Восхождение короля

      Эти три дня Хосок провёл в молчании: его попутчик не отличался особенной разговорчивостью. Днём они безмолвно проезжали по просёлочной дороге мимо деревень и селений, огибая крупные шумные города. Ночью останавливались, чтобы немного поспать. Если было особенно холодно (а холодно было), то Хосока спасал подаренный ему плащ. С первыми лучами солнца они продолжали путь.       Ели на ходу. Старик всю дорогу обсасывал одну чёрствую краюху чёрного хлеба и на предложения Хосока поделиться даже не оборачивался в его сторону. Хотя тем же и лучше: сыр, орехи, ломтик мяса, хлеб — этим Хосок не наедался, однако и дикий голод его не мучил. К концу пути узелок опустел.       На третий день повозка заехала в подлесок, из-за верхушек деревьев которого виднелась башня с круглым куполом с слегка почерневшей позолотой на нём. Из него в небесный свод врезался, как игла, шпиль с окончанием в виде круга, символизирующего солнце. Хосок понял, что перед ним храм и там же распрощался со своим молчаливым извозчиком.       Юноша ступил на землю и крепко прижал к груди плащ. Только сейчас пришло ощутимое осознание, что он в совершенно незнакомой ему местности. И не видать ему ближайшее время ни старичка-конюха, ни лошадей в стойле, ни родного Ёрым, ни двора хозяйки, где Давон стирала немощными ручонками бельё, ни измученных, но тем не менее знакомых лиц. Хосок остановился у порога в Дом Божий, и думы стали терзать его. Он обернулся, посмотрел сквозь частокол зелёных деревьев и с тоской вздохнул. Назад дороги нет.       Хосок зашёл в храм, ещё крепче прижимая плащ. Внутри было тепло и сухо. Пахло свечами и ладаном, еле слышно — гарью. Под потолком собралось невесомое облачко дыма, слегка прикрывая орнамент с преобладающей на нём формой круга. Странно, но Хосок не чувствовал здесь единения с Богом, ибо ощущал он, что из каждого угла за ним наблюдает по паре неприветливых глаз.       В восточной части зала возвышались три высокие позолоченные рамы. В самой высокой из них дрожал золотой силуэт; он был не схож ни с человеком, ни с животным, будто подчёркивая свою непостоянность и неплотность — клубился, как дымок под потолком. У силуэта не было чётких глаз — лишь два круга, сквозь которые светило солнце. В первой раме был изображён Бог.       Во второй по центру был золотой диск с пятью ответвлениями, упирающимися в очертания рамы. Держала пядь толстая «нога», с вырезанными в ней узорами, напоминающими собой вены. Здесь — ангел, правая рука Бога.       Третья рама была меньше и в ней отчётливо можно было различить человека. Его лицо было будто самодовольно, но в то же время пусто. Черты нестроги, извращены, почти уродливы, но в том же и реалистичны. Волосы струились по плечам. Третья рама — Человек.       Три ключевых части человеческого начала стояли здесь, в храме, запертые в рамах.       Со скрипом отворилась дверь и из-за колонны выглянул сгорбленный старик с лёгкой порослью на лице и на удивление густыми белыми волосами, постриженными где-то на уровне мочек ушей. Чтобы они не падали на глаза, на лбу у служителя храма было несколько золотых колец, образующих собой некоторую «шапку», разве что без макушки. Одеяние на старике отличалось от нарядов прочих: орнамент покрывал белоснежную ткань полностью, а не лишь подол, край рукавов и ворот. На шее на толстой цепочке висел круг, схожий с тем, что красовался на шпиле, разве что в центре была печать в виде ладони.       Набравшись смелости, Хосок подошёл к старику и положил руку ему на плечо. При виде незнакомого немытого оборванца, тот занёс руку и скривился в отвращении, но стоило ему увидеть нашивку на плече юноши, как его отношение вмиг изменилось. После одного лишь взмаха правой руки, к Хосоку метнулись несколько дьячков, схватили его и увели за собой.

      На несколько недель Хосока пристроили в сиротский дом на территории храма. Дом этот представлял собой маленькую неказистую в сравнении с храмом деревянную хижину, в которой всегда было холодно и от близости с болотом — сыро. Печь была старая, неухоженная, а потому долго не грела. Все жители сиротского дома спали на лавках.       Заправляла в доме полная женщина средних лет — нянька и кормилица Инсан. По молодости её истязал муж, потому она с тремя дочерьми и спряталась от тирана в храме. Старшая, по всей видимости, была успешно выдана замуж, и потому в воспитании сирот участвовали лишь две её дочери.       Всего под опекой Инсан, не считая родных дочерей, было восемь детей: шесть шебутных ребят и два младенца, подброшенных к порогу церкви всего за пару недель до появления в сиротском доме Хосока.       Жить в сиротском доме оказалось даже сложнее, чем на конюшне. Вокруг Хосока всё ещё были люди, дети такие же, как и он, однако в сущности он оставался одинок. Все ребята вокруг него были худые, бледные и уставшие. За их детскими лицами, казалось, скрывались почти отжившие свой век старички. Весь день они работали с короткими перерывами на еду (обычно кашу с червями, что зарывались в крупу, или похлёбку на обглоданных куриных костях) и сон; на игры сил не хватало. Трудились до изнеможения, пока не валились с ног: ко второй неделе Хосокова пребывания в сиротском доме один из младших мальчишек слёг с какой-то странной болезнью и больше не смог вставать. Вокруг него денно и нощно кружили старшие дочери Инсан, но ничто не смогло поднять старичка, заточенного в детском теле, на ноги.       Младенцы истошно верещали днём и ночью. Уставшая Инсан долго укачивала их и так и засыпала, голову уронив в люльку. Утром она кое-как находила силы встать и готовить еду.       Тем не менее, несмотря на общую атмосферу мрака и безысходности, у Хосока никогда не пропадало мысли, что перед ним семья: бедная, голодная, уставшая, но семья. Инсан была настоящей матерью, истинно самоотверженным и любящим человеком. Она дарила детям то, что у неё осталось: свою любовь, заботу и силу. Рядом с ней дети всегда переставали плакать, на их уставших личиках розами расцветал румянец, тонкие губы растягивались в улыбке. Они забывали о непосильном труде и страдании, выпавшем на их долю, стоило им только уткнуться ей в мягкую грудь.       Инсан укачивала детей на своих огромных неженственных ручищах, толстыми пальцами трепала младенцам чёрный пушок на макушке, целовала им пяточки. Всю душу она вкладывала в своих детей, да и не считала, что дети бывают чужими.       Хосок помогал этой семье в меру своих возможностей все те недели, что пребывал там. Он колол дрова и косил траву во дворе, растапливал печь, помогал в уборке… С остальными детьми он старался не общаться, чтобы ненароком не привязываться, а потому наблюдал за их бытом со стороны.       Раз в три дня к нему приходила робкая монахиня, укрытая в чёрное одеяние с головы до пят. Она продолжила обучение Хосока грамоте и арифметике, но при этом остервенело требовала от юноши знание богослова. На свою беду Хосок знал лишь одну молитву и тем приводил, казалось бы, робкую женщину в ярость. Она таращила на него свои чёрные глазищи, щёки её краснели и вид становился мрачным и неприветливым. Хосок не боялся, что она его ударит, потому что уже знал, что такое наказание. Однако и этого монахиня не делала, и от того их занятия становились ещё более странными.       Когда Хосок совершал ошибку при письме, то женщина не исправляла её своим пером, а строго повторяла: «Здесь ошибка». Хосок перечитывал написанное им несколько раз, не находил ошибки и вопросительно глядел на свою учительницу. Она твёрдо говорила: «Здесь ошибка». После нескольких таких пыток Хосок с горем пополам находил свой прокол, но находиться рядом с монахиней становилось невыносимо.       В дальнейшем выяснилось, почему же женщина никогда не прикасается ни к кому руками и даже не может твёрдо держать перо. Правая рука её была неразвита и писала монахиня ей так, как обычные люди пишут левой. А на месте левой кисти была чёрная перчатка, набитая гусиным пухом. Поняв это, Хосоку стало очень жаль свою несчастную учительницу и он стал бережнее относиться к её душевному равновесию. Они привыкли друг к другу, но приятельства между ними не завязалось. Монахиня приходила раз в три дня после обеда и под вечер уплывала прочь.       Ночью Хосок ни разу не спал в хижине. Он ночевал на улице даже в самые дождливые ночи, укрываясь дорогим сердцу плащом. Это были священные минуты его одиночества, когда пропадала вся суета и он мог тосковать по дому. Он мог бы спать сейчас на лавке на конюшне, да что уж там, он мог бы спать даже на застеленном соломой полу в хлеву его старой хозяйки! Лишь бы то был не незнакомый ему край, а родная долина, где он родился и прожил жизнь, где лежала сейчас Давон…       «А похоронили ли её?» — спрашивал иногда Хосок про себя, и на глаза наворачивались слёзы, но он не плакал. Юноша лишь предавался тем немногим светлым моментам, что были в их жизни. Вспоминал своё детство, когда Давон рассказывала ему сказки на ночь, когда во время его болезни она целовала его в лоб, когда учила тяжелой работе собственным примером, когда укачивала его на своих детских ручонках, когда он плакал от очередных побоев. Сейчас страшно и думать, что маленькая хрупкая девочка самоотверженно приняла на себя заботу о мальчишке и мужественно выполняла всё, что только могла. Когда Хосок был совсем мал, она сквозь боль вставала и бросалась под ноги хозяйке, чтобы защитить малыша от удара розг. Она закрывала его собой, прижимала к груди, брала удары на себя. И всё ради Хосока… но от чего?       «От любви, — утверждал в голове Хосок каждый раз, как только задавал себе этот вопрос. — От любви».       — Не сберёг, не сберёг… — шипел он под нос, стуча себя по лбу и еле сдерживая слёзы. Не сберёг…       В один прекрасный день, когда Хосок уже порядком привык к условиям сиротского дома и своего обучения, к храму прибыла знакомая кибитка траурно-чёрного цвета. Дверца её отворилась и из экипажа выбрался широкоплечий мужчина с крайне деловым видом. На нём была простая одежда без лишних украшений и роскоши и тёмно-серый плащ. Складывалось впечатление, что прибыл гость сюда, что называется, инкогнито.       С вежливой почтительностью мужчина поклонился перед дверями храма и вошёл внутрь. Хосок в то время колол дрова, так что хорошо видел всё и понимал, что дни его пребывания в сиротском доме окончены.       Открылась задняя дверца храма, и оттуда Сокджин вышел в сопровождении старика-священника. Тот как-то жеманно улыбался и вёл себя более чем почтительно с иностранным гостем. Хосок отрешённо наблюдал за ними, пока дочери Инсан собирали наколотые им дрова.       Сокджин подошёл к юноше вплотную, смеряя взглядом сверху-вниз. Хосок озадаченно поглядел на бератера и забил топор в пень.       — Собирайся, — сказал Сокджин сухо, и Хосок послушался.       Юноша вошёл в хижину и забрал сложенный в ногах у больного ребёнка плащ. Последний покашлял и снова стих. Инсан не обратила на него внимания, поскольку укачивала в люльке одного из младенцев. Он кричал уж сутки почти беспрерывно, и мучил плачем всех вокруг. Одна искусанная грудь кормилицы вывалилась за ворот платья: несмотря на внешнюю полноту у женщины кончалось молоко и ей приходилось даже надрезать сосок, чтобы вскормить младенцев. Инсан выглядела измученной и обессиленной, но Хосок уже ничем не мог ей помочь.       — Уезжаешь? — спросила Инсан, как только Хосок собирался ступить за порог.       — Да, — коротко ответил он и остановился, оглядывая женщину и люльку. Младенец странно икнул и тоже стих.       — Удачи тебе, — улыбнулась Инсан. — Если хочешь — возвращайся, мы всегда тебе будем рады.       — Хорошо, — кивнул Хосок и тоже скованно улыбнулся. Инсан склонилась над младенцем, что-то любовно ему нашёптывая. Так состоялось их прощание.       Как только Хосок вышел из хижины, Сокджин развернулся на пятках и направился в сторону кибитки, взглядом приглашая за собой. Хосок робко кашлянул в кулак и побежал за иностранцем, иногда спотыкаясь на ходу от волнения. Сокджин даже не оглядывался, да и не должен был, как думал Хосок.       Однако в Сокджине хватило воспитанности, чтобы открыть Хосоку дверцу кибитки и пропустить юношу вперёд. Тот рывком забрался внутрь и сел в уголок ближе к окну. Иностранец распрощался со священником и сел сам. Без лишних церемоний экипаж тронулся.       Повисло напряжённое молчание. Хосок косил глаза на окно, за которым проплывали маленькие домики, женщины в косынках с детьми и высокая трава. Сокджин отрешённо читал какую-то книгу.       — Ты привязался к сиротскому дому? — поинтересовался он вдруг, взгляда не отрывая от книги.       — Нет, ничуть, — ответил Хосок несколько угрюмо. Сокджин посмотрел на него, изогнув бровь. — Я лишь благодарен тем людям, что там были.       — В таком случае стоило бы поблагодарить и её императорское величество. Она многое для тебя сделала, учитывая даже то, что ты раб.       — Я понимаю это, — подтвердил Хосок совершенно серьёзно. — Просто её я ничем отблагодарить не могу, кроме слов. Если у вас будет возможность, то передайте ей мою благодарность. Хотя чего стоят какие-то там благодарности безродного раба…       Сокджин вздохнул и поджал губы, чувствуя себя отчего-то виноватым.       — Ну что вы… — изменил он сразу свой тон. — Я хотел завести беседу по делу, уж простите за то лирическое отступление. Отныне вы ничуть не безродный, а принадлежите к вполне себе существующей династии. Не могу, к сожалению, предоставить бумаги, сей факт подтверждающие, но поверьте уж мне на слово.       — Чон, верно?       — Да, именно Чон. — Сокджин сдержанно улыбнулся. — Как вы понимаете, это довольно… обширный род со множеством ответвлений, так что тут одним мальчонкой больше, одним меньше… — Сокджин комично развёл руками и рассмеялся. Хосоку было не смешно.       — Вы приписали меня к кому-то?       — Нет. — Джин сразу помрачнел. — Вы — бастард его светлости господина Чона, что ныне уже мёртв. Ваша «матушка» — прачка, умерла в родах четырнадцать лет назад. Говоря начистоту, и вы умерли в тот вечер, но это лишь маленькая формальность, которую легко было подправить.       — Каким же образом? — Этот разговор нравился Хосоку всё меньше. Ему было неприятно думать, что он занимает чужое место. Тем не менее ему хотелось знать больше деталей, чтобы в дальнейшем пользоваться искусством лжи с другими: как ни противно, но такова была плата за его обучение.       — Вот тут мы и переходим к нашей истории, ваше сиятельство. У его светлости в браке, спешу сообщить, рождались лишь дочери, а посему сын, пускай и от какой-то там прачки, очень обрадовал его. Тем не менее вы бастард, так что он не нашёл другого решения, кроме как отправить вас в своё имение в Ёрым, где вы и прожили четырнадцать лет жизни. Ныне его светлость умер, жена была погребена ещё несколько лет назад, а родные дочери успешно отданы замуж, и не поддерживают общение. Мы сообщили некоторым родственникам о вас: что неудивительно, никто о вас не слышал и под свою опеку брать не собирается. И тут мы! — Сокджин явно имел в виду поддержку в виде императорской поддержки. — Удачно предложили облагодетельствовать круглого сироту и отправить на обучение. Вуаля! Ловкость рук и никакого мошенничества.       Сокджин был явно доволен собой, но Хосок всё ещё чувствовал себя гадко.       — Тебе стоит переодеться и взять несколько книг, — продолжал иностранец, положив руку на стопку вещей подле него. — Далее мы отвезём тебя в военный пансион и там начнётся твоё обучение.       Хосок не на шутку волновался. До сей минуты он и понятия не имел, где будет проходить его обучение. Он и представить себе не мог столичный военный пансион. Наверняка там требуются особые знания и умения — а есть ли они у него?       — Раз в месяц я буду навещать тебя и приносить пособие, как сироте, — не скупился на подробности Сокджин. — Ещё, его высочество очень просил меня, чтобы я носил ваши письма. Это явно не входит в мои обязанности, но по доброте душевной я буду вам эти письма передавать.       Хосок встрепенулся: от мыслей о принце на душе стало немного легче.       Сокджин полистал несколько книг из стопки и выудил из одной из них письмо.       — Вот первое, — сказал он, протягивая конверт с восковой печатью Хосоку. Раб забрал его с таким трепетом, будто письмо могло рассыпаться в его руках. — Прочитаете его позже.       — Угу, — промычал Хосок, не отводя взгляда от конверта.       — И лучше не показывайте их никому, а то могут возникнуть вопросы, — добавил Сокджин нравоучительно. Хосок кивнул и спрятал письмо в плаще.       После этой беседы Сокджин снова умолк и уставился в книгу. Хосок мял мех на вороте плаща и меланхолично уставился в окошко.       Домишки за окном становились всё выше и всё плотнее прилегали друг к другу. Исчезли хижины и бедные землянки, грязь и пыль дорог сменились каменной брусчаткой. Здания приняли более опрятный и приглядный вид: фасады из были хорошо отделаны, створки окон приветливо распахнуты, на балкончиках благоухали цветы. Улицы наполнялись людьми, кипели жизнью, гудели и трещали. Хосок ещё никогда не видел, чтобы столько народу скапливалось в одном месте, а потому следил за каждым человеком, за которого только цеплялся его взгляд.       Вот полная смуглая женщина с чернявым младенцем на руках вела старшего сына за руку, чтобы тот не потерялся в толпе. Вот носатый мужичок в лохмотьях играл что-то на расписанной шарманке. Вот потный толстый пекарь вышел из булочной, полотенцем утирая лоб. Вот молодая девушка в синем платьице и с платком на голове торговалась с усатым мужиком за рыбным прилавком, держа в руках корзину, полную хлеба…       Однако на улицах столицы не могло не быть нищих. Сперва Хосок даже не заметил, как их было много. Нищета, казалось, давно пустила корни в уклад современного общества, усердно маскируясь под что-то само собой разумеющееся. Побитая лишайная псина возле склонившегося над расколотой чашкой старика, с натянутой на глаза шляпой, была сначала даже не заметна в толпе. Хриплый голос худой плачущей женщины с окровавленным платком в руках, в окружении таких же несчастных исхудалых малышей, был почти не слышен за гвалтом других голосов. Безудержный рёв девочки («Папа, я домой хочу-у-у!») на ступеньках трактира приглушали собой пьяные вопли, громыхающий хохот и звон разбитых бутылок. Проститутки с взъерошенными расплетёнными волосами в рваных платьях, оголяющих грудь, улыбались беззубыми ртами из темноты переулка, и оттого и были незаметны.       Эта картина производила неприятное впечатление, но терпимое… если бы в один момент Хосок не увидел кое-что, что всей душой бы пожелал не лицезреть никогда. У стенки, чуть поодаль от компании проституток, стояла девочка на вид примерно Хосокова возраста. Она была невысока, худа и бледна, чем ещё больше походила на ребёнка; женские формы только-только проклёвывались на её неокрепшем детском тельце. Но страшно было оттого, что в столь юном и нежном возрасте она уже торговала телом. То было видно по её наряду: цветастое, неуклюже расшитое атласными лентами платье было на несколько размеров больше её самой, а потому комкалось в районе талии и обвисало на груди. Подол платья был жутко изодран и покрыт слоем почерневшей грязи и пыли. Тонкими ручонками девочка задирала платье до середины бедра и вела белой, покрытой фиолетовыми синяками ножкой, завлекая прохожих. Губы девочки были измазаны алой помадой, едва ли отвлекающей от чёрных кругов под воспалёнными глазами. Чёрные волосы распущены и взъерошены, под стать проституткам из переулка.       Хосок был в ужасе и оторвался от окна, лишь бы не видеть всей этой грязи. Сокджин на секунду отвлёкся от книги, чтобы задёрнуть штору.       Спустя несколько минут непродолжительной тряски они приехали в ателье. Там Хосока завели в небольшое тёмное помещение и переодели в парадную форму. Она состояла из неприметных чёрных брюк, белой шёлковой рубахи и чёрного кителя, под которым та самая рубаха была почти не видна. На словах звучит очень просто, хотя на деле форма выглядела действительно роскошно: Хосок даже не узнал поначалу юношу в отражении, столь красив он был.       Но долго оставаться в ателье не стоило. Сокджин всё торопился и раздражённо постукивал по узорной металлической крышке нагрудных часов, как бы подгоняя и Хосока. Благо, успели они как раз вовремя…       Хосоку не выдалось шанса особенно подробно осмотреть пансион как снаружи, так и внутри, однако некоторые детали были столь ярки, что не запечатлеть их в памяти было просто невозможно. Это было широкое белое здание в четыре этажа, внешний фасад которого украшали панорамные окна с выкрашенными в белый цвет и крупными колоннами. Из центра здания возвышался белый купол со шпилем, венчал который позолоченный флюгер в форме руки, держащей солнечный диск.       Рядом со зданием, с восточной стороны, стоял храм, с западной — сад, где спели яблоки и апельсины.       Кибитка объехала здание со стороны сада и остановилась у задних дверей, где угрюмая женщина в сером платье и чепце подметала двор.       Сокджин торопливо распахнул дверь и ступил на землю, взгляда не отрывая от часов. За ним выскочил и Хосок с вещами. Иностранец забрал их у мальчика и подтолкнул его вперёд.       Внутреннее убранство пансиона оказалось ещё более впечатляющим, чем внешняя архитектура. Выложенные мрамором, начищенные до блеска полы, изображали собой разветвляющиеся геометрические узоры, ведущие гостя за собой вглубь здания. На стенах красовалась орнаментальная роспись, зеркала и позолоченные венки. Отовсюду на проходящих глядели запечатлённые на картинах величайшие монархи и их наследники, заключённые в тяжёлые позолоченные рамки, а также изящная лепнина, схожая с образами, что Хосок видел в храме.       Наконец они добрались к центральному залу, где по-видимому проходило какое-то чрезвычайно важное мероприятие. За дверью стояли наголо обритые пузатые мужички в серых костюмах и складывали чемоданчики в одну общую кучу. Сокджин отдал им вещи Хосока и подтолкнул мальчика к двери.       Главный зал был круглый и пустой, однако производил огромное впечатление. Узор на мраморном полу изменился, теперь напоминая не ведущие за собой тропки, а белый солнечный диск, от которого исходят разнообразной формы лучи, отливая золотым блеском. Стены были обшиты деревом, но при том создавали некоторый объём: в части выступов по краю были выпуклые позолоченные рамки. Высокие окна, прикрытые оборчатыми шторами из белого шифона, открывали вид на уютный внутренний двор с бурлящим фонтаном в центре.       В шеренгу в зале выстроились поступающие мальчишки. Их было не больше пятнадцати человек. Все они стояли, гордо задрав голову и распрямив плечи, облачённые в ту же чёрную парадную форму, что и Хосок.       Вдруг дорогу мальчишке преградил ещё один мужичок в сером костюме и спросил:       — Имя?       — Х-Хосок, — неловко ответил Хосок дрожащим голоском.       — Имя рода, мальчик, — поправил мужичок. Хосок побледнел в секунду, но собрался с силами и ответил твёрдо:       — Чон.       Мужичок будто пересчитал всех воспитанников взглядом, просмотрел в исписанную книжицу и нахмурился. Хосок почти испугался: не обманул ли его Сокджин? Но наконец мужичок причмокнул губами и сказал:       — Верно, Чон Хосок.       После этих слов он схватил мальчишку за плечи и потащил за собой, взглядом уже выискивая место для пришедшего. Наконец он остановился, рубящим движением руки развёл двух мальчишек у края и в образовавшийся просвет поставил Хосока. После он вернулся на прежнее место у двери, перечитал книжицу и, удостоверившись, что все в сборе, ушёл, закрыв дверь.       Хосок чувствовал, что немного выделяется в толпе (ещё бы! Раб среди богачей — что за вздор!), а потому старался не вести себя странно: не мотать головой, разглядывая всё вокруг, не оборачиваться к двери в надежде, что там окажется Сокджин, который знает и понимает всё до мелочей, и не выдавать свою нервозность. Хосок собрался с мыслями и распрямил спину под стать мальчишкам по обе стороны от него.       Парень по левую руку не представлял из себя ничего примечательного: средний рост, среднее телосложение, обыкновенное юношеское лицо со скруглёнными чертами. А тот, что был справа, почему-то приковал к себе Хосоково внимание. Он был довольно высок ростом, так что голова на этом исполинском для мальчишки теле казалась нелепо маленькой и по форме напоминала яйцо. Лицо в профиль тоже выглядело необычайно странно: по-женски маленький, слегка вздёрнутый нос, пухлые, будто надутые в обиде губы и острый взор, глядящий не на что-то, а сквозь.       Вдруг распахнулась дверь напротив, и все мальчишки выпрямились как по струнке. В зал стройной колонной вошли мужчины в парадных мундирах с серьёзным видом. Они протянулись напротив шеренги мальчишек, оставив в середине место, и тоже встали смирно.       — Бригадный генерал Хан Бансок! — провозгласили мужчины хором.       За ними в зал вошёл мужчина, наружностью напоминающий жабу, к чьей морде прикрепили усы.       Бархатная чёрная форма еле-еле держалась на его раздутом брюхе, перетянутом золотым поясом с алой пряжкой. Лоб был невысок, к тому же прикрыт пышной, но седеющей шевелюрой. Нос красный от табака, что крошками запутался в густых серых усах. Глазки маленькие и выпуклые, брови кустистые. Лицо было покрыто родинками и бородавками, на щеке глубокий шрам.       Хан Бансок встал в пробел, оставленный ему в центре, шагнул к мальчишкам, задорно пристукнул каблуком сапога и приложил ладонь к виску в приветствии. Так же поступили и все мальчишки, но Хосок, к своему стыду, слегка опаздывал и последним опустил руки по швам.       — Здравствуйте, юноши! — сказал он низким, слегка заигрывающим голосом. — С завтрашнего дня начнётся ваше обучение в нашем пансионе имени Хан Бансока. Вижу ваш недоуменный взгляд! — рассмеялся бригадный генерал, грозя пальцем в воздухе. — Хан Бансок — мой прадед, что основал этот чудный пансион, как фамильное гнездо, хе-хе. Я крайне горд, что был назван в его честь.       Повисла тишина, бригадный генерал разглядывал лица мальчишек с улыбкой.       — У вас чудные лица, юноши, — говорил он мягко, но на лице его сиял нездоровый румянец. — Особенно глаза. Сколько силы, сколько стремления я вижу в них! Я чувствую в них тягу к знаниям, стремление к победе! Воистину, воистину чудесно! И есть во мне несгибаемая вера, что через много лет, когда я буду совсем стар, а вы покинете пансион, вы вернётесь сюда капитанами, офицерами, майорами, а то и переплюнете старика Хан Бансока и дойдёте до генералов!       Снова тишина, на лицах некоторых мальчишек засияли улыбки.       — Но это всё лирика, а она нужна лишь женщинам. Давайте же я расскажу вам всё по существу. После нашей короткой церемонии приветствия, милости просим проследовать вам с вещами по комнатам: каждая из них подписана вашим именем, а потому найти вам их будет несложно. После, по сигналу, пройдёмте в столовую, где вас будет ожидать сегодняшний праздничный ужин. Отбой в восемь, подъём в пять утра. Да, возможно, поначалу привыкнуть к такому распорядку будет сложно, но иначе никак — с завтрашнего дня начинается строгая дисциплина. — На этих словах у Хосока отчего-то перехватило дыхание. — Раз в месяц вам будет даваться шанс на визит для ваших родных и близких. Все праздники вы проводите в семье, однако двери нашего пансиона всегда открыты для вас.        