Восхождение короля

      Под покровом ночи юный принц уж привычно ступал по тёмным коридорам замка в покои своего несчастного раба. В руках он нёс узелок и был серьёзно чем-то обеспокоен, пускай на детском лице не дрогнул и мускул. Наконец, после пары минут блуждания, он остановился.       С тихим скрипом приоткрылась тяжёлая дверь, краем чиркнув по холодному полу и краю дорогого ковра — подарка одного из лучших ткачей Ёрым. Этот звук потревожил чужой сон: Хосок спал очень чутко в последнее время, и ни один шорох не мог остаться незамеченным им.       Тёмная фигура, до сего момента лежащая на краю постели, приподнялась и выпрямилась. Принц почувствовал на себе чужое внимание и стал смирно.       — Кто здесь? — спросил Хосок строго, настороженно сжимая самый край одеяла.       — Я, — прошептал Юнги из темноты и робко подступился к месту около постели. От своей свечи он зажёг одну подле Хосока. Тёплый желтоватый свет озарил их лица.       Принц выглядел устало и измученно — Хосок даже подумал, что он был в преддверии лихорадки. Кожа его приобрела мертвенно-бледный оттенок, лицо осунулось, глаза потускнели, состарили мальчишку на несколько десятков лет. Он выглядел так несчастно, что, если бы не расшитый камзол, его легко было спутать с уличным сиротой.       — Ваше величество! — только и смог выдавить из себя Хосок. Он был так удивлён, что не мог подобрать слов и, что уж там, даже забыл поклониться монарху!       — Прошу, избавь меня от формальностей, — хрипло проговорил принц и уныло поплёлся ему навстречу, ногой прикрыв за собой дверь. — Позволь присесть.       — Конечно, — сказал Хосок всё так же ошеломлённо и тихо. Принц сел подле него.       С минуту они молчали. Никто не знал, что сказать. В последние дни принц появлялся лишь вечером или днём в свободные минуты, но ночью никогда не приходил. Однако Хосок был слишком обескуражен ситуацией, чтобы спросить об этом.       В безмолвии слышалось их мерное дыхание. Плясали в темноте огоньки на свечах, печально таял воск; доносился почти невесомый сладковатый аромат мёда. Всё уже казалось столь родным и близким, что невозможно было вообразить, что следующим утром Хосок покинет это место.       Наконец раб набрался смелости и спросил:       — Что делаете вы здесь в столь поздний час?       — Тревога отнимает мой сон.       — Отчего кручинитесь вы? — с искренним волнением спросил Хосок.       Принц посмотрел на раба пронзительно, с нескрываемой печалью в глазах.       — Не могу не думать о том, что на рассвете всё то, что я вижу сейчас, исчезнет. Тебе присвоят имя, сделают выходцем из дворянского рода, вознесут над прочими, оденут в дорогие одежды и отправят на обучение. И с той минуты не будешь ты безродным рабом, а станешь самим Чон Хосоком! И только я… Только я и ещё несколько единиц будут знать, что на деле ты — лишь Хосок, всей душой преданный мне слуга. Лишь мне будет известно, какой ты на самом деле. Лишь мне!..       — И оттого неспокойно у вас на душе? — сказал Хосок, наклоняясь к лицу принца: всю свою жизнь после он так и не смог избавиться от фамильярности с принцем, однако и последний не возражал.       — Ах, не знаю даже!.. — окончательно запутавшись, бросил принц и схватился за голову. — Тоскую я… Не успели тебя увезти — уже тоскую. — Тяжко вздохнув, юноша склонил голову и прикрыл глаза.       — Что же вы? Как же так? — удивился Хосок, придвигаясь к принцу. — Вот же я, здесь, перед вами! Зачем себя мучаете? Не случиться бы лихорадке…       Ответом на его слова послужило молчание. Раб не сводил с принца глаз.       — Прошу, взгляните вы на меня, — сказал он тихо. Юнги послушался. — Пролетят эти годы, вы и глазом моргнуть не успеете! Я во дворец любой ценой пробьюсь. Хоть землю грызть начну, а пробьюсь! Вы провидение моё, ангел-хранитель, — чувствую, не чужая душа. Вы меня от верной гибели спасли — клянусь, ежели не розги бы меня погубили, то тоска, — а значит мой долг отныне — ваша защита. А значит, что должно мне стать сильнее. И я стану. А затем и подле вас стану, как обещал.       На мгновение в глазах Юнги мелькнула надежда. Он опустил взгляд, сжал свёрток, покоящийся на коленях, и протянул его Хосоку.       — Мой тебе подарок, — пояснил он.       — Не стоит, ваше величество!       — Нет, прими его.       — Я не стою ваших даров. Вы уже подарили мне столько, что я не имею права просить боле!       — Я сочту твой отказ за оскорбление, — строго сказал принц, настойчивее протягивая рабу свёрток. Хосок не мог боле возразить и принял подарок.       Развязав узелок Хосок увидел аккуратно сложенную шкуру. Пятнистая, буровато-рыжая шерсть, покрытая мелкими белыми пятнами, приятно лоснилась при желтоватом свете. На ощупь она была жестка, коротка и довольно плотна.       Раб вопросительно поглядел на хозяина. Тот одобрительно кивнул, и Хосок расправил вещицу. Перед ним был довольно длинный плащ из толстой шкуры с мягким меховым воротом (он был чем-то схож с заячьим тулупом его старой хозяйки, разве что мех был серовато-рыжий, белый у самых концов). Под ним с двух сторон скрывалась чёрная петелька и позолоченная пуговка. Хосок задумался, где он мог её видеть, а затем вспомнил:       — Это же ваша!       — Моя, — подтвердил принц. — Я специально попросил её пришить.       Хосок не знал, что и ответить. Он не мог себе представить, что однажды получит столь дорогой подарок от самого принца! Он будет дорожить этим плащом, беречь его, как зеницу ока. Раб аккуратно отложил вещь в сторону, пригладил рукой и искренне промолвил:       — Благодарю. Я не мог о таком и мечтать.       — Пустяки, — с мягкой, но отчасти болезненной улыбкой ответил принц. — Лишь помни обо мне.       — Как же? Как я могу о вас забыть? Вы мой хозяин. Вы провидение моё!       Юнги сбил с себя спесь, но не страшился перед Хосоком проявить слабость. Он верил ему, чувствовал жар его пламенного сердца и отчасти поддавался ему, таял, как свеча.       Раб протянул к принцу руки и коротко спросил:       — Позволите?       Не раздумывая ни секунды, юноша приблизился к Хосоку и был заключён в тёплые объятия; сильные руки — уже не столь грязные, как в их первую встречу, — сомкнулись замком на спине. Щекой прижался Юнги к твёрдой, но тёплой груди, вслушиваясь, как под ухом колотится чужое сердце.       — Не печальтесь, — сказал Хосок снова. — Я не пропаду.       Раб стиснул хозяина крепче. Спустя мгновение принц почувствовал прикосновение к своей макушке: Хосок прижался к ней щекой, прикрыв веки. Для Юнги такая близость была совсем нова. К монаршим детям никто не осмеливался касаться так открыто, и даже в семейном кругу ограничивались прикосновением ладони. А здесь какой-то раб!       — Ты лишь пиши мне. Что угодно, лишь пиши… — сказал Юнги осоловело и, разморенный теплом и лаской, уснул.       Следующим утром Хосок проснулся один, будто всё было лишь сном. Юноша поднялся и боязливо огляделся. Свечи потухли — лишь самый край фитиля показывался из лужицы воска. Шторы были раздвинуты, окна распахнуты, впуская в комнату свежий утренний ветер. Светало.       Подтверждением ночного визита служил лишь плащ, покоящийся ровно там, где Хосок его вчера оставил. Неужто прощание столь тоскливо?       Три размеренных шага послышались за дверью и она отворилась. В проёме стоял Сокджин; как всегда красивый и свежий, с серьёзным выражением лица. Его глаза будто говорили: «Ты уже проснулся?» — причём с такой утончённостью и галантностью в них, что невольно просыпалось уважение.       — Собирайся, — коротко сказал иностранец и прикрыл дверь. Хосок тяжко вздохнул.       Хосок сменил рубаху и брюки на более чистые, натянул оставленные у порога сапоги и замер, в последний раз оглядывая покои. Выдохнув уж в который раз, он бережно свернул плащ, сунул за пазуху, крепко прижал к рёбрам: как-никак теперь этот подарок — почти единственное, что будет напоминать о том, откуда и с чего всё началось.       Юноша вышел в коридор, где его уже ожидал Сокджин. Мельком глянув на раба, тот зашагал вперёд, Хосок — за ним. По тёмным холодным коридорам и лестницам, где с потолка помимо гобеленов свисала цепкая узловатая паутина, а влажный камень покрывался мхом, они вскоре вышли на улицу. Утренняя прохлада пробирала до мурашек. Хосок прижал плащ ещё крепче.       У замка стояла некрытая повозка, запряжённая угрюмой костлявой клячей с обвисшим брюхом. На сиденье скрючился старичок с тонкими розгами, чтобы стегать клячу. Лица его было не видно из-под нахлобученной на почти облысевшую голову драной шляпы. Старик вёз омёт сена, отчего от повозки ощутимо приятно пахло.       