Оставь для меня своё сердце

            Небольшая прихожая па́стельных тонов окутана полумраком и только настенные бра, в виде цветов орхидеи, освещали её пространство мягким розовым светом.       Зеркало обклеенное фотографиями, в основном с изображением девочки и белой собаки, отражало часы и дверь в дневную комнату. Нарисованные красной помадой сердечки и отпечаток губ у самого края завершал убранство предмета.       На тумбочке, под зеркалом, стояла открытая дамская сумочка и телефон в блестящем чехле с пушистыми ушками.       На полу стоит один мужской кроссовок и женские туфельки. Посередине на полу валяется маленькая вазочка и разлитая вокруг вода, высыхающая по краям.       Цветы раскиданы по полу в прихожей и на кухне и лежат покусаны и разорваны в клочья. Упаковочная зелёная бумага, огромными лохмотьями замерла там же, так похожая на статую некогда развалившегося постамента.       Возле стены, напротив обувной полки цвета ольхи, стоит козетка со стëганным красным покрытием и на ней, словно царь, возлежит огромный чёрный кот. В гордой позе сфинкса, он, словно позируя перед камерами и софитами, перекрестил лапы и задняя часть тела полулежала, удобно оперевшись на спинку. Кот с некоторым безразличием наблюдал за происходящим на полу и иногда скучающе прикрывал свои огромные оранжевые глаза, пока маленькие и прижатые ушки улавливали даже самый слабый звук.       Его кошачье Величество встало и, вытянув длинное тело, потянулось, выгнувшись сначала дугой, а потом и трамплином. Затем он, выпустив аккуратно состриженные когти, совсем недолго подëр обивку и улëгся на другой бок, опуская голову и подкладывая под неё свои лапы. Сладко зевнул и уставился на белое недоразумение на полу.       Пушистый зверь с обрезаным хвостом плодотворно трудился, вкладывая в свою работу всё своё умение и мастерство, и уже полностью отгрыз шнурки и приступил к подошве кроссовка. Кот прикрыл глаза и через секунду открыл один, глядя, как это чудо рычит сам себе под нос, когда не в силах сгрызть хотя бы краешек подошвы. Обмусолив слюнями всё, что мог, он приступил к мыскам и лапами обнял обувь, как косточку, удобно располагая своё маленькое и неказистое тело. Приступая к трапезе, он на мгновение прислушался, подняв маленькое ушко и наклонив слегка голову вбок, посмотрел на кота, как на врага народа и продолжил свой незамысловатый ужин. Острыми, как иголки, зубами, он легко прокусывал кожу и разрывал нитки. Радости собаки не было предела, когда первые кусочки кожи полетели на коврик и он, встал на лапы и схватил зубами свою новую игрушку, и завертел головой, как флюгером и успокоился, услышав треск ниток. Завертев куцым хвостиком, он снова улëгся и продолжил грызть с явным упорством, не жалея ни себя, ни тем более обувь чужеземца…       Коту уже давно стало неинтересно наблюдать за непонятным существом, с которым он должен делить не только любовь своей хозяйки, но и целую квартиру, некогда принадлежавшую только ему, и лениво спустившись, вальяжно отправился на кухню покушать, не забыв при этом нервно махнуть своим необычайно длинным хвостом.       На кухне, ко всей радости пушистого жителя, стояло чудо инженерной мысли. Стоит только нажать своей лапой на небольшой рычаг, как оттуда появляется небольшая порция еды и если бы не это вечно гавкающее чудовище, он бы мог спокойно полакомиться.       Но в этом мире всё так незыблимо. И спокойная трапеза превращается в поединок между рассой низших и высших. Этот белый нахал, своим ненавистным цоканьем когтей по паркету, оповещает свой приход, и приятный, до некоторого времени ужин, превращается в бескультурную столовку, где можно кидаться едой и жрать всё, что попадает в ненасытный рот, который подбирает с пола всё подряд, как пылесос. А его Величество не так воспитаны. И приходиться отступать, ведь он кот благородных кровей, а не какая-то там... собачка...       И прыгает на свою лежанку, в метре от этого несносного и невоспитанного дикаря и наблюдает сверху, как тот снова раскидал по кухне лакомые кусочки. Глаза кота прикрываются, не в силах наблюдать за бесчинствами, пока мокрый язык оставляет свои следы по чистому паркету. Ах... Увольте, господа...       В квартире абсолютная тишина. Пушистые жители улеглись спать по своим лежанкам, пока в кухне тикают часы и дождь льёт без остановки.       Дверь в спальне открыта, а окна плотно зашторены. На прикроватной тумбочке стоит пузатая лампа в плетеном абажуре терракотового цвета, усыпана вся заколками, резинками для волос и шпильками, вдетые в расстояния между нитями.       Шторы, на оттенок темнее делают освещение в комнате мягким и ненавязчивым. На стене висят несколько фотографий семьи и пару картин авангарда неизвестного художника.       Маленькая плазма на телескопической руке безмолво рассказывает последние новости, бликами освещая собой комнату и прерываясь на никому не нужную рекламу и прогноз погоды.       В одночасье на телевизоре появляются счастливые лица лучшего бойз-бэнда Южной Кореи, BTS. Вечно меняющий причёски Ви и его самый близкий друг Джей-Кей, смеются безголосо с экрана и конечно, самая важная тема.

