаю это своей грубейшей ошибкой.       Юнги ничего не ответил, но был крайне смущён сим поворотом событий.       — Настоящий правитель должен подходить к обстоятельствам и решениям с холодной головой, гнев хорош лишь в бою и то — направленный на врага.       — Я так и…       — Нет! Вашу драку нельзя считать боем. Вы представляете, какими могли бы быть обстоятельства, если бы мой слуга появился бы хоть на секунду позже? Вы бы убили брата! И за это бы отвечали тоже вы, несмотря даже на тот факт, что вы тоже являетесь принцем.       Юнги снова промолчал, оконфузившись. Действительно в то мгновение он ни секунды не думал, что может совершить; им управляла ярость.       — Такое проявление эмоций я считаю слабостью, — продолжала императрица строго. — И вот, что я хочу вам сказать: любая ваша слабость играет на руку вашим противникам.       После этих слов императрица снова надела свою маску и устремила взгляд на псов. Принца же её слова крайне впечатлили.       — Почему вы взяли на себя заботу о Хосоке? — переменил Юнги тему.       — О вашем рабе? — будто намеренно колко переспросила женщина. — С чего вы так поникли? Мои слова — лишь констатация факта.       — Это вы подослали к нему одну из ваших служанок?       — Да, это была я. И, как я понимаю, он рассказал о нашей с ним беседе.       — Да, ваши предположения верны. Позвольте же поинтересоваться, в чём заключалась суть вашего вопроса? Зачем вы пытались завлечь его?       — Можете считать, что это была некоторая проверка: спешу осчастливить, ваш раб предан только вам.       — Вот так союзничество, — ухмыльнулся Юнги лукаво. — Уж не думаю я, что её императорское величество будет разговаривать с каким-то несчастным рабом. Извините, я всё ещё не вижу в этом действии мотива.       — Поверьте, мои слова правдивы!       — Но на проверку вы могли бы отправить Сокджина или поручить конкретно ему заботу о Хосоке, но вы за всё принялись сами. С чего такая добродетель к рабам, которых вы сочли бы оставить рабами?       — Последняя ваша фраза звучала осуждающе.       — Да, я хотел бы свободы для этих людей и не вижу нужным держать мою идею в секрете.       — Ну, раз уж ваши идеи столь благородны, то найдите способ, заменяющий рабский труд, но, спешу огорчить, такового вы не найдёте.       — Не будьте столь категоричны. И ещё: будьте так добры, не отходите от темы.       — Что ж… Да, я занялась этим делом лично из своего же интереса: я вижу в Хосоке если не идеального, то вполне примечательного человека. Он мыслит приземлённо, в соответствии со своим положением, но при этом достаточно смел, чтобы высказывать эти мысли в лицо кому угодно: будь то маленькие чернявые девочки или её императорское величество. Это достойный вариант для вас.       — Это всё ещё не объясняет ваших действий.       — Ваше высочество, младший наследный принц Мин Юнги, вы выходите за рамки дозволенного в общении со мной! — вспыхнула вдруг императрица. Юнги тут же усмирил свой пыл.       — Искренне прошу прощение за своё поведение…       Спустя минуту разреженного молчания бесстрастным голосом императрица продолжила:       — Тем не менее я чувствую, что у вас есть некоторые желания, которые я могла бы исполнить.       — Да…       — Но прежде, — резко прервала императрица, — я должна сказать, что могу исполнить только одно из них и то, лишь при выполнении некоторых моих условий.       — Каких же?       — Я могу выдать за вас свою племянницу и тогда вы взойдёте на престол. Объясню: ваш старший брат не сможет стать королём как минимум от своей несостоятельности — я крайне сомневаюсь, что хоть одна держава, чуть сравнимая с моей по влиянию, будет отдавать своих дочерей за вашего брата. А даже если он попытается занять трон, то тут вы можете заручиться моей поддержкой во всех военных делах. Но после вашей коронации вступает в силу моё условие, — глаза женщины дьявольски блеснули, — во-первых, вы докладываете о любом государственном деле мне, во-вторых, вы не принимаете ни одного решения без моего согласия, в-третьих, вы беспрекословно слушаетесь меня, и, самое важное, в-четвёртых, о наших с вами сношениях не знает никто, кроме нас и некоторых доверенных лиц.       — А доверенные лица в свою очередь будут докладывать вам в случае, если я не выполняю условия уговора.       — Да. Советую вам помнить, что с трона вас могут столкнуть так же быстро, как и посадили на него.       — Понимаю. А что насчёт другого желания?       — Вы бы хотели образования для Хосока. Сокджин обеспечит все условия: происхождение, фамилия, деньги — всё необходимое. Но в таком случае желания вашего раба учитываться не будут, и ему самому придётся продвигаться в ранге и, поскольку от его учёбы мне толку мало, вы должны будете вернуть деньги, затраченные на него и его обучение. На сей раз мои условия проще, но это желание и не так важно и тяжело в исполнении, как первое. Тем не менее я предоставляю вам выбор. Надеюсь, вы примите правильное решение.       «Это очень, очень коварная женщина, » — подумал про себя принц и отвёл взгляд. Теперь всё стало ясно: Хосок был нужен императрице, чтобы успешнее манипулировать Юнги. От Сокджина она не могла не услышать, как бездумно он кинулся на брата, лишь мельком увидав кровь на боку Хосока. Она говорила с самим рабом, удостоверилась в его преданности и простодушии. И вот, сейчас, разузнав всё, она принялась за активные действия.       На секунду принца охватила паника — но лишь на секунду. Он вспомнил слова императрицы: «Любая ваша слабость играет на руку вашим противникам». Какой бы подлой ни была эта женщина, не признавать её мудрость просто невозможно. Юнги взял себя в руки и принял абсолютно спокойный вид.       — Мне нужно обдумать ваше предложение, — сказал он. — Хотя, мне кажется, лично для себя я выбор уже сделал.       Императрица просияла.       — Я очень рада.       — Тем не менее мне стоит всё хорошенько обдумать.       — Хорошо, разве что не затягивайте с ответом.       — Конечно.       В течение разговора они приближались к месту охоты, где в прошлый раз король стрелял уток. Душистые сосны и ели всё более возвышались над ними, мягкая зелёная трава скрылась под слоем иссушенных листьев, веток и мхов; под их копытами всё чаще раздавался хруст. Неторопливо чирикал в вышине зяблик, подхватывала его пронзительным свистом пищуха. В лесу было мирно и как никогда спокойно.       Наконец они выбрались из чащи на поляну. Природа не совсем успела оправиться после похода: земля была покрыта рытвинами от стоявших здесь шатров, трава притоптана и смята; некогда зелёный травяной ковёр изрядно пожух и облысел. Юнги скрыл свой стыд и любезно пояснил императрице:       — Вот, ровно здесь мы были, когда псы учуяли оленя.       — Странно, однако, — пожала плечами женщина. — Видимо он совсем молод и глуп, чтобы так близко подходить к людям.       — Он скрылся в той чаще, — Юнги указал пальцем на плотный ряд из сосен и кустарников. — Мой брат испугал его беспорядочной пальбой. Мы потеряли здесь одного пса, так что стоит быть аккуратнее…       — Ха-ха! — рассмеялась императрица. — Его высочество Вонги совершенно не умеет обращаться с животными — вот в чём причина кончины пса, и всего-то.       Вдруг они остановились. Императрица сразу же отвлеклась от разговора и устремила взгляд в чащу. Юнги, не говоря ни слова, недоуменно посмотрел на женщину, потом на девчонку, удерживающую борзых на поводке. Четыре собаки, что были с ними, замерли в одинаковой неподвижной позе. Задние лапы врезались в землю, передние — выносили узкие груди немного вперёд. Мускулистые шеи вытянулись, морды обрели каменное напряжённое выражение. Глаза потеряли весёлый отблеск, носы нервно задёргались, внюхиваясь в запах животного в гонящемся с востока ветре.       — Крайне воспитанные создания, — сказала тихо императрица себе под нос и спустилась с коня. Одна из девочек поднесла ей снаряжение. За её величеством спустился и Юнги; девочки вручили оружие и ему.       Настроение императрицы изменилось, и это чувствовалось даже в воцарившейся атмосфере. Принц молчал, но не потому, что слова были излишни, а потому, что явно могли выбить её величество из душевного равновесия. Юнги понял, что с этой минуты надежды возлагать может только на себя.       Они спустились вниз по склону, вслед за собаками: две борзые ринулись в чащу леса, ещё две — вели за собой людей. Наконец, когда в высокой траве всё чаще попадались колючие кустарники и тонюсенькие молодые деревца, борзые остановились и принюхались. Одна сука указывала по направлению на север, другая — на юг. Императрица и принц переглянулись, женщина заявила:       — Похоже, здесь нам придётся разойтись.       — Как же… Как же так? — удивлённо прошептал Юнги.       