Бансок поднял руку и указал ей на мужчин за своей спиной.       — Эти многоуважаемые мной люди будут обучать вас.       Дальше последовала череда имён, что Хосок не смог запомнить сразу.       — Что же, мы обговорили основные обычаи. Завтра вы познакомитесь с распорядком и некоторыми нюансами ближе, и, я уверен, очень скоро выучите весь свод правил наизусть. На сим я завершаю свою приветственную речь и торжественно объявляю: вы — кадеты военного пансиона имени моего великого прадеда Хан Бансока!       Присутствующие провозгласили троекратное «ура!», звонким эхом оповестив, кажется, всю округу, и затем ещё несколько минут провожали преподавателей и бригадного генерала Хан Бансока овациями.       Как только двери зала открыли мужчины в костюмах, Хосок ожидал увидеть Сокджина, но его и след простыл. Ничего, если верить его словам, они обязательно встретятся снова; нужно будет извиниться перед ним за то, что даже не попрощался.       Без лишней грусти Хосок забрал перевязанную бечевкой стопку книг и одежды и в лёгком смущении огляделся по сторонам. Мальчишки смотрели на него косо и с лёгкой насмешкой, поскольку у остальных были делового вида чемоданы, обтянутые кожей. Нисколько не интересовался лишь тот юноша, что в шеренге стоял по правую руку от Хосока. Как ни странно, сие придало Хосоку уверенности. Он сунул стопку вещей за пазуху и встал в толпу с остальными кадетами.       Тот же мужичок, что и принимал их недавно, пересчитал их снова, посмотрел, забрали ли кадеты свои вещи и, как только удостоверился, что собрали, сказал спокойно, но достаточно громко, чтобы приглушить балагурящих мальчишек:       — Вы будете проживать в восточном крыле. Второй этаж полностью отведён для комнат, где вы будете проживать. На первом — кухня и столовая. Третий принадлежит бригадному генералу, а потому вход туда запрещён. — На последней фразе мужичок выглядел особенно строго. — Занятия будут проходить в западном крыле. В программу нашего пансиона также входит и трудовое воспитание, а потому за чистотой на доступной вам территории следите вы сами; также каждая комната в определённый день будет помогать на кухне. Учтите, следить за всем буду я лично, а я очень строг в отношении чистоты. За отлынивание от работы последует наказание, а за систематическое нарушение правил пансиона последует исключение. Вам всё понятно или стоит что-то добавить?       Один из мальчишек поднял руку, чтобы спросить. Мужчина кивнул ему.       — Как нам называть вас?       — Без излишеств, Ваша Милость — мне будет достаточно.       (К слову, даже к концу обучения никто так и не узнал имени того мужчины, а потому он так и остался в памяти у кадетов, как Ваша Милость и не иначе.)       Гурьбой мальчишки поднимались вверх по лестнице, иногда затихая под пристальным взглядом Вашей Милости. Лестница здесь разительно отличалась от тех скошенных плит в замке в Ёрым, и это отчасти огорчало, а отчасти и радовало, ведь теперь нет вероятности оступиться и упасть, не заметив разбитую ступень.       Проследив, чтобы все дети вошли в коридор, Ваша Милость сам собой удалился. Хосок мог спокойно вздохнуть — этот мужчина производил на него жуткое впечатление, — и отправился на поиски своей комнаты, по складам читая имена на табличках. Да, после занятий с той монахиней его навыки порядком улучшились, однако юноша всё ещё путал между собой некоторые буквы и читал довольно медленно. Его высочество Мин Юнги когда-то говорил, что вся проблема Хосока в том, что он неправильно ставит ударение в предложении, поскольку концентрируется на складах, а не на смысле. Монахиня лишь ругала Хосока за незнание богослова и заставляла перечитывать одно слово снова и снова, пока не была довольна результатом.       «Ким… Нам-джун… — прочитал про себя Хосок, по привычке немного шевеля губами. Ниже: — Чон… Хо-сок… Чон Хосок!» — озарило его вдруг. Значится, придётся соседствовать с этим загадочным Ким Намджуном. Кто же он?       И какого же было удивление Хосока, когда рядом с ним остановился как раз тот странный юноша, что стоял справа от него ранее, смерил его коротким взглядом и вошёл в комнату. Хосок сглотнул и юркнул за ним, кротко прикрыв дверь.       Комната была небольшая, в неё помещались лишь две койки, между которыми помещался общий письменный стол с двумя раздельными ящиками на ключе и шкаф, разделённый изнутри на две половины. Кровати были аккуратно заправлены, бельё пахло мылом и даже слегка похрустывало от свежести и чистоты. Над столом небольшое оконце выходило на внутренний двор, где всё ещё бурлил фонтан.       Новый сосед Хосока уверенно подошёл к одной из коек, положил на неё обтянутый кожей и слегка обшарпанный чемоданчик, откинул металлические застёжки, а затем и крышку и стал раскладывать вещи по местам. Он действовал строго и уверенно, будто заводная игрушка, и складывалось впечатление, словно юноша уже был здесь не один раз.       Хосок, ещё с минуту потоптавшись в дверях, собрался с мыслями и тоже поставил вещи на кровать. Развязав бечевку, он стал рассматривать книги, что дал ему Сокджин, и читать их названия: «На-ча-ла а-риф-ме-ти-ки… Куль-ту… Культура род-ной ре-чи… Пра-во-пи-са-ни-е…» Несколько тонких книг в мягком переплёте отличались от остальных: на них не было названия и все страницы были пусты. Также Сокджин положил странного вида металлическую коробочку. Открыв её, Хосок обнаружил там несколько писчих гусиных перьев и одутловатых, плоских у донышка, склянок с чернилами.       Хосок обернулся в сторону Намджуна, чтобы проследить, куда он будет складывать свои вещи. Сосед выдвинул ящик стола, вытащил из него ключик и положил внутрь все писчие принадлежности, а также стопку исписанных мелким почерком бумаг, перевязанную красной нитью.       — Что это? — спросил Хосок из интереса. Намджун недоверчиво взглянул на него и сказал:       — Моя рукопись.       — Ты хорошо пишешь? — сказал Хосок несколько удивлённо. Намджун отчасти смутился.       — Я думаю, что да…       Хосок усмехнулся, но не из-за Намджуна, а из-за сложившегося конфуза. Хо имел в виду совсем другое: он удивился, что его новый сосед вообще умеет писать, а о литературном языке он даже не задумывался.       — Это книга? — перевёл тему Хосок, чтобы не вызывать подозрений о себе.       — Нет, лишь очерки и немного личных записей, — ответил Намджун, задвинул ящик и запер его на ключ. Теперь Хосок ясно понял, что ему не доверяют и даже слегка расстроился: он ведь не имел намерения обидеть.       Хосок сложил свои вещи в ящик и тоже задвинул его. Запирать его не стал — ничего личного внутри и так не хранилось.       — А ты откуда? — поинтересовался Намджун вдруг. Хосок встрепенулся и сказал тихо:       — Долина Ёрым. А ты?       — Можно считать, что местный, — немного колеблясь, сказал Намджун.       — Почему же «можно считать»?       — Ах, это долгая история. — Намджун покачал головой и больше ничего не добавил. Хосок не стал докучать вопросами, понимая, что знакомы они не столь близко, чтобы делиться откровениями о жизни.       Закончив с книгами и письменными принадлежностями, Намджун разложил одежду по полочкам и закрыл одну дверцу. После снова подобрался к чемоданчику и с его дна достал акварельный этюд, на котором была изображена довольно симпатичная девушка молодых лет. Приглядевшись, Хосок обнаружил между женщиной на портрете и Намджуном некоторое сходство: у обоих были круглые лица, узкие глаза (разве что у женщины они были более смешливыми на вид) и маленький, аккуратный носик.       — Это твоя матушка? — не удержался от фамильярности Хосок. Намджун снова метнул в его сторону осторожный взгляд.       — Да, — отрезал он и спрятал портрет в ящике стола.       После он захлопнул чемодан и задвинул тот под кровать.       — Не забывай об ужине, — сказал Намджун напоследок и покинул комнату.       Ужин был действительно торжественным. Столы ломились от количества еды, громко хлопали пробки шампанского за преподавательским столом, во главе которого восседал Хан Бансок. Хмельные мужчины вспоминали былые времена, подростки знакомились между собой и громко балагурили, поедая жирную свиную рульку и закусывая белым хлебом с икрой.       Скучал на этом празднестве лишь Хосок. Ничуть не изменилось и его отношение к еде — она так и оставалась всего лишь пищей без вкуса и запаха. Подъедая единственный на своей тарелке кусок курятины, Хосок думал о конюшне в Ёрым, где остался конюх; о полумраке, в котором Хо ел то, что приносил ему Юнги; о едва ли слышимом дыхании и фырканье лошадей… И его вновь одолевала тоска.       В комнату он вернулся первым среди всех мальчишек. Поставив свечу на стол, он с минуту сидел в тишине, разглядывая пустой внутренний двор в свете луны. Мир будто замер: фонтан больше не плескал, деревья не шумели, трава улеглась и в темноте обрела тёмно-синий цвет.       Неожиданно даже для самого себя Хосок вспомнил о письме. Ударив себя по лбу, он вскочил на ноги и развернул плащ. Конверт слегка помялся, но почти не изменил первозданного вида. Хосок с восторгом подбежал к столу и сел за него, с лёгкой боязнью разглядывая белую плотную бумагу, скреплённую толстой алой восковой печатью.       Воровато оглядевшись, юноша склонился над конвертом и принюхался. Конечно, странно было бы спустя столько времени выискивать в конверте знакомый запах, но Хосок почти убедил себя, что действительно чувствует сладковатый цветочный аромат парфюма, коим были обыкновенно надушены одежды принца.       Хосок осторожно поднёс конверт к язычку пламени на свече — так, чтобы ненароком не поджечь письмо. Подержав его с несколько минут над огнём, Хосок снова положил его перед собой и подцепил слегка обмякшую восковую печать ногтями. Она с лёгкостью отошла от бумаги, оставив лишь маленький алый след на ней. Хосок выдохнул и со всем трепетом достал лист бумаги, лежащий в конверте. Он был исписан знакомым мелким, каллиграфическим почерком, где каждая буква плотно прилегала к другой. Хосок с увлечением принялся читать. «Приветствую тебя, Хосок, как дорого моему сердцу друга и верного помощника! До меня дошла весть, что ныне ты живёшь в сиротском доме, но не держи на меня зла — это лишь вынужденная мера. Думается мне, что к тому моменту, как сие письмо будет тебе доставлено, ты уже будешь в пансионе, и это делает меня невероятно счастливым. Я очень надеюсь, что в тебе ещё есть стремление учиться, и твои старания приведут тебя в королевскую гвардию. Ах, но это пока лишь мои мечты!.. Напиши мне, как тебе там живётся? Всем ли доволен? Только прошу, не стоит врать, я почувствую, если ты солжёшь! Появились ли у тебя знакомые? Как проходит учёба? Мне интересно абсолютно всё! Если же говорить обо мне, то мы с семьёй уже вернулись в Дынгбан. Я уже отвык от здешних мест: от постоянного шума, каменных дорог и местной нескончаемой суеты. Скучаю по тишине, а ещё больше — по природе. Королевский сад ни за что не заменит тех долин и тёмных лесных просторов. И думается мне сейчас, ежели я, спустя лишь несколько недель в Ёрым, так тоскую по ней, то какого же тебе без родных просторов? Мне трудно даже представить. Есть и хорошие вести. Я забрал негритят императрицы с собой и дал им имена. Отныне они мне прислуживают, но я стараюсь быть с ними нестрог, и они отвечают мне на это дружелюбием. Благодаря им, я порядком подучил их язык и теплится во мне надежда, что вскоре я смогу заговорить с племянницей её императорского величества свободно. К слову, мне не удавалось ни разу поговорить с Офелией лично, пускай и говорят, что она знает наш язык не хуже своей тётушки. Она кажется мне крайне замкнутой особой, однако я могу и ошибаться, учитывая, что для неё наши земли и люди совсем новы. Тем не менее она почти не покидает своих покоев и лишь иногда оттуда слышится мелодия, что она наигрывает на рояле. (Ах, был бы шанс тебе передать словами, как чудно она играет, вот только мне слов не хватит! К слову, я тоже музицирую в свободные минуты.) Ещё частенько её можно увидеть в саду, но там от неё ни на шаг не отходит Сокджин. По моим наблюдениям, для неё это даже хорошо — она выглядит счастливой рядом с ним; настолько, что у меня даже возникли некоторые подозрения о них, но утверждать я ничего не могу… Вот по чему скучал я больше всего в Ёрым — так это по беседам с любимым братом. Чонги порядком набрался сил, пока нас не было. Он твёрдо стоит на ногах, меньше спит и присоединяется даже к нашим занятиям; однако, что удручает, так это то, что он пока слишком слаб, чтобы сидеть в седле и бороться на мечах. Пока что я не лучший боец, но впредь решил не сдаваться. Будущему королю не к лицу бросать любое, даже самое ненавистное дело. Я усердно тренируюсь каждый вечер и, как мне кажется, меч стал легче в руках. И, если сказать честно, то как ты орудовал мечом очень вдохновляет меня, когда я хочу сдаться. Спасибо. Вот я и описал вкратце всё новое, что со мной случилось за последнее время. А если честно, то дни протекают довольно медленно и скучно. Спасаюсь в книгах, много тоскую — Чонги даже сказал, что я «постарел». Мне кажется, это абсурдно… В любом случае, напиши мне как можно скорее. Я с нетерпением жду твоего ответа.