— Настоящий ли пирсинг на брови у айдола?» 

— О боже... Дайте людям дышать…»

       И новость, затмившая половину мира.

«Несравненный V купил трусы!! Чёрные.! Господи Боже...»

      А его лучший друг синие… Подумать только? Они трусы носят…       Заглавные титры бегут по экрану и красивое лицо молодого человека снимают с нескольких ракурсов, чтобы наконец-то унять любопытство ненасытных поклонников. И только лидер команды, безупречный RM, следит за своими протеже, свиду, как за взрослыми людьми, но на самом же деле непослушными и взбалмошными детьми, и строит из себя главного папочку, пока у самого-то репутация давным-давно подпорчена... И зовут этого громилу с невероятно харизматичным лицоми и милыми ямочками не иначе, как Бог Разрушения.       Да...       Сложно поверить, однако... И будоражит весь мир он своим заявлением, что так хочется ему быть папой. Ох и сходят же с ума поклонницы по всему миру и гадают кто на чём, кто же будет та единственная, которая родит ему наследника?..       На полу, возле кровати, лежит белый бюстгальтер и на нём трусики такого же цвета. Рядом скрученная салфетка с торчащим оттуда наполненным презервативом. На кровати царит атмосфера спокойствия и доверия. Длинные волосы раскиданы по подушке, пока голова девушки покоится на мужском плече. Он лежит на спине и руки раскиданы в стороны. Оголëнная маленькая грудь прикрыта локтем и красивая кисть покоится на мужской груди. Лёгкий храп вылетает из красивого рта, пока девочка спит тихо, как мышка.       Чёрные лапы, словно призрак, медленно ступают по цветному пододеяльнику, боясь нарушить сон и в тоже время любопытство не даёт спокойно лежать на своём месте.       Оранжевые глаза внимательно смотрят, не моргая, пока тело, как пружина, приподнимается и передние лапки так красиво и смешно останавливаются на животике и кажется, что даже шея стала длиннее. Блестящий носик пришёл в движение и втягивал в себя незнакомый запах, запоминая его. Потом, на досуге, он решит, записать его в друзья или же во враги.       Кот снова принял своё положение и очень медленно направился к подушке своей хозяйки, нюхая любимый запах и не спуская взгляда с незнакомца, всё же держась на готове сбежать, если вдруг нужно спасаться от непрошенного гостя, который посмел обнять её хозяйку.       Голова наклонилась, одна лапа зависла в воздухе и только глаза не отводили взгляда. Животное словно превратилось в изваяние и только ждало момент, когда можно будет либо напасть, либо же убегать.       Храп вылетел изо рта и чёрная голова дëрнулась, а губы смешно заплямкали. И снова человек замер. И вовсе не слышал, как на подушку наступили, медленно утопая пушистую лапку в мягкость.       Юнги повернулся и Наын немного простонала и сладко, как кошечка, промурлыкала.       — Дождь идёт? — тихо спросила она, не открывая глаз.       Юнги нахмурил брови и сжал губы в смешной гримасе и прислушался. А погода кажется разошлась не на шутку. Дождь хлестал по крышам и рамам. Ветер кидался в окна, пытаясь их открыть.       — Идёт…       — М-м-м...       — Мг...       И он открыл глаза.       Первое, что он увидел перед собой — это чёрное изваяние и оранжевые, как фары глаза. Сон как рукой сняло…       И тут произошло то, что наверное должно произойти. По закону Мëрфи… Если пипец должен произойти,то он произойдёт. Если в квартиру ворвались разбойники, то нужно до последнего защищать свою территорию. Вот он и защитил!       Юнги совсем не понял, как перед глазами взмахнула чёрная лапа и как несколько раз он получил ею по лицу!!! Юнги получил по морде????       — Ëбтвоюсукатыматьблядь!!!!! — первое, что вырывается из него, прежде чем он оказывается на полу и с ужасом, хватая подушку, бросает её в зверя и тот стремглав уносится прочь, пробегая по своей хозяйке.       Девочка вскакивает и спросонья не понимает, что произошло и только смотрит на голого Юнги, как он глаза округлил и пялился на дверной проём.       — Ты чего? — тихо спросила она и привстала с подушки, прослеживая взглядом за своим парнем.       — Там... — пальцем показывая в ту сторону он сглотнул и повернулся к ней, залезая на кровать, — Чё там за хуйня такая?       — Какая? — Наын смотрит на него и встаёт на коленки, прикрывая свою наготу.       — Та, блядь, чёрная такая хуйня! Вот с такими глазами! — и он изобразил руками размеры, соеденив средний и большой пальцы.       — А-а-а-а... Это Мочи...       — Какой ещё нахуй «Мочи»?       — Котик…       — У тебя котик есть??? — он повернул голову набок, вопросительно глядя на девочку, делая акцент на слове «Котик», словно она сказала не это слово а например «динозаврик» , что в общем-то сути не меняло… Вело себя это хамло по-хамски.       Наын, пока Юнги приходил в себя от внезапного нападения, уже улеглась уютно и взяла с тумбочки пульт.       — Только не говори мне, что у тебя ещё и соББачка есть,— недовольно пробурчал он, делая видимый акцент на слове, выделяя именно эту букву и обошёл кровать, поднимая подушку с пола, что так послужила ему оружием.       — Есть... Собачка у меня есть… И котик у меня есть... и собачка у меня есть... и котик... и собачка...— сладко тянет она, пока зевает, — А у тебя, что, аллергия? — спросила она словно между прочим.        — Ага... Аллергияблядь…       — Серьёзно? Ух-ты... Такое новое заболевание? — она так внимательно посмотрела на него и обняла, скрывая смешинки в глазах, пока он укладывал голову на её маленькую грудь, не забыв при этом чмокнуть сосок.       — Ну милый… Не переживай… Мы тебе купим лекарства и будешь их пить… И привыкать.       — К чему? — он приподнялся на локте и уставился на свою девочку, пока она листала программы на плазме.       — Как чему?.. К ним... Будешь пить лекарства.... Или ты против? — она так на него посмотрела, сузив глаза и слегка наклонив голову вбок, ожидая от него, конечно же, положительный результат.       — Не буду... Нет у меня алергии.. — пробурчал он низким голосом и уютно устроился на мягком теле.       — Аа... Ну так это же хорошо,— как-то без оптимизма ответила она.       — Хорошо-то хорошо… Только вот не лажу я с ними, — он водил рукой по её плоскому животику, задевая лобковые волосы.       — С кем?..       — Ты издеваться надо мной решила? — он приподнял голову и посмотрел на неё, уже полностью сомневаясь, на его ли она стороне.       — Я??? — она так искренне удивилась, и даже руку на грудь положила, доказывая свою искренность, пока в глазах чертята хороводы водили и костры палили, — Та ни в жизнь!       — Я тебе о них говорю, — и сам тычет рукой туда, на дверь, куда убежал чёрный дьявол с глазами-фарами, — С ними я не дружу и никогда не собираюсь.       — А-а-а... Ну-ну,— лениво так она ответила и снова зевнула, — Ой... Погодка так и шепчет, — она так славно стала потягиваться, зевать в голос и так выгибать спинку, так мурчать в подушку, что Юнги, глядя на её изгибы, чувствовал себя самым счастливым идиотом…       Потому, что понимал, что сделает для неё всё, что она хочет. И даже больше. И подружится он с этими. Собачками... И кошками… Бр-р-р… И с её рук будет даже цианид слизывать.       — ...так и шепчет, — как ни в чём не бывало она продолжает свой монолог и хитрыми глазками посмотрела на него и протянула к нему руки, — Бросай всё и спать ложись, — закончила она фразу, а он и понял…       Куда там спать. С ней??? Ох...        — Ты лиса…       — Мг…       — Хитрая…       — Мг…       — Лисичка… — после каждого слова он нежно целовал её губы, неспеша наслаждаясь нектаром… А потом так зашипел и скривился.       — В туалет хочу…       — Мг… прям очень кстати..       — Я быстро…       — Мг...       — А ты другое слово знаешь?       — Мг… Потом скажу! Беги…       — Ага... Я быстро… — он чмокнул её в губы, вытягивая их, — Какая ты сладкая... Ох... Вернусь и съем…       — Мг...— девочка улыбнулась и крепче сжала его лицо, не отпуская от себя и зажимая его щёки, пока они не превратились в рыбкин ротик.       — Лисёнок… Пусти… — он смешно зажмурился и сделал такую смешную гримасу, будто болью наслаждается.       — Ой... Иди уже... — она звонко замеялась и упала на подушки и волосы рассыпались вокруг ореолом…       Он остановился в проёме, зажал рукой член и смотрел на неё.       — Как ты красива, — прошептал Юнги, но она сделала вид, что не слышит его.       А он скрылся за стеной комнаты и она в нетерпении забила руками по одеялу, не в силах сдержать эмоции.       И уже через секунду на всю квартиру звучал мат!!! Такой смачный и изощрëнный, что она вскочила с кровати и укутавшись в плед, выскочила из спальни!       — Что случилось?       Голый Юнги стоял посреди прихожей и смотрел на пол. Глаза блуждали по вазе, что чудом просто не разбилась. Такими печальными глазами он смотрел на цветы, вернее на их остатки, которые раскиданы по прихожей и кухне. А так ведь она радовалась, когда он принёс ей их, пряча под курткой, сам же промокший насквозь.       — Сука!!! Нахуя??? Сука… — он так устало поднял с пола свой кроссовок и повернулся к Наын, глядя на неё с такой печальной миной, — Нахуя… Я их только купил...Сука... Я только купил их... — он держал в руке то, что когда-то было целым.       И сейчас, с полностью отгрызаным мыском они были похожи на уродцев да ещё и без шнурков. А Наын только смотрела на него и слова не могла выдавить из себя. Юнги с силой швырнул его и он, ударившись о входную дверь, отлетел к ногам девочки. Он развернулся и все-таки пошёл в туалет.       Спустя несколько минут дверь открылась. Наын держала кроссовок в руке и смотрела в глаза парня.       — Ну ведь ничего страшного не случилось...— она нежно посмотрела на него и подошла к нему, обнимая и кутая с свой плед, оставляя «раненого бойца» на полке, — Давай мы купим тебе новые? — она положила голову на его плечо, но он и дальше стоял истуканом, — Ты не обнимешь меня? — спросила она и снова заглянула ему в глаза.       И только тогда его руки нежно обняли тоненькое тело, но она все-таки почувствовала, как он тяжело вздохнул.       — Прости пожалуйста… Мы купим тебе новые... Он прежде никогда не вёл так себя... Никогда не портил вещи... И тем более... Никому не портил...Он такой милый... Он ласковый…       — Никому не портил? — Юнги чувствовал, как он срывается, — И чем же Я не угодил ему? — на последних словах в прихожей появился виновник.       Он сел и смотрел глазками-бусинками на людей и склонил голову набок.       — Я не принёс ему угощения? — голос повысился и Наын напряглась.       — В смысле? Зачем? — она тихо спросила и смотрела на него со страхом в глазах, — У него всё есть... Я всегда покупаю...       — Ну я не знаю! Задобрить наверное!       — Что? Задобрить? Что за глупости? — девочка отошла от него и смотрела уже нахмурившись, — Ты это к чему говоришь? — она повысила голос.       — Он только мне их порвал? Или ещё были такие болваны, которые босиком уходили?             ......Звук пощëчины эхом разлетелся от стен.       Милый подбородок затрясся, глаза наполнились слезами. И Юнги испугался. Сильно. Он не понимал, зачем это сказал. Правда, не понимал. Хотел выместить злость. Да не в ту сторону получилось. Он ведь не так хотел сказать. Не так... Наын отступила от него на шаг. А он к ней потянулся.       Ох... ведь какой дурак!       Он ведь понимал, что он первый, кто остался тогда с ней на ночь. Он первый, кого она впустила в свою постель, и не важно, что это было у него дома. В себя, наконец, впустила...       И такая сильная боль прошибла её от его слов, от того, что мог он сказать в следующую секунду. И не получалось у неё сдержаться. И первая слеза перекатилась через нижнее веко, а Юнги почувствовал, как жар телом проходит, как стыдно становится ему. И как невыносимо видеть это...       Как она, словно из последних сил держится и только сильнее кутается в плед, а ему кажется, что закрывается она коконом стальным.       Подходит на шаг к ней, но взгляд останавливает его. Будто на стену натыкается. Будто шипами она испещрена и колючки, словно иглы, оберегают её, в колючий терновник превращаясь.       — Наын...— всего-то два слога.       Имя такое милое и родным успело стать. А так сложно его произнести. Будьто от грома вздрогнула она. И его сердце разорвалось.       — Наын...       — Уходи...