Сокджин мягко ущипнул Хосока за рукав, подтаскивая к себе. Юноша рассеянно обернулся в его сторону и вопросительно изогнул бровь. В руках бератера была странная белая повязка. Он повязал её рабу на плечо.       — К чему это? — спросил Хосок, разглядывая, что на ней вышито: кажется, силуэт оленя с ветвистыми рогами.       — Ты едешь в столицу по договорённости. Тебя привезут в церковь, и если ты покажешь там эту повязку — тебя отведут в нужное место.       — Угу… — прозвучало отчасти озадаченно.       — Уж не думал ли ты, что ты сразу окажешься на учёбе?       — Нет, — Хосок попытался соврать. Джин лишь улыбнулся.       — Твоё обучение начнётся, как только я прибуду в столицу с дочерью её императорского величества. До того момента ты должен хорошо потрудиться.       — Мне не впервой, — сказал Хосок больше себе, чем иностранцу.       Джин кивнул и сунул мальчишке узелок.       — Там сыр, орехи, ломтик вяленого мяса и краюха хлеба. На три дня пути должно хватить.       — Спасибо, — кивнул Хосок и принял узелок.       — Лёгкой вам дороги, — попрощался Сокджин без лишних эмоций, из простой вежливости, и тут же удалился.       Хосок влез на повозку и прижался спиной к колючей сухой траве. Старикан дёрнул клячу за поводья, с низким: «Но!» Лошадь фыркнула и медленно потащила ношу. Ещё долго Хосок глядел на удаляющийся замок: его башни, каменные стены, конюшню, окна… В душе он надеялся, что принц сейчас видит его, и его сердце точно так же наполняет светлая тоска, пускай раб не мог даже претендовать на такой нескромный подарок судьбы.       К вечеру Ёрым остался позади.

***

      Решение было окончательно вынесено. Императрица выдаст свою старшую племянницу Офелию за Вонги, и сей союз должен закрепить искренно товарищеские отношения держав.       Провожали императрицу со всеми почестями: у вереницы карет собралась огромная толпа придворных, жеманно улыбающихся и судорожно кланяющихся на любой взор императрицы, лишь мельком замеченный ими. Король долго разглагольствовал о том, как приятен ему был сей визит и как он счастлив, что всё так чудно сложилось. Юнги ничуть не интересны были его слова — он вовсе не был вовлечён в общий восторг — он думал про себя лишь о том, сдержит ли императрица обещание, а потому пристально следил за каждым её жестом. Женщина будто чувствовала это, облачилась в ментальные латы, эмоции спрятала под маской доброжелательности. Нечитаемая, коварная женщина.       Вдруг где-то в толпе послышались детские вопли и плач. Юнги отвлёкся, заглянул за спину императрице и вытаращил глаза в удивлении. Негритята ломились в кибитку, плакали, а Сокджин — кто мог бы подумать! — преградил им дорогу, невзирая даже на то, что детишки дёргали его за одежду и вешались на шею.       Императрица явно подметила выражение лица Юнги и тоже обернулась, но с совершенно отсутствующим видом.       — Ах, эти детишки… Считайте их частью приданого, — сказала она всем, но Юнги точно чувствовал, что эти слова были адресованы ему и никому иначе. Внутри него что-то надламывалось, но он не мог вступиться за детей, ведь и сам совсем недавно выкупил Хосока, как какую-то вещь.       Вонги презрительно фыркнул: ему и задаром не нужны были эти детишки.       Императрица и король в последний раз обменялись лживыми любезностями, и женщина направилась к своей карете, намеренно отворачивая голову от кибитки, где Сокджин бился с детишками…       А бился ли? Юнги пригляделся: мужчина опустился к ним, прикладывая палец к губам и что-то успокаивающе шепча. Девочки всё ещё плакали, тёрли чёрными кулачками лицо, мальчики встали в ряд и выпрямили спинки, мужественно сдерживаясь и лишь еле-еле всхлипывая.       Наконец бератер поманил их к себе, и дети сгрудились вокруг него, собравшись в своеобразный «бутон». Сокджин возвышался над ними и обнимал сверху. Юнги поджал губы и отвернулся.       Когда вереница сквозь ворота умчалась прочь, народ ещё стоял во дворе: прислуга махала белыми платками, дворня томно вздыхала, королевское семейство лишь наблюдало живописный пейзаж. Юнги подошёл к брату ближе и прошептал:       — Не верю, что прошу тебя о чём-то, но отдай мне тех детей.       — Бери, мне безразличен сей подарок.       Через пару дней и король со всем семейством покинул долину Ёрым.