Мин Юнги»

      Хосок перечитал письмо ещё несколько раз, пока слова стали мелькать в голове не по складам, а целиком. Всё это время с губ юноши не исчезала улыбка. И радость его была не столько от вестей, сколько от проявленного ему внимания и доверия. Посему он посчитал долгом ответить принцу в тот же час.       Юноша вырвал из одной из тетрадей лист, достал перо, открыл новую бутыль с чернилами, обмакнул в него самый кончик и уж собирался писать, но рука застыла в воздухе. Мысль не шла, слова складывались неуклюже и отрывисто, совсем не так, как должно бы. Однако в ту же минуту Хосок таки опустил перо и стал выводить на бумаге кривые, пузатые буквы.       Поначалу было тяжело, да и выглядело письмо непрезентабельно: строчки «плясали», то чуть не наползая друг на друга, то падая вниз, но стоило лишь приспособиться, как мысль понеслась сама. Хосок писал и писал, не замечая ошибок и не скупясь на подробности, и очень быстро лист покрылся закорючками, сложенными в слова.       Когда Намджун вернулся в комнату, Хосок уже поставил последнюю точку.       — Кому-то пишешь? — спросил сосед с любопытством.       — Да, — сказал Хосок, кивнув головой.       — Родителям или…       — Нет, просто одному человеку, который мне очень дорог, — ответил Хосок с нескрываемой нежностью. Намджун лишь опустил взгляд и понимающе кивнул.       В коридоре послышались детские голоса: мальчишки возвращались с ужина и громко это обсуждали. Их приглушил командный голос Вашей Милости, объявляющий о скором отбое. Хосок спрятал письмо в шкаф, и они с соседом стали собираться ко сну.

***

      Следующий месяц Хосок чувствовал себя неуютно в стенах пансиона. Конечно его не удивляла строгая дисциплина, ранний подъём и питание, состоящие лишь из круп, супов, хлеба и иногда какого-то жёсткого мяса. Такая жизнь более чем устраивала юношу, ведь в сравнении с его существованием у старой хозяйки нынешнее положение дел казалось ему раем: все каши варили на молоке и подавали непременно с толстым куском чёрного хлеба, супы всегда были жирные и наваристые, мясо вполне съедобно и даже без копошащихся в нём червей; юноша боле спал не на жёсткой лавке и даже не в тёмном углу свинарника (куда сажали его в наказание иной раз), а на матрасе и взбитой подушке; от него не требовали большей работы, чем выдерживало его тело, да и все нагрузки ограничивались лишь тренировками и регулярными построениями.       Отчасти на чувство неуюта у Хосока влияла новая, ни с чем не сравнимая, обстановка. Юношу не покидало чувство, что стоит ему ущипнуть себя, как он проснётся на лавке в доме у старухи-хозяйки и снова потеряется в заботах, устрашаемый прутом хозяйки. Ему казалось, что он лишний среди придворных детей, что занимает чьё-то место. Он понимал, что он обманщик, самозванец, и думал, что совсем скоро его разоблачат. В каждом своём действии он старался быть осторожен: не задавал лишних вопросов и не распространялся о своей жизни до прибытия в пансион. Сие действа играли свою роль.       Хосок оставался одинок. Юноша не приобрёл новых знакомств, не говоря уже о товариществе. Многие воспитанники собирались между собой в группы, объединялись по признаку общих интересов, кто-то собирал вокруг себя компанию почитателей, а кто-то и вовсе знал многих буквально с пелёнок, поскольку семьи в своё время были скреплены давней дружбой отцов. Хосок же был безвестен, не мог рассуждать о чём-то высшем, ведь совсем недавно еле-еле осилил букварь, да и приковать к себе внимание толпы не мог, поскольку попросту не представлял из себя что-то интересное. Он был единственным одиноким юношей, если исключать ещё одного.       Намджун был скрытен и нелюдим, чем зачастую отталкивал остальных. Хотя, по наблюдениям Хосока, его сосед и не стремился к всеобщему вниманию. Куда охотнее свободные минуты он проводил в саду, сидя в тени деревьев апельсина, и что-то быстро царапая пером на бумаге, чем в шумной компании мальчишек. Куда охотнее он исследовал библиотеку, чем играл в салки на внутреннем дворе. Куда приятнее ему было общение с их учителем словесности — высоким сухим мужичком с тонкими усиками под крючковатым носом, — чем часы бессмысленных обсуждений незначительных вопросов с другими воспитанниками.       В совокупности все эти факты представляли Намджуна, как крайне мрачную и загадочную личность. Даже проживая с юношей в одной комнате, Хосок ничего так и не смог узнать о нём. Любые расспросы о себе сосед пресекал или переводил на другую тему, личные вещи прятал или укладывал в строгом порядке, относился к окружающим всегда с некоторым подозрением или даже презрением. Это одновременно и пугало, и интриговало Хосока. Он то и дело ловил себя на мысли, что стоило бы узнать соседа лучше. А из последней мысли вытекала и надежда, что однажды юноши смогут стать хорошими приятелями.       В учёбе Хосок оказался не силён, даже скорее слаб. Тех основ, что заложил ему в голову принц и монахиня вполне хватало для написания собственного имени или чтения совсем уж примитивных текстов — и тех, лишь по складам; знаний для обучения Хосоку было катастрофически мало. Когда все читали свободно, размеренно и без особых усилий, Хосок краснел до кончиков ушей и стыдливо заикался на каждом слоге. Когда кадеты переписывали длинные предложения, Хосок только-только выводил на бумаге кособокое слово. Когда цифры в арифметике заменили собой буквы, Хосок был готов выть от безысходности. О его необразованности уже пошли слухи среди кадетов, однако никто не осмеливался в открытую обвинять его в глупости, поскольку прекрасно видели, в чём Хосок был действительно хорош.       Юноша был вынослив и для своего возраста обладал недюжинной силой, при том не теряя и ловкости. Он выносил все тренировки, даже самые изнурительные, с одним бесстрастным выражением лица. Никогда не жаловался на усталость — все приказы выполнял неукоснительно. В ближнем бою ему не было равных: меньше чем за минуту он клал соперника на лопатки; а после наработки определённых навыков и приёмов мог стоять против пяти мальчишек одновременно. Все, кто когда-либо попадал в пару с Хосоком при тренировке рукопашного боя, всегда подчёркивали, как хищно и в то же время изучающе он на них смотрел. Он будто ловил каждое движение, каждый неровный вздох и выискивал тот момент, когда последний был наиболее уязвим.       Но такие высокие результаты Хосок достигал не только в кулачном бою, но и на мечах. Если кто-то становился с Хосоком, все точно знали — этому «счастливчику» мало не покажется. Стоило кадетам вступить в схватку, как по всему залу поднимался оглушительный звон и лязг. Хосок не давал противнику и вздохнуть: бил резко, почти ритмично, налетал на него, словно шершень, и жалил острым концом лезвия, будто одергивая. За ударом следовал удар, за атакой атака, и совсем уж редко до ушей мальчишек доносился тупой скрежет, когда Хосок скрещивал мечи с соперником.       За всё время, что Хосок учился в пансионе, на его счету не было ни одного поражения, и посему каждый кадет с ужасом ожидал, когда настанет его черёд для схватки с этим «монстром».       Знаменательным событием для Хосока стало окончание первого месяца обучения. В честь этого воспитанников пансиона на два дня освободили от изнурительных тренировок и обучения, и к прочему пригласили родителей и близких ненадолго встретиться с мальчишками и передать им что-то из личных вещей или подарков. Родственники пришли ко всем, кроме, естественно, Хосока и, что показалось удивительным, Намджуна. (Последний даже не вышел на крыльцо, будто заранее понимая, что к нему никто не придёт.)       Когда матери обнимали и хвалили своих сыновей, а отцы стояли поодаль, гордо глядя на возмужавших за столь краткий срок мальчишек, Хосок лишь беспомощно наблюдал за всем действом. Ему больше не хватало даже не родительской заботы (он её и не знал никогда), сколько обыкновенного дружеского отношения. Он прикладывал большие усилия, чтобы достичь успеха и представлять из себя хоть что-то, но похвала учителя или мнимое уважение кадетов не идут в сравнение с подбадривающим хлопком по плечу или задушевной беседой.       Наконец к прочим экипажам подъехала чёрная кибитка. Хосок переступил с ноги на ногу и спустился по лестнице. Когда Сокджин, всё в том же тёмно-сером плаще, покинул кибитку и стал протискиваться меж фигурами родителей, юноша уже шёл ему навстречу. Они столкнулись примерно на середине пути. Сокджин вежливо поздоровался и вручил Хосоку мешок монет и конверт с красной печатью.       — Можешь не пересчитывать, я не забрал и сребреника, — убедительно добавил Сокджин.       Хосок кивнул и вручил иностранцу толстый конверт, наполненный письмами. Бератер спрятал его за пазуху, попрощался и ушёл восвояси.       Сразу после встречи с Сокджином, Хосок поднялся в комнату. Намджуна в ней не оказалось, вероятнее всего он зарывался в книгах где-то в библиотеке. Хосок, борясь с нетерпением, спрятал письмо в ящик стола и запер его на ключ. Затем сунул мешок за пазуху и, после получения разрешения на выход в город, отправился именно туда.       Покинув пансион, Хосок стал замечать что-то странное, но он не мог понять, что именно. Он стал замечать, что люди уступают ему дорогу и несколько секунд смотрят вслед. Некоторые делали это с восхищением в глазах, будто Хосок был каким-то идолом, а кто-то — с отвращением. Юноша не понимал причины такого поведения, но ответ был буквально у него под носом: на нём была кадетская форма, а значит он уже имел отношение к военным, и следовательно к нему тоже стоит проявлять уважение. И не то чтобы это было чем-то возмутительным для Хосока, однако ему было непривычно, чувствовать на себе столько внимания буквально каждого прохожего.       Он старался идти быстро, не оглядываясь, чтобы в очередной раз не встретиться взглядами с мимо проходящими людьми, однако форма, как клеймо на лбу, приковывала к себе всё внимание. «Мне потребуется время, чтобы привыкнуть, » — подумал про себя Хосок и постарался не замечать прохожих, будто он был бестелесным призраком, неуловимым человеческому глазу.       Он отвлёкся на устройство столицы, на её уклады и порядки, и сперва всё ему казалось дикостью. Дынгбан не был схож с Ёрым, — сказать больше, они будто были двумя разными странами! Невозможно было представить, чтобы в Ёрым на рынке собралось столь огромное количество людей. Да и последние отличались от жителей родных краёв, как небо и земля! В Ёрым все люди рабочие, поджарые — то и по лицам их видно, круглым, сплюснутым, всегда будто с прищуром глядящим. В Дынгбан же всё было непривычно. В лицах людей будто присутствовала леность и нерасторопность, что очень разнилось с жизненным темпом. Встречные Хосоку женщины благополучного вида, обыкновенно были полны и розовощёки, ухоженные детишки ходили в чистеньких платьях, мужчины выглядели вполне прилично…       Хосок вышел на оживлённую улицу и осмотрелся по сторонам. Именно здесь недавно провозил его Сокджин в той кибитке. Но, вот что было странно, с улиц куда-то пропали бедняки. Не было ни нищего с собакой, ни чахоточной женщины с детьми, ни проституток… И лишь бутылки гремели в трактире, оповещая о попойке.       