— едва слышно, а словно хлыстом воздух рассекло.       — Милая...       — Уходи!!! — крик заставил его вздрогнуть.       Глаза полные слёз смотрели на него прямо и маленькие ноздри дрожали.       И перед глазами у него картинки поплыли, меняясь, словно диафильмы. С самого начала. Как дрожала она, когда он раздевал её. Как целовал нетронутое тело, как пахла она тогда, вся томимая желанием и закричала от первой пронзительной боли. И словно ему тогда было больно. Боль эту поцелуями забирал и ждал. Ждал, когда сама его позовëт. И когда позвала, лёгким и несмелым движением, и так стыдно ей тогда было и так сладко. И горела в руках его и сгорали вместе, когда она позволила ему ритм ускорить. И стон в крик переходил, когда он под талию руку просунул и что есть силы вколачивался в молодое тело, ласки до него не знавшее. И в тот момент видел с ней свою жизнь… Только с ней.       — Уходи...— голос её дрожал словно от холода.       — Нет... милая... Лисёнок...— Юнги смотрел на неё, как руки её маленькие плотно окутали тело.       Она, словно сама королева, высоко подняла голову, посмотрела ему в глаза и несколько раз моргнула. Плотно сжала свои губы и превратилась в Снежную королеву.       — Твои вещи остались там,— голос словно не её… она кивнула головой в сторону спальни, — Пожалуйста, собери их и покинь мою квартиру, — Наын повернула голову и посмотрела на цветы, на их остатки, — Оставь мне номер своей карты и я переведу тебе деньги за цветы и обувь...       Словно пощëчина.       Теперь он стоял перед ней, пацаном себя чувствуя. Ведь заслужил. Но было больно... Очень... И стыдно... И больно...       — Лисёнок...       — Я всё сказала...— дрожащим голосом она ответила, из последних сил не позволяя себе разреветься перед ним.       Она развернулась и гордо ушла в кухню и только большой плед за ней плыл, словно шлейф. И прикрыла за собой дверь. Аккуратно так. По-королевски. Без истерик и оскорбления. А лучше бы она его ударила. Исцарапала лицо, унизила, оскорбила, дураком назвала бы. Но не так...       И только белый пëсик остался за дверью и лапкой царапался, чтобы пустили его туда. И Юнги так же хотел бы сесть рядом. И проситься к ней. Да только… Плачь он услышал за той дверью. Тихий такой... Будто рукой зажимают рот, чтобы лавина не прорвала. И ненавидел себя. Ненавидел натуру свою. Никогда он не общался с такими, как она. Никогда он не строил планы на будущее, только лишь в глаза взглянув… Никто не ставил его на колени, а она смогла.       Только своим взглядом шоколадных глаз и дыханием носика маленького. И губами своими словно приговор подписала ему. Смертельный...       И ему бы на колени упасть перед ней, молить о пощаде, за несдержанность свою, за гнев. Кроссовки пожрал... Господи... Да он ему ещё купит и скормит ему... Пусть подавится… Только бы не видеть взгляда этого, что его словно к земле прибил. Ему нужны её маленькие руки, которые прикасаются несмело, губы, что сладко целуют... Тело... Такое тёплое и Его... А он дурак... Ну съел он кроссовок! Тьфу ты, Господи!!!       Грудная клетка как-то задрожала, больно так горло сдавилось, словно чья-то рука сжала его. И глаза запекли. Чёрт побери... Что это? И сам рукой свой рот зажал, чтобы не простонать в голос.       На деревянных ногах он пошёл в спальню и зайдя туда, смотрел на кровать, туда, где ещё остались отпечатки их рук. Где ещё не остыла простыня от их тел. Где таинство любви проходило между ними. Где отдавалась она ему жарко, а он душу свою ей на ладонях протягивал.       Лёгкое цоканье коготков по паркету вывело его из состояния сомнамбулы и он повернулся и посмотрел на маленькое чудовище. Всей своей ненавистью на него посмотрел. И к своему удивлению...       Он даже голову вбок склонил, когда увидел, как пушистик лапки передние сложил и голову на них положил и заскулил. Так жалобно, словно понимая, что такого натворил. И теперь жалеет и сказать не может. А потом голову поднял и так долго всматривался в глаза человеку, пытаясь сказать ему.

«— Не уходи, дурак... Подумай... Останься... Давай решать, чё делать-то...»