Императрица не сказала ни слова более: в одном её взгляде уже крылся ответ на вопрос Юнги. Она глядела на принца с уважением, уверенностью и в некотором роде доброй, почти родительской усмешкой, будто говорящей: «Я здесь совсем недавно, так что у меня куда больше шансов потеряться». Это немного успокоило Юнги, но он всё ещё не верил в свои силы.       На сим они разминулись.       Борзая уводила Юнги всё дальше, уткнувшись носом в землю. Бежала она почти бесшумно, лишь листья иногда шуршали под тонюсенькими когтистыми лапками.       Бывало ей приходилось останавливаться: тогда собака с интересом внюхивалась в клочок земли, подгибая переднюю лапку. Затем она снова вытягивала шею, оглядывалась по сторонам и, как мудрейший проводник, вела за собой принца.       Тот следовал за ней бесшумно, будто подражая повадкам животного. К груди, как оберег, он прижимал ружьё, и нервозно оборачивался на каждый шорох. Остатки хладнокровия выражало лишь его лицо — внутри принца бушевала буря эмоций. Впервые за долгое время его преследовало не беспокойство, не надуманные горести, а настоящий страх. Разум твердил ему, что он всего лишь мальчик, всего лишь ребёнок, а вокруг него — тёмный непроглядный лес, кроющий в себе не только красоту природы, но и её опасность.       Подул ветер, и принц поёжился, стараясь припомнить хоть что-то из того, что рассказывал Вонги охотник, а он, Юнги, из интереса подслушал. Ничего не получалось — страх не только сковывал душу, но и затуманивал разум. Юнги уж поверил в божественное провидение и вознёс голову к небу, безмолвно вопрошая, зачем же он согласился на эту совершенно неразумную идею. Однако провидение не пришло и лишь белый свет бил в глаза, обрамлённый кольцом из верхушек сосен.       Собака прошла ещё десяток метров и вдруг остановилась. Плотно встав на четыре лапы, она пригнулась и ощетинилась, словно перед нападением, однако зубы не скалила и не издавала ни звука, будто ожидая команды.       Юнги присел рядом с борзой и поначалу лишь вслушивался в окружающие их звуки. Стрекотали птицы, жужжали назойливые насекомые, перешёптывались между собой растения и, что примечательно, где-то поблизости журчала вода… Журчание доносилось почти незаметно, очень уж тихо проливалась вода, но неожиданно проявившееся внутреннее чутьё подсказывало Юнги, что ручей (или что бы то ни было) был совсем рядом.       Дождавшись одобрительной команды, борзая осторожно повела принца через груду сухого валежника. Юноша старался ступать всё так же аккуратно и беззвучно, однако ветки под ногами ломались и хрустели, а иногда впивались в кожу, почти вызывая у Юнги приступ паники. С каждым чуть слышным шагом он вздрагивал, всхлипывал и задерживал дыхание, боясь оказаться замеченным. И вот, когда он прошёл сей путь, на него накатило облегчение.       Они с собакой спрятались в кустах. Борзая приняла выжидающую позу и не сводила глаз с дичи.       Из кустов открылся вид на небольшое озеро. Вода тонюсенькой лентой ручья стекала по острым камням, будто нарочно сваленных у пригорка, и наполняла озеро — отсюда и приглушённое журчание. Здесь же принц и заметил оленя.       Это был молодой олень с коротенькими, тонкими, едва-едва темнеющими рожками. Он склонился над водопоем, чтобы напиться. От его лакания по зеркальной глади озера ползли бороздкой круги. Шёрстка его на вид была ещё мягка, отливала здоровой детской рыжиной, пестрела белоснежными пятнышками. Чёрные глазки сияли живым блеском, маленькая мордочка будто сохранила в себе ребяческую наивность и доверчивость к миру.       Руки Юнги неожиданно ослабели. Он не мог навредить этому созданию, поскольку на мгновение увидел в нём себя.       Вдруг откуда не возьмись выскочила другая сука и с заливистым лаем кинулась на оленёнка. Борзая Юнги бросилась за ней с остервенелым рыком. Олень помчался прочь — в чащу, а за ним погнались и суки. Всё произошло так быстро, что Юнги не успел и сообразить, как поступить в самом деле. Но всё что оставалось сейчас — лишь бежать вслед за борзыми и оленем, как он и поступил.       Горы колючего валежника промелькнули под ногами с завидной быстротой. Принц не чувствовал тяжести ружья в руках, не ощущал разодранную в лохмотья одежду, алеющих ссадин на ногах, прерывистого дыхания — так исступленно, так быстро он бежал. В висках оглушительно била кровь, в груди разрывалось сердце, а Юнги всё бежал и бежал, сам не зная куда. Сосны, низкорослые ели, разросшиеся дикие кустарники, высокая трава — всё слилось в одну зелёную массу, проносящуюся мимо на чудовищной скорости, но принц не страшился потеряться, его беспокоила лишь судьба животного.       