У уличных лавок выстраивались очереди, и торговцы, не скрывая довольной улыбки, задорно спорили с покупателями, представляя все достоинства своего товара. Блестели спелые яблоки на солнце, розовожабрая рыба глядела в небо невидящим глазом, тёплый запах свежего хлеба и чего-то вязкого и сладкого разносился по всей улице. Хосок прощупал очертания монет в мешке и решил-таки зайти в пекарню.       Внутри всё было как в сказке. Хлеба было много — чёрного и белого, обычного и сладкого. Пироги с пылу с жару вытаскивал из печи пекарь и тут же разрезал. Свежая вишнёвая начинка, над которой клубился пар, вытекала на салфетку. Печатные пряники презентабельно выстраивались рядами, будто крыша богатого дома. Крендели с сахарной посыпкой, в соседстве с бубликами и баранками в глазури, висели на верёвочке, словно гирлянда. Поварёнок что-то усиленно мешал в котелке: кажется сахар с молоком.       Хосок, решаясь не поддаваться соблазну, купил лишь немного хлеба, но когда отдавал деньги, спросил:       — Куда пропали все бедняки?       Тучный пекарь сдвинул кустистые брови к переносице и сказал мрачно:       — Не ходят они тут больше, и слава Богу.       — А почему не ходят?       — Да как же вы можете не знать? — удивился пекарь. — Издали давеча указ, чтобы все нищие сидели там, откуда пришли. И правильно, я считаю! Шныряют тут, как помойные крысы, и заразу приносят. Была б моя воля, я бы всех перерезал, как бешеных собак!       — Это слишком жестоко, — сказал Хосок. Мужчина посмотрел на него с усмешкой, как на дурака.       — Была бы от них польза, от этих нищих. — Пекарь вышел из-за прилавка и подозвал Хосока за собой к окну. Высунув в него толстую руку, жирным пальцем пекарь указал на улицу. — Там их из проулка, как всё тех же крыс. Ходят больные, дохнут на улицах и другим жизни не дают. А их крысёныши так и вовсе воруют мой товар! Какова наглость, а?       Хосок взглянул на проулок, но ничего не сказал. Пекарь сложил руки на груди и будто немного успокоился.       — Жалко там детей, конечно. Но ежели я каждому буду задаром товар отдавать, то что же достанется мне? Ладно мне, что достанется моим детям? Думаете, они будут сыты лишь от знания того, что их отец подарил какому-то нищему ребёнку хлеб?       Зазвенел колокольчик над дверью, и вошла сгорбленная старушоночка.       — И я о том же, — нравоучительно сказал пекарь и снова пошёл за прилавок.       Хосок вздохнул и покинул пекарню.       Юноша вышел на крыльцо и вытащил хлеб. И уж было собирался надкусить ещё тёплую хрустящую корку, как вдруг услышал посреди улицы детские крики. Снова спрятав хлеб, Хосок огляделся по сторонам, но ничего не заметил, а прохожие будто даже звуков не слышали: все безразлично спешили по своим делам. Хосок стал протискиваться сквозь толпу, прося людей расступиться. Народ его слушался, но будто и не замечал, словно повиновался не его голосу, а голосу в своей голове.       Наконец юноша смог выяснить, в чём же дело. Два мальчишки дрались и что-то пытались вырвать друг у друга из рук. Один из них был одет небогато и скромно, но всё же чисто, — в аккуратной кожаной жилеточке. Другой же мальчишка был сер, чумаз и худ, будто только что вычищал золу из печи. Крупный нос и бездонно-чёрные круглые глаза больше всего выделялись на белом измождённом лице. Одет он был в запятнанную пыльную рубаху, явно ему не по размеру: она спускалась ниже коленей, а рукава мальчишка то и дело закатывал, чтобы они не мешали.       Приглядевшись, Хосок увидел, что драка была из-за хлеба. Несмотря на несчастный вид, серенький мальчишка бил остервенело, впивался пальцами другому мальчишке в горло и царапался, при том успевая и ускользать от чужих ударов. Он не стеснялся бить кулаками, отвешивать оплеухи наотмашь, рычать и визжать, царапаться и кусаться, будто дикий зверёныш. В один миг мальчишка в жилетке добрался до лица соперника и короткими ногтями оцарапал его лицо. Ранка на сером лице сначала побелела, потом припухла и обрела розоватый цвет. Ниточка крови разбухала и разбухала, пока не собралась в каплю и не потекла по скуле к линии челюсти.       Наконец серенький мальчуган озверел окончательно и вгрызся другому в руку, капканом сомкнув челюсти на его пальцах. Мальчишка в жилетке завизжал что есть мочи и попытался выдернуть руку, но безуспешно. Серенький мальчишка размахнулся и стукнул другого по темени. Тот разжал пальцы руки, что держала хлеб, и драчун выдернул его. Мальчишка в жилетке упал на землю и громко заплакал, хватаясь за ушибленное место.       Всё произошло так быстро, что Хосок и моргнуть не успел. Когда он подошёл к плачущему мальчишке, драчун уже убегал, к груди прижимая «трофей». Юноша вздохнул, присел рядом с плачущим на корточки и отдал ему половину купленного им хлеба. Не слушая ни слова благодарности, перемешанные с всхлипами, ни жалобы на боль, Хосок побежал вслед за вторым мальчуганом, намереваясь наказать его по всей строгости.       Серенький мальчишка всё бежал и бежал, прижимая хлеб к груди, как величайшую свою драгоценность. Он толкал прохожих, не внимая их возмущенным возгласам, разбивал пары и распихивал локтями других детей. Иногда он оглядывался назад и ускорялся, если видел поблизости Хосока. Тот мчался так быстро, как только мог, но всё равно не поспевал за нарушителем правопорядка. Сердце в его груди бешено колотилось, икры сводило от напряжения, а лицо было мрачнее самой ночи. На одном лишь неугасимом желании справедливости он бежал вперёд.       Мальчишка шмыгнул в проулок, от которого несло кислой рвотой, дохлыми крысами и спиртным, и самодовольно ухмыльнулся, думая, что оторвался. На самом деле Хосок лишь притаился, чтобы проследить за мальчуганом. Тот сбавил темп, замедлился и, шмыгая носом и изредка оглядываясь по сторонам, привычной себе дорогой зашагал вдоль по кривой брусчатке, где не проехала бы ни одна кибитка.        Всё вокруг отличалось от той картины, что видел Хосок ранее: здесь ужасающая бедность была на каждом шагу и не было ни малейшего признака благополучия. Все люди были худы и бледны, будто вылезшие из могил покойники. Их лица были покрыты гнойниками и струпьями, у каждого третьего был искривлён нос, будто вваливаясь, на глазах у многих красовалось жуткое бельмо. Женщины и дети склонялись посреди улицы, заходясь в тяжелом кашле, и отхаркивали кровь в подол собственных платьев. Совсем нищие умирали прям на улице, протянув руку в мольбе дать им хоть немного денег. (Один лысый мужичок без ног лежал лицом в землю, а по руке его, видно, проехалась чья-то карета.) Всё вокруг смердело дерьмом, трупным запахом и тухлой рыбой; видно, в единственном рыбном ларьке рыба была не первой свежести.        И если Хосок ужасался этому, то мальчуган шёл, как ни в чём не бывало. Пройдя не больше половины улицы, он остановился у трактира, над которым висела кособокая надпись, оповещающая о том, что есть комнаты за «доступную плату».        На лестнице, ведущей в трактир, спал пьяница в драной куртке, прикрыв уродливое красное лицо сплющенной соломенной шляпой. Мальчик смело перепрыгнул через него и зашёл в трактир. Хосок побежал за ним следом и распахнул дверь. Ему открылся просторный коридор, ведущий в сам трактир, откуда доносился громыхающий смех мужиков, без стеснения оголяющих грудь одной из проституток и щупающих её. Женщина скалилась беззубым ртом, но наигранно. Хосок спустился, но благо никто не оглянулся в его сторону — видимо все были настолько пьяны, что в полумраке не отличали оборванные вещи других бедняков от кадетской формы.       Хосок огляделся и заметил сквозной проход в «эпицентр» мерзости и пошёл именно туда.       Хосок попал во двор, построенный по принципу колодца. Он был столь узкий, что даже свет, падающий сверху, не спасал от ощущения, будто ты в гнилой бочке, что вот-вот накроют крышкой. Все створки окон домов были наглухо закрыты и заколочены, вдоль почерневших стен стояли бочки, переполненные рыбными пузырями, тухлой селёдочной икрой и бошками с выковырянными глазами. Под ногами было много грязи, под балконами догнивали чьи-то испражнения. Крысы подъедали помои. В центре двора стояли драчливый мальчишка и девочка крайне вульгарного вида. Хосоку она показалась знакомой. Нет, он вспомнил её! Это была та самая несчастная, что он видел подле проституток в тот день, когда только приехал сюда. Не изменилось даже платье!       — Стоять! — крикнул Хосок строго. Дети обернулись в его сторону, и глаза их округлились. Девочка подхватила подол великого ей платья, мальчик крепче прижал хлеб к груди и рванул к сквозной арке, однако Хосок быстро настиг его и схватил за шкирку.       — Отпусти его! — завизжала девочка, налетая на Хосока и колотя его по спине.       Мальчишка тоже начал кричать и отбиваться, даже пытался ударить Хосока по лицу, но тот одним движением больно вывернул ему руку и схватил за предплечье. Девочку он поймал за спадающую бретель платья и тоже приставил к себе. Бежать детям было некуда.       — Я не отдам хлеб! — закричал мальчик, буквально вжимая хлеб в грудь. Хосок не отпускал.       — Отпусти меня, ты! — злилась девочка, пытаясь выдернуть бретель. — Отпусти, или я начну кричать! И придут люди и…       — Тихо! — приказным тоном гаркнул Хосок и хорошенько встряхнул обоих. Дети сжались и притихли, будто юноша собирался их ударить, и уже размахнулся. Спустя ещё минуту, они и вовсе перестали как-либо сопротивляться.       Хосок выдохнул и изменился в лице.       — Где ваши родители? — спросил он.       — Не твоего ума дело! — выплюнула девочка с желчью.       — Вы сироты?       — Отстань! — бросила девочка злобно, но глаза её покраснели, как если бы её задели за живое. Хосок взглянул на мальчика. Тот всё так же сжимал хлеб, но на сей раз закусил губу, чтобы не заплакать.       — Сироты, — сказал Хосок сам себе.       — Чонгук, а ну не смей плакать! Перестань! — злилась девочка, но скорее с любовью, чем из желания укора. — Я кому говорю?! Хватит! — взорвалась она и топнула ногой. Каблук туфли с хрустом переломился. — Чёрт!       Девочка снова попыталась выдрать руку из чужой хватки, но Хосок не позволил.       — Отпусти, — попросила она всё с той же ядовитой интонацией.       — Я отпущу вас, только если вы не будете убегать, — сказал Хосок совершенно спокойно. — А ещё, если будете честно отвечать на мои вопросы.       — Да как тебя это касается, благодетель чёртов? — вспыхнула девочка снова и лицо её покраснело от гнева. — Ежели хочешь чего — так и говори в лицо, а коли поизмываться решил — то иди к чёрту!       — Чонхи… — протянул мальчик тихо.       — Что? Мало ли я таких видала! Всем только и надо, что шантажом мной воспользоваться! Но я не робкого десятка, солдатик, так тебя..!       — Мне ничего от вас не нужно, — твёрдо сказал Хосок.       — Ага, как бы не так! Чем докажешь? — не унималась Чонхи.       Хосок, к удивлению девочки, отпустил её руку и остановился, немо уставившись ей в лицо. В лице его не было и отзвука какой-либо эмоции, а вот Чонхи начала нервничать. С лёгким беспокойством она перевела взгляд с Хосока на брата. Тот стоял смирно и недоверчиво косился в сторону незнакомого юноши.       Хосок достал вторую половину хлеба, что он купил, и протянул его Чонхи. Она всё так же смирно стояла, не спеша принимать подарок, однако Хосок увидел, с какой жадностью она глядела на несчастный кусок и как медленно сглатывала вязкую слюну.       — Бери, — сказал Хосок, делая шаг вперёд. Как забитое животное, так же быстро девочка отшатнулась от него. — Берите, не стесняйтесь.       И в словах Хосока была искренность. Девочка подумала с три секунды и сделала первый робкий шаг навстречу кадету. Потом ещё один. На третьем она выдернула из его рук краюху хлеба, а заодно забрала и брата. Хосок не удерживал его боле и спокойно отпустил.       Чонхи отогнала брата назад, а сама закрыла его собой, изучающе оглядывая юношу.       — Ешь, Чонгук, — прошептала она брату, не сводя взгляда с Хосока.       Мальчишка, не в силах больше терпеть, оторвал зубами кусок от своего хлеба и проглотил, не жуя. В горле его встал ком, в уголках круглых глаз собрались слёзы, но он продолжал разрывать кусок в своих руках и глотать его, будто в любой момент кто-то мог его отобрать. Чонгук был так голоден, что ни одна крошка не упала на землю; когда кусок закончился, он собрал остатки ртом и облизал пальцы.       — Почему? — спросила Чонхи недоверчиво.       — «Почему» что?       — Почему ты отдал свой хлеб?       — Я не голодаю. Вам он нужнее, чем мне, — сказал Хосок кристально честно.       Хосок почувствовал на себе пристальный взгляд чёрных глаз Чонгука.       — А ещё мне искренне жаль вас и моё сочувствие к вам безмерно, но… Так поступать нельзя.       — От одного куска хлеба эти жирные торговцы не обеднеют! — фыркнула Чонхи.       — Торговцы и не обеднеют от одного куска, но ежели каждый украдёт по одному куску, то вскоре и торговцам будет нечего есть. Я уж не говорю о том, что твой брат обокрал не пекаря, а всего лишь мальчишку. А ежели и он голодает, как вы? Ежели и для его семьи хлеб — спасение?       — Ты не знаешь, о чём говоришь.       — Знаю.       — Нет, не знаешь!       — Я и сам жил в свинарнике! — вспылил уже Хосок. — И жрал объедки. И в то же время работал и терпел удары прута каждый Божий день. Так что не стоит тебе утверждать чего-то, чего ты не знаешь.       Юноша осадил Чонхи.       — И я хочу помочь вам, как когда-то помогли мне.       Хосок вытащил мешок с деньгами и протянул его Чонхи.       — Можешь забрать и истратить всё до последней монеты. Только распоряжайся деньгами мудро. Ты ещё совсем юна, но на твоих плечах ныне лежит огромная ответственность за брата. И может здесь не хватит на то, чтобы выбраться из этого ада, однако же можно купить столько хлеба, что не придётся воровать и торговать собой.       Чонхи, после минуту колебаний, забрала и деньги. Шагнув обратно к брату, она фыркнула Хосоку обиженно:       — Уходи.       Хосок развернулся на пятках и вдруг остановился.        — Моё имя Чон Хосок, — сказал он напоследок.       Хосок вернулся в пансион к ужину. Плотно подкрепившись, он сразу же ушёл в комнату и написал короткое письмо, изложив сокращённо события того дня. После он спрятал его в ящик и сел за прочтение пришедшего ему ответа. Принц будто скромничал, потому что к нему пришёл всего один лист. «Дражайший друг мой, Хосок! В моменте, что я пишу тебе письмо, я ещё не получил твоего ответа. Однако я обещаю прочесть всё до последней строчки, как только получу заветный конверт. Пишу оттого, что дело мне кажется срочным. Никто из нас не мог и предполагать, что дело так обернётся: вот уж воистину императрица — коварная и невероятно умная женщина! Опишу тебе всё кратко, как знаю сам. В прошлом письме я уже упоминал, что изучаю язык, на котором говорят на землях её императорского величества. Могу сказать, что мои навыки порядком улучшились, пусть я могу не понимать некоторых слов. Однако же и моего скудного словаря хватило, чтобы понять то, о чём шла речь. (Ах, я сильно волнуюсь, когда пишу тебе это, прости уж за лишние эмоции.) Ближе к делу: давеча, в раннем утреннем часу, я кормил на берегу нашего озерца лебедей. Бодрствовал я уже не первый час, так как сон мой прервал очередной кошмар, но не суть! По удачному стечению обстоятельств госпожа Офелия решила прогуляться со своим слугой. Сначала я хотел выйти к ним, но быстро передумал. Как ни стыдно признавать, но я подслушал их беседу. Поначалу они говорили о чём-то отвлечённом, обсуждали утро и сравнивали нашу природу с природой родной стороны, затем вдруг замолчали. И Сокджин имел неосторожность обронить фразу, что ситуация на родной стороне ныне накаляется! Я сначала даже не поверил своим ушам, но Сокджин продолжил: «Рабы да крестьянский люд недовольны своим положением. Нехорошим примером соседних держав заразились они и желают свергнуть правителя, » — вот что сказал он! Потом добавил, что пока это лишь слухи, но мне кажется, что всё может быть вполне серьёзно. И вот на какую мысль меня это навело: не предвидит ли императрица восстание? Может посему решила она бракосочетать свою племянницу с моим братом, чтобы заручиться поддержкой нашей державы? Не знаю, что и думать. Одна часть меня радуется, что народ открывает глаза и собирается бороться за себя; тем более сие стечение обстоятельств подтверждает, что не только религия объединяет людей, даже уместнее сказать: религия не делает из них послушное стадо. Другая же часть меня крайне озадачена этой новостью, и я даже боюсь будущего. Нехорошее предчувствие не покидает меня. Ох, Хосок, жду твоих писем. Напиши мне снова, как можно откровеннее: мне очень нужно знать, что думаешь именно ты.

Твой друг и товарищ,

Мин Юнги»

      Хосок с хмурым видом перечитал письмо и спрятал его в стол. В его голове действительно возникла пара занимательных мыслей, однако они страшны были настолько, насколько и занимательны. Наряду с мыслями появилось и волнение. Принц писал, что его сон прервал очередной кошмар. Кабы не настигла его лихорадка… Хосок посчитал, что стоит спросить об этом, но как только достал чистый лист бумаги, в комнату вошёл Намджун.       — Снова пишешь ему?       — Кому? — удивился Хосок.       — Тому человеку, что тебе очень дорог.       — Да…       Намджун вздохнул, как будто хотел что-то сказать, но прикусил язык.       — Ладно, я просто так спросил, — отмахнулся он, хотя вид приобрёл разочарованный. — Давай спать, завтра вставать рано.       Хосок перевёл взгляд на чистый лист. Нельзя писать при Намджуне — письмо подождёт до завтра.       — Давай, — сказал Хосок и лениво вышел из-за стола.       При свете свечи мальчишки стали переодеваться. Расстегнул жилет и рубаху и как ни в чём не бывало стащил их с плеч. Затем всё так же непринуждённо расправил ночное бельё и взбил себе подушку. Ровно перед тем моментом, как лечь в постель, он почувствовал на себе пристальный и очень удивлённый взгляд соседа.       — Что? — спросил Хосок слегка устало. Намджун лишь указал пальцем на его спину, на которой, казалось, не было ни одного участка кожи, не покрытого розовой бороздой шрамов.       — Что это?       Хосок почувствовал, как на его щеках вспыхнул румянец. Как можно быть таким глупым, чтобы забыть о шрамах по всей спине! Как можно так легко попасться после месяца отточенной системы, выстраивающей удачно подходящую паутину лжи. Какой позор!..       — Шрамы? — дрожащим от неуверенности голосом сказал Хосок и надел ночную тунику.       — Я вижу, что это шрамы. Откуда они у тебя?       — М-меня секли за непослушание, — ответил Хосок всё тем же странным голосом. — Тонкой розгой да по спине. Тебя разве не секли?       — Нет, — покачал головой Намджун. — Я был тихим ребёнком. Секли рабов у бабушки, но даже у них таких шрамов не было. Тебя в кровь секли?       — Да, — сказал Хосок коротко и сглотнул. Намджун с минуту глядел на него искренне ошеломлённо, не находя слов, чтобы сказать.       — Задуй свечу, — сказал он наконец на удивление низким голосом.       Хосок задул и лёг в кровать. Чтобы не встречаться с Намджуном взглядом, он отвернулся к стенке и сразу провалился в сон, будто и не было столь неловкой беседы.

***

      В следующем месяце Намджун не вспоминал о шрамах Хосока и, сказать больше, даже избегал соседа. После ужина он искал любую возможность не возвращаться в комнату, а подольше посидеть в библиотеке или в кабинете словесности, где он показывал написанное им учителю. Хосоку казалось это странным, хотя других изменений в отношении к себе он не заметил.       Учёба давалась всё так же трудно: арифметика всё усложнялась, правил словесности становилось всё больше, на карте вырисовывались всё более и более новые земли, и весь объём информации Хосок не мог удержать в голове. И многие учителя, кажется, и рады бы были от мальчишки отречься, однако он давал по-прежнему невероятные результаты в фехтовании и ближнем бою. Неприятно бы было потерять столь способного бойца.       На очередном свидании учеников с родителями Сокджин принёс несколько конвертов, полных письмами и снова деньги, а затем просто ушёл, не интересуясь судьбой прошлых. Что-что, а вот свою работу он выполнял безупречно: не читал их переписку, не проявлял лишнего интереса и тем более не выражал личного отношения.       В следующий раз Хосок решил снова выйти в город, но на сей раз абсолютно точно намеревался навестить Чонхи и Чонгука. Они вряд ли жаждали его видеть, однако юноша не придавал этому значения, поскольку считал этот визит своей обязанностью. Ему хотелось не только проведать детей, но и понять, куда же были вложены его деньги, не растрачены ли они были зря.       День был холодный, но солнечный и по-осеннему свежий, а потому Хосок пребывал во вполне приподнятом расположении духа. Городские улицы были не столь наполнены, как раньше: с прилавков уходил последний урожай овощей и фруктов, торговцы рыбой и мясники подняли цены на свой товар, у булочной выстраивалась очередь из покупателей. И лишь одно омрачало картину: вернулись нищие.       