      Да вот только беда…       Не понимает Юнги по-собачьему и молча одевается, невидящими глазами глядя перед собой. А пёсик и не уходит. Смотрит, только иногда поглядывает на дверь кухни да опять поворачивает голову. В прихожую с ним пошёл и загавкал. Да так громко! За штанину укусил и потянул, своей слабенькой силой. Дëргая своё пузатое тело назад. А Юнги только по голове его потрогал и взлохматил мягкую, как пух, шëрстку. Обул целый кроссовок и посмотрел на второй, что лежал поодаль. А тот словно бы и понял. Побежал за ним и ухватив за остатки шнурков, волоча по полу, притащил к нему и снова в глаза посмотрел.       — Спасибо, братан...       А собака, словно понимая, встала на задние лапы и замерла перед Юнги. И чёрт бы его побрал!!! Подбородок сам начал трястись и зрение исказилось… Он протянул руки и животное вложило маленькие лапки в ладонь человека, будто прощения выпрашивая… Да только не ему нужно бы это делать. А ведь мелкий умнее оказался. Первый это сделал. Юнги молчит и смотрит и перебирает пальцами мохнатые фаланги и обрезанные коготки. И только сейчас замечает маленький ошейник с гравировкой и капсулой с данными хозяина, на случай потери любимца. Он слегка потянул за него и прочитал буквы, что были усыпаны блестящими камушками.       — Рокки Бальбоа.       Собака тут же завиляла маленькой попкой, а был бы там хвостик, так и отвалился бы от такой радости.       — Так ты Рокки? — тихо так спросил и взял его на руки.       А пёсик всё понимал будто, только ответить не мог. И в нос его лизнул и смотрел.       — Рокки... Натворили мы с тобой делов, да?.. — рука сама полезла к лицу и всхлип вырвался, такой тяжёлый, словно тонну он поднял.       Мужчины ведь не плачут. Они огорчаются. Почему-то вспомнились слова грозного отца, который никогда не позволял сыну реветь. Это, говорил он, бабский удел. А мы, говорил, мужики! Сопли собрал, яйца в кулак и действуй! Проебался, говорил, уроком тебе будет. Трëп это всё, когда говорят, что на чужих ошибках учатся. Хуйня полная. Пока сам не обожжёшься, не дойдёт.       И понимает он, что сейчас не сто́ит к ней идти, в сердцах прогонит. Пусть она его сначала хуями покроет, потом легче будет. А он свою вину искупит. Правда, он искупит...       Дверь открывал и боялся их закрыть за собой. Из последних сил вышел и посмотрел вниз. Палец торчал оттуда и будто насмехался над ним. Первая ступень далась тяжело, ноги не слушались и идти не хотели.       А дождь льёт и просвета нет Хоть бы лучик Солнца. Его Солнца. Да только туч он сам нагнал и не в погоде дело. А в глупости его...       Дверь тихонько открылась и вошло облачко и только глазками наблюдало, как плачет хозяйка, сидя на полу, и сказать хочется, что всё образуется, да только молчит он и, встав на задние лапы, лицо лижет, слёзы мокрые смахивая и раны сердечные зализывая.       И только огромный кот наблюдал за ними, время от времени лапу облизывая и замирая в таком положении, и долго так смотрел на происходящее. И не понимал, почему она так плачет, словно мир рухнул в одночасье, свесив руки безвольно и куда-то на пол уронив плед, оголяя девичье тело…       — Зачем ты так со мной… — шептала она в пустоту сорванным голосом, — Я ведь верила тебе…       Юнги вышел на улицу и побрëл, собирая на себя весь дождь. И вода быстрыми потоками стекала вниз, образуя на каждом шагу маленький водопад и давно кроссовок наполнился водой и напоминал лайнер, что так неудачно был подбит врагом, но всё ещё держался на плаву, хотя все крысы уже давно покинули тонущее судно. А может быть он и есть единственная крыса этого судна?       И не скрыть уже ему её отпечатки, что в душе его остались, что засели там и плотно въелись, и холод проник так глубоко, между складками одежды, что не сможет он согреться даже в сорокаградусную жару, если не будет рядом её... И идёт вперёд и не смотрит, как машины ему сигналят, объезжая его и окатывая водой...                                     ***       Горячая вода обволакивала тело своим теплом, медленно стекая по золотым волосам, по узким плечам и хрупкой спине, через изящную и выпуклую линию попы и бёдра, и длинные ноги, укутывая стопы в своём теплом потоке, вызывая рой приятных мурашек.       Озноб, что охватил его тело ещё под дождём, понемногу проходил. Мокрые ресницы дрожали и под ве́ками пробегали картинки прошедшего дня, накрепко отпечатанные в памяти.       