Вдруг белые силуэты собак скрылись в густой зелени. Юнги остановился и, будто в бреду, стал оглядываться по сторонам. Его опасения, кажется, сбылись — он был мальчишкой в чёрном непроглядном лесу, и он не знал, где находится сейчас. В отчаянии принц запрокинул голову к небу, но встретил лишь темноту и робкие солнечные лучи, еле-еле пробивающиеся через густое кружево мохнатых хвойных веток. Он плюхнулся на траву, и закрыл голову руками.       «Глуп, как я глуп!..» — повторял он себе, как только понял всю несуразность своего поступка. Он бросился бежать совершенно бездумно, лишь потому, что проникся пониманием к животному, к жалкой божьей твари! Он не урезонил взбесившуюся суку, не удержал её, а позволил убежать… Куда ему руководить судьбой целого народа, ежели он не может справиться и с одной псиной! И вот ему в наказание — одиночество, заточение в непроглядном лесу…       Так он просидел несколько минут, как вдруг невдалеке послышался хруст и пронзительный собачий лай.       «Ваша слабость играет на руку вашим противникам, » — подумал Юнги. Принц снова вцепился в ружьё и нехотя поднялся на ноги. Он закрыл глаза, выдохнул и прислушался. Всё действо происходило совсем недалеко и, мало того, звуки становились всё ближе и ближе, и в конечном счёте стало ясно, что олень водит борзых кругами. Следовательно, совсем скоро животное будет тут.       Даже не будучи до конца уверенным в своей теории, Юнги спрятался в кустах и держал ружьё наготове. Дуло, как пустая глазница циклопа, уставилась на дупло ближайшего дерева. Оставалось лишь ждать.       Тем временем хруст валежника доносился всё громче, лай всё тоньше и пронзительнее и казалось, что собак уже было не две, а все четыре. Вдогонку к лаю и недружелюбному рычанию громыхнул и выстрел: птицы сорвались с деревьев и взмыли в небо, пошатнув за собой тонкие макушки.       Громкий топот, сходный с топотом лошадей в упряжке императрицы, стал совсем близок. Несчастное, испуганное животное мчалось на всех парах от озверевших, оглушительно лающих тварей. Поднимая за собой ворох из листьев, они бежали сквозь лес и медленно но верно окружали оленя кольцом.       Он неуклюже прыгнул — ровно Юнги под дуло, — попытался ступить и побежать снова, но отнюдь не дружелюбный рык одной из собак напугал его. Олень растерялся, и принц этим воспользовался — он нажал на курок.       Олень свалился на бок и издал свой последний, предсмертный крик. После голова его рухнула наземь. Юнги подбежал к животному, разогнал собак и упал перед трупом на колени. Глаза несчастной твари потухли, потеряли живой блеск и стали глубоко черны. Мускулистое тело лежало неподвижно, обмякло и словно растаяло. Олень был мёртв — нет, убит. Вероломно убит руками принца, монаршего сына, без особой на то причины — лишь в доказательство. Доказательство своей смелости, силы и значимости, однако такой путь не принёс ему радости.       Принц был так удручен и раздавлен, что не услышал даже, как сзади к нему подошла императрица. Уши его уловили лишь её слова:       — Вам повезло, ваше высочество. Обыкновенно охота — крайне трудоемкий процесс. Вам же вот как просто всё досталось.       — Да, — ответил юноша коротко. Он не мог оторвать взгляда от животного.       «Ваша слабость играет на руку вашим соперникам,» — всё вторил в голове голос императрицы. И Юнги действительно вслушался в сей совет и не потерял самообладание: слезы стояли в его глазах, дрожали, как водная гладь озерца, однако ни одна капля не упала с его ресниц. Завладев своим голосом, принц твёрдо сказал:       — Я принял решение.       — Какое же? — удивилась императрица.       — Прошу отправить Хосока на учебу. Мне не нужна женитьба с вашей племянницей.       — Хе! — бросила императрица и на сей раз в смешке даже появилась непривычная нервозность. — Вы уверены?       — Да, я всё решил.       — Нет, простите, вы уверены? Вы понимаете, какой вы упускаете шанс?       Юнги на секунду отвлёкся от оленя и посмотрел на императрицу. Женщине стало даже немного дурно — настолько мёртвый был у мальчишки взгляд.       Принц поднялся и попросил веревку.       — Нужно донести его хотя бы до пригорка.       На своем горбу Юнги тащил мёртвую тушу прямо до дворца.