Дело шло к ноябрю, начинались первые заморозки, а несчастные люди бродили во всё тех же драных обносках, что и до этого. Они замерзали, руки, выставленные вперёд для прошения милостыни, дрожали. При виде одной из таких попрошаек, Хосок отдал-таки ей несколько серебряников на жизнь: кончики пальцев этой женщины почернели, а губы обрели синюшний цвет, на тонких плечах развивался тоненький платок. Она долго благодарила Хосока вслед, почти плача, но оттого юноше становилось лишь гадко.       Хосок направлялся к проулку, кутаясь в родной плащ, когда за спиной послышался топот. Сначала он был совсем тихий, но по мере приближения становился всё громче и громче, и стало ясно, что направляются именно к Хосоку. Юноша обернулся и на него с распростёртыми руками упал Чонгук. Он обхватил Хосока руками, как родного брата, которого не видел долгое время, и уткнулся лицом юноше в грудь. Хосок, ошеломлённый такой открытостью, лишь погладил мальчишку по волосам.       На Чонгуке была всё та же огромная рубашка, ещё более посеревшая за прошедшее время; больше на нём не было ни курточки, ни платка — мальчишка дрожал всем телом и пальцы его были словно заледеневшие. «До зимы ему не дожить,» — подумал Хосок, тёплыми руками оглаживая мальчиковы плечи, чтобы хоть немного согреть.       — Почему ты не приходил? — спросил мальчик, поднимая голову. — Я каждый день искал тебя здесь, а ты не приходил. Меня все выгоняли, пинали! А ещё… ещё пекарь как-то раз по хребту скалкой зарядил! У меня синяк огромный был, вот такой! — кричал Чонгук скороговоркой, захлёбываясь в словах.       — Я не могу ходить здесь каждый день. Меня выпускают лишь раз в месяц, — оправдался Хосок, ероша чёрные волосы. — А зачем ты меня искал?       Чонгук дрогнул, будто воспоминание действительно ударило ему в голову, и снова задрожал. Уши и кончик носа его слегка покраснели, в глазах мелькнул сначала испуг, а затем сменился невыразимой печалью. Траурным голосом он сказал:       — С Чонхи случилось несчастье… Она не встаёт с постели и… — Голосок его тоже задрожал, к горлу подкатывал ком.       — Не надо плакать, — твёрдо сказал Хосок, чтобы привести мальчишку в чувства. — Она говорит с тобой? Слышит, видит?       — Она не в бреду, а лишь говорит, что ей больно вставать. Я не знаю, что делать… А что если она, как ма… как ма-а-ма с п-а-а… — Голосок начал срываться, в глазах встали слёзы.       — Нет, она не умрёт, — повторил Хосок со всё той же уверенной интонацией. — Веди меня к ней.       Чонгук шмыгнул носом, схватил Хосока за руку и потащил за собой.       Проходя через коридор трактира, Чонгук не повёл Хосока в колодец, а юркнул в чёрную щель, ведущую на лестницу. Она была узкая и очень тёмная, по ней, не задев закоптелые чёрные стены, взрослый человек мог едва ли пройти даже боком. Тем не менее Чонгук взбежал вверх легко и быстро, Хосок — слегка вжав плечи и пригнувшись.       Из кромешной черноты они вышли в следующий коридор. В воздухе кружились клубы пыли, дощатый пол визгливо скрипел; ссохшиеся доски вздувались, как пузыри. По стенам, словно коррозия, ползла чёрная плесень. В углах в паутине запутался ком чьих-то волос и мухи, время от времени жужжанием подающие признаки жизни.       Вдоль по стене располагались несколько дверей на хлипких петлях, все они были заперты. Чонгук подошёл к крайней и открыл её, рукой приглашая Хосока войти.       Юноша вошёл в небольшую тёмную комнатушку, и в нос ему ударил жуткий смрад, будто лошадиный навоз смешали с тухлой рыбой. Он стал дышать через рот, но в нём тут же появлялся ужасный привкус пыли. Хосок закашлялся, и когда приступ прошёл — прикрыл лицо рукой и стал оглядываться по сторонам сквозь пелену навернувшихся на глазах слёз.       Сама по себе комната была тёмная, свет падал лишь из распахнутого окна, выходящего на внутренний двор (отсюда и омерзительный запах). Стены были серые, облезшие, в них с характерным шорохом копошились мыши. Мебели как таковой не было: у стенки стоял один-единственный сундук, накрытый обрезком скатерти, на которой лежал огрызок колбасы и чёрствый кусочек хлеба. Как место для сна была лишь длинная тахта, на которой, прикрытая ветошью, лежала Чонхи.       С последней их встречи девушка будто стала ещё более худа и бледна. Воспалённые глаза впали от долгого плача, нос распух. Одетая в белую ночную рубашку и укутанная ветошью, она напоминала более труп, чем живого человека. Но услышав шаги, девушка сразу будто проснулась ото сна и хищным взглядом вцепилась в Хосока.       — Зачем ты его привёл? — злобно фыркнула она брату.       Чонгук спрятался за спиной Хосока и не нашёлся, что ответить. Мальчик стыдливо опустил взгляд.       — Не бранись на брата, он поступил правильно, — сказал юноша даже с укором. — Что с тобой приключилось? Захворала ты?       Хрупкое самообладание Чонхи пошатнулось. Она резко всхлипнула и поджала губы. На минуту в комнате воцарилось молчание: все ждали, что скажет девушка. Наконец она переборола себя и подняла тяжёлый взгляд на брата, тихо говоря:       — Выйди за дверь, позже вернёшься.       Чонгук послушался.       — И не смей подслушивать! — добавила она резко, когда мальчишка уже закрывал за собой дверь.       Чонхи поёрзала на одном месте, потом, со сморщенным лицом и тихим шипением от боли, поднялась на локтях и села на тахту, обнимая изодранные в кровь локти.       — Присядь, — сказала она хриплым голосом.       Хосок сдвинул с сундука скатерть и присел на самый край, приготовился слушать рассказ.       — Твои деньги кончились очень быстро, — сказала Чонхи, словно предисловие. — Я очень виновата перед тобой. Прости.       — Вы потратили их впустую?       — Я купила себе новое платье, — со стыдом призналась Чонхи. — Мне показалось, там осталось ещё много. На оставшиеся деньги я покупала лишь еду, но та тоже была, знаешь, не простой хлеб. Я брала вроде палку колбасы и…       — Я понял, — отрезал Хосок резко. Он немного злился, и Чонхи это чувствовала. Однако она продолжила:       — Я истратила всё за первые семь дней, и больше не осталось ничего. Я надела новое платье и вышла на улицу… Снова.       На глаза у девушки навернулись слёзы, а голос задрожал.       — Подошёл ко мне один пожилой господин. Высокий, полный, в белом костюме, с усами и пенсне — в общем, интеллигент, не из местных. Завёл со мной беседу, похвалил платьице, сказал, что я очень красива и умна не по годам. Он просто очаровал меня своей галантностью, и я сразу же согласилась на его предложение распить с ним бутылку вина.       Девушка вдруг громко всхлипнула и закрыла лицо руками. Хосок чувствовал, к чему всё ведёт, но ничего не говорил, сохранял всё тот же серьёзный напряжённый вид.       — Мы сидели в этом же трактире. Он купил бутылку вина… Стоило моему бокалу наполовину опустеть, как он подливал мне снова; сам же выпил не больше бокала. Когда я порядком опьянела, усадил меня к себе на коленки, кормил сладостями с ложки, поил из свой-э-э… — Девушка стала заикаться и снова чуть не заплакала. Хосок кивнул в знак того, что понял. Но Чонхи не успокоилась. — Он восторгался мной, целовал, расспрашивал о семье, и когда узнал всё, сказал, что возьмёт под своё крыло, а через пару лет обязательно возьмёт меня в и жёны, и мы с Чонгуком ни в чём боле не будем нуждаться. Я была такая пьяная, такая глупая, что я… я поверила этому подлецу!       Чонхи снова всхлипнула и закрыла рот рукой, чтобы брат ничего не услышал.       — Он сказал, что снял давеча комнату у одной милейшей женщины и пригласил туда жить, — продолжила она шёпотом. — Я согласилась, и в тот же час мы пошли туда. Вот только стоило мне переступить порог, как дверь за мной заперлась, и… — Тут уж Чонхи не сдержалась и завыла во весь голос. Девушка задрожала всем телом, безуспешно стала хватать ртом воздух, зажимать лицо рукой, но истерика не проходила. Хосок остолбенел от ужаса. Ему хотелось подойти и хоть немного успокоить несчастную, но тело ему будто больше не принадлежало. — Он измывался надо мной всю ночь, он… Он хв-хват-т… и тро-оуг… и… и… Я плак-кла и пы-пы… кри-ичать, но он… это… потом… я н-не м-м-могла больше кри-ичать, я хотела… — Изо рта девушки послышалось странное бульканье. — … это за-акончилось. И к-когда это за-акончилось, он вы-вы-вы…       — Вышвырнул тебя за дверь, — сказал Хосок сам, чтобы этого не приходилось делать Чонхи.       — Да, — сказала она слёзно и притихла.       Так они просидели ещё с минуту. Чонхи утёрла слёзы рукавом ночной рубашки и продолжила, успокоившись:       — Я не помню, как я пришла сюда. Помню только, что Гукки ещё спал. Я легла с ним рядом и ус-снула. Я не чувствовала боли и у меня не было сил плакать. Я просто уснула.       — Ублюдок, — прорычал Хосок, сжимая руку в кулак. Юношу переполнял гнев: ему так хотелось, чтобы тот ублюдок поплатился за свои деяния. Жизнью.       Повернулась ручка двери, и в комнату заглянул Чонгук.       — Чонхи, можно мне войти? — спросил он жалобно.       — Нет, Гукки, ещё нельзя, — ответила Чонхи, судорожно утирая слёзы. Глаза мальчишки округлились от удивления. Он вбежал в комнату, и крепко обнял сестру за шею. Сначала она рассмеялась, а потом обняла брата в ответ. Хосоку эта картина чем-то напомнила его с Давон, когда последнюю наказывали прутом, и она горько плакала. Хосок тогда чувствовал, будто в этом огромном мире у них с Давон нет никого, кроме друг друга. И, что самое печальное, это было действительно так: что с ними, что с Чонхи и Гукки.       — Прошу, послушайте меня, — прервал их Хосок. — Мне кажется, я могу вам помочь.       Чонгук и Чонхи взглянули на юношу с любопытством.       — Денег я вам боле доверить не могу, к моему глубокому сожалению. Я вижу другой путь и, как мне кажется, он гораздо лучше: вам не придётся жить в этой смрадной каморке и встречаться со всеми ужасами, что ныне вы видите каждый день. Если вы согласны, то я могу помочь даже прямо сейчас.       Чонхи с братом переглянулись.       — Давай, — сказала девушка, и впервые в её глазах Хосок увидел настоящее доверие.       Хосок снова вернулся к ужину. Съев свою порцию, юноша вернулся в комнату и сразу сел за стол. В письме принцу он изложил, в каком возбуждении пребывал давеча от наступающих холодов, пока нёс на руках девушку, укутанную в его плащ. Рассказал, что выделяемые на него средства были потрачены не напрасно, что на них была куплена тёплая одежда нуждающимся. Добавил, что перехватил на пути телегу, проезжающую как раз мимо церкви, а значит и сиротского дома. Дотуда он и проводил Чонгука и Чонхи, а после пришёл в пансион пешком.       Когда он поставил последнюю точку, на плечи навалилась усталость. Юноша кое-как разделся, упал на кровать и сразу провалился в глубокий сон.