А она, память его, будто бы играла с ним, в салочки-догонялочки, и прыгала с одной мысли на другую, словно неугомонная пчёлка, с цветка на цветок, долго не задерживаясь на одном месте или как назло, перематывая всё с самого начала, не дойдя даже и до середины. И это его раздражало. И он хмурился и замирал, выключал воду, силясь поймать за самый кончик хвоста, эту свою неугомонную мысль и дать ей развиться, дать ей дожить до нужного конца, до определëнного финала, но она снова, смеясь, ускользала и словно ящерка, оставляла в его сознании только кончик того хвоста, за которым он так долго пытается угнаться. И теперь ему бы вспомнить то самое... Самое начало... И он мысленно плюёт и злится. И снова открывает воду и обдаëт его потоком, смывая всякую ересь. Он расслабляется, поднимает руки и пальцами врывается в мокрые волосы и спускает длинные кисти на шею и с приятным ощущением покоя поднимает голову наверх, подставляя своё лицо под тёплые струи. Вода стекает по его коже, оставляя после себя непонятное состояние. То ли это головокружение, то ли это такое расслабление, то ли эйфория. В один момент эти потоки превращаются в Его руки. Которые так сильно прижимали.       Тэхён вздрагивает и открывает глаза и наваждение уходит, не успевая укорениться своими острыми шипами. И резко закрывает воду, прислушиваясь. Он здесь один...       Он открывает дверцу кабинки и стоит, весь превратившись в слух, склонив голову набок. Через тонкие стены ванной комнаты доносился запах свежей выпечки и кофе, смешавшийся с запахом геля для душа. Приглушëнные голоса и тихий мамин смех приносили ему спокойствие и умиротворение. Он никогда не подслушивал, ему достаточно было только слышать милый сердцу бубнëж и разговоры, сопрвождаемые низким мужским голосом, от которого почему-то становится хорошо...       Тэхён с усталостью смотрит на запотевшее зеркало, размыто отражавшее его образ, превращая его в худую тень. И даже нет сил поднять руку и провести по нём мокрой ладонью, разве что только в мыслях проделать это и воспроизвести в мозгу свой образ. Подняв с пуфика свой большой и тёплый халат, он натянул его на мокрое тело и натянул капюшон по самые брови, а потом спустил и до носа. Вдохнул запах любимого ополаскивателя и потëрся щекой о мягкие ворсинки, вышел из ванной комнаты, включил вытяжку и сел на кровать.       Тёплая нега от дома растекалась по телу и он с улыбкой и какой-то горечью посмотрел на свою подушку. Потянул её за один край и перетащил на колени, утыкаясь сначала в неё подбородком, а потом и совсем утопая в ней лицом. Глаза предательски запекли и он потëрся о наволочку, стирая слёзы. Глухой всхлип пронёсся по комнате тихим звуком. Нос тут же заложило и он потянулся к нему, вытирая краем рукава и громко, прям по-детски, шмыгнул носом. Дышать стало немного легче, но только носом. Тяжёлый ком в горле не давал ему покоя и он громко кашлянул, в надежде, что это поможет. И немного помогло.       И неведомая сила, словно чьи-то заботливые руки, прижимали его к постели, укладывая набок и укутывая в теплоту мягкого одеяла. И только ноги оставались висеть в нескольких сантиметрах от пола. Веки с каждой секундой тяжелели, мысли терялись, сознание покидало разум и он неотвратимо окунался в мир грëз и сновидений. Маленькая ниточка слюны скатывалась с его губ, образуя пятнышко. И только краем сонного сознания он потянул на себя одеяло, поднимая ноги и притягивая коленки к себе, ложась в позу эмбриона и тут же забываясь в небытие.                                     ***       Небо не желало проясняться. Тёмные тучи, словно непрницаемой плёнкой, заволокли весь небосвод. Дождь барабанил в окна, смывая с них пыль и паутину с углов. В коридорах как-то посвежело и даже тянуло сыростью. Где-то далеко блеснула молния и весь небосвод содрогнулся, готовясь изрыгнуть гром. И через несколько секунд далёкие раскаты разнеслись по небу и исчезли в шуме дождя. Чонгук прикоснулся лбом к холодному стеклу и обнял свой рюкзак.       Коридор был абсолютно пуст и кажется, что во всём университете был только он. Звеняшая тишина помещения больно напрягала уши и барабанные перепонки изо всех сил старались поймать хоть какой-либо звук. Но монотонный шум дождя, за толстым окном, перебивал все звуки.       Красивые ровные брови сползли к переносице и он наклонил голову вправо, оголяя свою большую родинку на шее. Глаза проследили взглядом за листом, который, кружась в потоках ветра, исполнял свой последний танец и падал на землю под окном, придавленный крупными каплями. Он глубоко вдохнул и повернул голову, осмотревшись.       Никого.       Совсем один...       Забытый всеми, как в детстве... Укол обиды под лопаткой прострелил всё тело и его лицо исказилось, словно от боли. Уголки красиво очерченных губ поползли вниз, и он огромным усилием воли сдержался и прижал руку тыльной стороной к губам.                   .....И как-то внезапно его перенесло туда, где он должен бы быть счастлив... Но как-то не получалось...       Каждый член их семьи думал только о себе, кроме его отца, который всеми усилиями пытался быть с ребёнком. И почему-то думали они, что маленькому Гук-и достаточно купить новую игрушку и отмазаться от родительского воспитания.       Его красавица мать всегда была занята какими-то делами, не приносящими никакого дохода, а только создавая шум вокруг ничего. Непонятная никому сутолока, постоянные посторонние люди в их доме, которые непременно пытались потискать маленького мальчика и потрепать за пухлые щёчки.       