***

      Третий месяц для Хосока прошёл достаточно легко. Трудности в обучении никуда не делись, казалось бы, даже усугубились, но отношение юноши к этому стало гораздо проще. Он решил для себя, что не стоит напрасно тратить энергию на беспокойства, и отдал всего себя работе над собой и упорным тренировкам.       Продолжалась переписка, и, в сущности, Хосок скорее излагал свои мысли на бумаге, чем обсуждал их с кем-то. Оно было неудивительно: учителя уже поставили на мальчишке крест, кадеты окончательно разделились на небольшие группы, а сосед по комнате вёл себя настолько странно и скрытно с последнего их «инцидента», что проще было общаться со стенкой. Хосок медленно, но верно сублимировал в новом обществе, пускай и в роли странного молчаливого мальчишки за последним столом.       Последующие письма от принца были наполнены лишь описанием повседневности, где юноша подробно рассказывал о том, как быстро начинают ускользать дни, если ты постоянно занят. Хвастался успехами во владении мечом и однажды даже обрадовал Хосока новостью, что смог-таки уложить несносного братца на лопатки и выплюнуть долгожданное «Убит» ему в лицо, а потому продолжит тренировки с особенным рвением и усердием.       Ситуацию на императорских землях Юнги описал красноречиво, явно приукрасив чужие слова, но в то же время чётко: «…Рабский люд и крестьяне низших сословий воспротивились воле хозяев и погнали тех прочь из собственных домов. По словам Сокджина, требуют не только кров и еду, но и собственные земли, а также самолично присуждают себе род! Пока захватили всего один городок — прочь с поста прогнали нескольких бюргермайстеров и посадили в колодки. Вскрылось, что большая часть казны, отведённая на участок, пошла в карманы сих чиновников. К хойптлингам на суд не выходят — лидеры восстания хотят устроить публичную казнь и выделили семьям осужденных срок, чтобы покинуть город. До императрицы весть дошла, но она непреклонна, а посему поручила направить в город войска для подавления восстания и якобы «воцарения мира и порядка». Чувствую, скоро с тех земель побегут к нам, и то не предвещает ничего хорошего. Забудь, что я писал в прошлых письмах, когда только пошла молва о волнениях. Прикусить бы мне язык! Нет, нет и нет ничего хорошего и здравого в тех решениях, что принимает ныне народ! И я могу понять тех людей, что приговаривают к казни бюргермайстеров, загребающих в карман казённые деньги, но в чём повинны женщины и дети? Чем они заслужили к себе такое отношение? Во-вторых, я со стороны вижу, что своими действиями они лишь сильнее провоцируют власть. Думается мне, что та жёсткая рука, что ныне лишь висела в воздухе, как бы для удара, очень быстро таки его нанесёт. А потом точно начнёт и душить, и тут уж добиться свобод будет невероятно сложно. В-третьих, есть у меня сомнения по поводу восстания. Они захватили власть всего лишь в одном несчастном городке и ждут, что это подхватят и прочие. Мне сложно рассуждать, но, тем не менее, количество их и навыки в сравнении с цепными псами властных мира сего ничтожны. Я не знаю, что бы написать тебе, как оправдать те мысли, что изложил ранее… Мне действительно жутко думать о том, что происходит ныне на императорских землях, но ещё страшнее (далее слова были зачёркнуты — как раньше принц никогда не делал, — будто юноша почувствовал, что вышел за рамки дозволенного) примерять сию картину на родную страну. Я действительно пытаюсь найти выход из этой ситуации, ищу различные пути, но пока ни один исход не был удачным для обоих сторон конфликта. Кровопролитие будто бы неминуемо, и вот что воистину пугающе…»       Хосок отложил письмо в сторону, вытащил ящик и хотел взять лист, но понял, что его тетрадь опустела: он исписал все страницы до последней. Значит, настала пора выходить в город.       Многие торговцы Дынгбан работали в столице с весны по самый конец осени, и основному своему занятию посвящали лишь несколько недель в году. В остальное время, наряду со всеми, они занимались земледелием: пахали, сеяли, собирали. Зимой, обыкновенно, главы семейства уезжали на край страны, где занимались рыбным промыслом и валили лес. Посему в конце ноября — начале декабря очень легко можно было найти тележку, что ехала бы на другой конец страны, попутно проезжая мимо окрестных земель.       На одной из таких тележек, после покупки бумаги, поехал к сиротскому дому Хосок. Его взял с собой мужчина, что вёз детей в родную деревню к их внучатой тётке на воспитание. По его словам, деревушка, где жила женщина, располагалась не так далеко от Ёрым, что стало отличной темой для разговора. Хосок хвалил свою деревню и подчёркивал, как скучает по родным просторам. Извозчик активно поддерживал разговор.       Стояла холодная, но солнечная погода. Земля уже почернела и промёрзла, деревья обнажились, ледяная корка покрывала лужи, но это нисколько не портило настроя Хосока. Он надеялся проведать Чонгука и Чонхи, а заодно и Инсан; узнать, прижились ли сироты в доме, не обижают ли их, верно ли они себя ведут. Юноша ощущал некоторую ответственность за них, и, думая об этом, всегда как-то воспарял духом.       Примерно на середине пути Хосок заметил, что навстречу им едет другая крупная повозка, в которой везли стопки наколотых дров. Запряжена она была мускулистым жеребцом, качающим головой при каждом шаге и тянущим телегу, как было видно, прилагая титанические усилия. Но и это не спасало его от удара тонкой розгой по спине, стоило животному хоть на малость сбавить скорость. Поначалу юноша не видел необходимости так издеваться над животным, но потом заметил, что за повозкой кто-то бежит.       Это был ребёнок, одетый, будто в спешке: куртка не по погоде, шапка набекрень, шарф, закрывающий нос и рот, волочащийся по земле серпантином; единственная летняя туфля — и та, не на той ноге. Однако мальчишка бежал и бежал, судорожно хватая хлюпающим носом воздух, и что-то крича.       Хосок опустил голову, чтобы не расстраивать себя лишний раз, но ненароком вслушался в слова мальчика.       — Чонхи, сестрица! Чонхи! Прошу, постой, Чонхи! — кричал он. — Чонхи, прошу! Чонхи!       Хосок ужаснулся. Он немедленно попросил извозчика остановить повозку и тут же спрыгнул на землю.       Юноша помчался за мальчишкой, спотыкаясь о земли и собственные ноги, но ни на мгновение не останавливаясь. Когда до Чонгука оставались считанные метры, Хосок вытянул руки вперёд и рванул с невообразимой для себя скоростью.       Он загрёб Чонгука в объятия, как в капкан. Мальчик завопил нечеловеческим голосом, стал вырываться и стучать зубами, будто бесноватый. Однако Хосок развернул его в руках и ткнул лицом в грудь.       На краю повозки, за стопкой дров, сидела девочка в нарядном платьице, закутав голову и плечи в серую шаль. Она смотрела себе под ноги, но Хосок видел, что взгляд её был полон стыда, и то казалось ему верным. Отчасти он благодарил Бога за то, что повозка с ней всё больше удалялась, ведь будь девушка в зоне его досягаемости — он разорвал бы её на части в тот же миг.       Неужто всё, что она говорила Хосоку — пустой звук? Неужто сестринские чувства были лишь обманом? Неужто все старания Хосока были напрасны? Непонимание в душе Хосока росло и будило в нём неподдельный гнев. В чём провинился несчастный мальчишка, бегущий за повозкой сестры? Неужто не дорог он родной кровинке, с которой столько пережил? Чем заслужил он такое предательство? Хосок не сводил преисполненных яростью глаз с девушки, а она на него так и не взглянула.       Когда повозка была достаточно далеко, Хосок расцепил руки и отпустил мальчишку. Чонгук вырвался, словно птица, доселе заточённая в клетке, и бросился вперёд, но быстро понял, что было слишком поздно. Он простоял молча с минуту, прерывисто дыша. Хосок тоже не сдвигался с места, потускневший взгляд устремив на мальчонку. Вдруг Чонгук упал на колени, вознёс голову к небу и завыл, как волчонок. По детским щекам покатились слёзы, голосок сорвался на рёв.       Наконец он склонил голову и закрыл лицо ладонями, рыдая и всхлипывая.       Хосок подошёл к нему сзади и попытался положить руку на плечо, но мальчик, с новым оглушительным криком, отскочил и зашипел сквозь зубы. Мальчишка буквально обезумел от горя.       — Зачем ты это сделал? — заорал он что есть мочи. Хосок так и замер. — Зачем ты это сделал? — повторил Чонгук громче. — Если бы не ты, я бы догнал её! Если бы… Я бы..!       — Ты бы не догнал.       — Догнал!       — Нет, не догнал, — отчеканил Хосок бесцветно.       — Нет! Нет, нет, нет!       — Не догнал бы, — покачал головой Хосок.       — Заткнись! — закричал Чонгук так громко, что в то же мгновенье охрип. Мальчишка подскочил с колен и махнул кулаком наотмашь, но Хосок увернулся. Чонгук вздохнул несколько раз прерывисто, захлёбываясь в слезах, и снова кинулся на юношу, но он увернулся и в этот раз. Тогда мальчишка вложил всю боль и обиду в кулак и ударил в третий раз, но получил под дых и был повален на землю.       — Замолчи… — пропищал Чонгук жалобно сиплым голоском и спрятал лицо в сгибе локтя.       Хосок поднял его, прижал к себе и укрыл плащом. Чонгук так и потянулся к теплу, как мотылёк на огонь, спрятал лицо у Хосока за пазухой и с новой силой зарыдал. Юноша обнял мальчонку со спины, а щекой прижался к макушке.       Хосок вернулся в пансион вовремя, но не пошел на ужин: от нервного напряжения в горло и кусок не лез. Юноша проскочил лестницу и громким топотом объявил прислуге о своём присутствии в коридоре. Его распирала ярость; хотелось рвать и метать, но он мог позволить чувствам лишь клубиться в груди, хотя ощущения эти напоминали собой привязанных друг к другу за хвосты змей, плюющихся ядом и отправляющих душу.       Хосок вихрем ворвался в комнату захлопнул дверь. К его большому удивлению, Намджун уже сидел там и работал над рукописью.       — Поди прочь! — рявкнул Хосок приказным тоном. Брови Намджуна подлетели от удивления.       — Что? — недоумение сорвалось с его уст.       — Мне срочно нужно написать тому человеку, уйди!       Но Намджун всё так же сидел за столом и не спускал с Хосока ошеломлённого взгляда. Спустя всего десяток секунд напряженного молчания, Хосока одолел стыд от осознания того, как несправедливо он напал на ни в чём не повинного человека. Глаза его тут же распахнулись шире, щёки загорелись, а пресловутое «Прости» застряло комом в горле.       — Тебе это сейчас очень важно? — спросил Намджун спокойно, но с некоей заинтересованностью во взгляде.       — Д-думаю, да, — кивнул Хосок.       Намджун стал собирать принадлежности, как Хосок вдруг прервал его:       — Постой! В самом деле мне нужно рассказать это кому угодно! Просто эти мысли мучают меня, я не способен удержать их, и…       — Говори, — прервал его Намджун совершенно серьезно. Хосок смутился ещё сильнее.       — Я могу тебе доверять? — спросил он с надеждой. — Это большая тайна.       — Я тебя не выдам, — заверил Намджун, и звучало это так убедительно, что Хосок поверил.       Он подошел к Намджуну максимально близко, сел на одну из кроватей, наклонился, подзывая к себе, и рассказал всё что произошло с ним за всё это время. Поначалу он говорил шепотом, но как на духу, высказывал всё, что только приходило ему в голову, раскрывая все детали и обстоятельства. На особенно волнительных моментах он говорил скороговоркой, переходя на полушепот, а иногда даже на вполне разговорный тон, но быстро одергивал себя. Он рассказал всё: от непосильного труда у старой хозяйки, до помощи несчастным сироткам, обернувшейся в ничто. Намджун же внимательно слушал и ни разу не прерывал, даже когда россказни Хосока становились чем-то на грани фантастики. Иногда Ким даже поглядывал с подозрением, как бы вычисляя, не желают ли над ним подшутить. Но Хосок говорил правдиво и это было видно хотя бы по глазам и неподдельным эмоциям во время сказа.       Когда история Хосока подошла к концу, Намджун просидел хмуро с минуту, а потом наконец спросил:       — И знает ли об этом кто-либо ещё?       — Нет, лишь я. И мой хозяин… а теперь и ты. Можешь не верить мне, но клянусь, я говорю чистейшую правду!       — Я верю тебе, — кивнул Намджун, и Хосок даже отшатнулся от изумления.       — Честно?       — Честно, — твёрдо сказал Намджун.       — И ты никому не скажешь?       — Клянусь, — положив руку на грудь, пообещал Намджун.       Хосок не смог сдержать улыбки: он испытал невероятное облегчение, когда рассказал кому-то свою тайну. Хранить в себе все мысли и впечатления уже было просто невыносимо трудно, будто на плечи ему сбросили целый валун и заставили тащить тот в гору.       Намджун же подумал ещё с минуту, развернулся к соседу полностью и тоже склонился, подзывая к себе.       — Ежели ты рассказал мне о себе, то и я считаю долгом тебе рассказать о себе.       Хосок сконцентрировал всё внимание на приятеле.       — Ты как-то спрашивал меня, что значит: «Можно считать, что я в столице местный». Дело в том, что я был здесь рождён. Моя матушка — вот, на портрете, — вышла за моего отца против воли родителей и уехала сюда, в Дынгбан, где мой отец имел большое влияние. После моего рождения, мы жили в большом белокаменном доме и ни в чём не нуждались. За мной следила прислуга, а матушка с отцом выходили в свет и вели светский образ жизни. Однако так не могло продолжаться вечно: отец вскоре пристрастился к азартным играм и спиртному, а потому состояние начало стремительно убывать. Отец проигрывал много денег, а потому мы распустили всю прислугу. Когда деньги кончились — проиграл имущество, в том числе и семейные реликвии. В один день он проиграл даже наш огромный дом! Вскоре моя семья была уже в бедственном положении, но отец всё искал шанс отыграться.       Тут Намджун остановился и тяжело вздохнул, как если бы в те времена был не несмышлёным ребенком, а вполне взрослым человеком.       — Отец стал страшно пить и мог позволить себе поднять руку на матушку. Я помню это, как сейчас: мы жили в комнате портового трактира с закоптелыми стенами. Отец в очередной раз напился и от озлобленности на мир накинулся на матушку и стал её душить. Я плакал и крутился у них в ногах, однако меня будто не слышали. Когда губы матушки начали синеть, отец её отпустил и тут же ушёл. Матушка поняла, что мне оставаться с ними больше нельзя и отправила к бабушке в провинцию.       — А как же сама? — не удержался Хосок. Намджун тяжко вздохнул.       — Матушка любила отца, я бы даже сказал, что слепой любовью. Потому всегда прощала.       Хосок стыдливо опустил взгляд.       — Нет, я очень тронут, что ты так вовлечен в мой рассказ.       — Прошу, продолжай. Как жилось тебе у бабушки?       — Хорошо. Она была строгой женщиной, но любила меня до безумства, а потому всегда и ругала, и сама же жалела. Она нанимала мне гувернанток, пополняла библиотеку новыми книгами каждый месяц, читала мне, а я читал ей… То были, верно, лучшие времена моей жизни. Но и их омрачило горе. Поначалу от матушки пришло слёзное письмо, где она просила у бабушки деньги на еду и созналась, что ожидает второго ребенка. Бабушка прислала. После пришло другое: писал отец о рождении дочери, но в то же время сообщил, что матушка которые сутки в родовой горячке, и просил деньги. И на сей раз бабушка прислала. Ещё погодя пришло ещё письмо, где сообщалось, что и матушка, и сестрица умерли, а отец, убитый горем, просил деньги на похороны. Тогда бабушка в последний раз прислала деньги, но письма, где отец просил деньги уже себе на жизнь, ещё долго приходили.       Хосок опустил голову, не зная, что сказать. Однако Намджун не просил поддержки, он лишь хотел высказаться, а потому продолжил:       — Моя бабушка отправила меня сюда якобы с идеей о том, чтобы я очистил фамилию своего рода от позора, который навлёк на него мой отец. Однако я знаю, что её деньги кончаются: последние средства она вложила в моё обучение в этом пансионе. И я считаю своим долгом закончить его с отличием, чтобы получить звание и место в королевской гвардии: это единственный путь к выживанию для моей семьи.       Тут юноши переглянулись и почувствовали некоторое единение. Их жизненные пути пересекались, однако цели поступков каждого разнились: один боролся за идею, другой — за благополучие родного человека. Единение же крылось в способе достижения стремлений: они любой ценой должны попасть в королевскую гвардию.