Разговоры о несметных сокровищах, которые скоро рекой потекут и без того в богатый дом. И на этом всё заканчивалось. Впрочем о доходах она думала в последнюю очередь.       А зачем?       Зачем думать о том, чего в доме и на счетах всегда было в достатке? Бабушка считала себя слишком молодой, чтобы возиться с внуком.       А дедушка...       Дедушка всегда притворно улыбался, когда протягивал маленькому внуку новую карту, на которую бесконечно капали деньги. А мылыш не понимал, что это такое ему дедушка даёт и улыбается так самодовольно, будто подвиг совершил, вешая на себя ордена́ лучшего деда, качаясь с пятки на носок и пряча руки за спиной, пока детские ручки трогали глянцевую поверхность и не понимал малыш, в чём же радость иметь такую неинтересную игрушку, в которой даже колëсиков нет... И смотрел на деда Чонгук и пальчиком ковырял по выбитым строчкам.       Но стоило только Чонгуку принять этот непонятный подарок, вглядываясь огромными глазами в холодные, как айсберг, глаза деда, как его наигранная улыбка исчезала в сморщеных складках худого лица. И он разворачивался и уходил, громко стуча дорогой подошвой по лиминату, разнося этот отвратительный звук по стенам дома, пока они не затихали где-то далеко и хлопок двери не оповещал, что он, как обычно, закрылся в своём кабинете.       Маленький мальчик оставался один... Почти один... И только гувернантка, изваянием стояла у стены, не смея обратиться к хозяину дома, будто она немая. Совершенно чëрствая женщина, не знающая ни ласки, ни до́лжной заботы, ведь она работает с детьми. Только чётко установленные правила.       И дисциплина.       Это слово было ненавистным для него. И порой ему казалось, что даже и мухи летают строго по распоряжению и тараканы заводят семьи глубоко в подвалах, пройдя прежде все круги ада бесконечной бюрократии.       Дисциплина.       Любимое слово старого Чона, которое так часто звучало из его уст. Его нескончаемые нравоучения были пустым звуком для мелкого пацана. Он с самых пелëнок разговаривал с внуком так, будто ему уже давно стукнуло восемнадцать. А ему всего лишь пять... Огромными глазами он смотрел на деда и не понимал, почему он с ним такой строгий?..       Маленький мальчик постоянно искал причины гнева родных в себе и своей, тогда ещё детской совестью, винил себя во всём. Винил, что может быть слишком громко бегал по дому, гоняя машинку на дистанцонке или смеялся, когда смотрел мультики.       Сидя за обеденным столом он то и дело поглядывал на колючие взгляды родителей друг на друга и совсем не понимал, почему папа злится, а у мамы кружится голова и словно плохо ей, заболела она наверное, язык немного заплетается и слова выговорить не может. Может быть ей нужен их дядя доктор? Маме ведь плохо, а папа злится...       И снова она подливает свой любимый берёзовый сок, что так помогает маме, говорит, что это заменяет ей лекарства. А папа снова сжимает кулаки и глаза закрывает.       И только маленький Чонгук старается вести себя правильно. Он так усердно работает ложкой, насильно впихивая в себя эту невкусную кашу, а она и не сладкая, чтобы быть вкусной и молока в ней мало. А он старается, чтобы увидели, какой же он молодец!!! Всё съел!..       Но почему-то никто не радуется??       И досада такая поглощает его.       И даже плохо ему становится и маленький его желудок не выдерживает, и всё, что он так старательно ел, вылетает наружу, пачкая всё вокруг.       Он плакать начинает от страха, и вовсе не потому, что кто-то разозлится, а то, что он доел эту невкусную кашу, а она... она...       И это срабатывает, как триггер... Мама вскакивает со стола, бросает салфетку на стол и шатаясь, уходит, пока папа виновато смотрит на сына и вытирает его салфетками, а прислуга уже очищает всё, что он натворил и его просто пересаживают на другое место, рядом с дедом.       И папа пытается сосредоточиться на том, о чём ему говорит дед, отчего-то злится, Чонгук ведь это понимает, он уже видел его таким. И не выдерживает папа и бросает на стол свои палочки и почти полную тарелку с едой, а дед так некрасиво улыбается, глядя ему в след.       И тогда мальчик ничего не понимает. И только слышит где-то глубоко в стенах дома крики родителей и через какое-то время всё затихает, когда входная дверь громко гремит.       И тогда он смотрит на бабушку. Чтобы объяснила, приласкала, обняла наконец-то...       Бабушка...       Он ведь знает, что бабушка – это такая добрая женщина, как та, что приходит в садик, за его другом и как тот всегда летит ей навстречу и обнимает она своего малыша ненаглядного и долго-долго целует...       И говорит ему каждый раз, что так сильно скучала за ним и весь день готовила для него вкусный торт. А Чонгук только хлопает своими оленьими глазищами и не понимает...       Разве так бывает???       И сейчас, сидя за столом, он пытается найти в своей бабушке ту, что так любит его, но у него не получается... Ничего не получается...       И тогда на столе перед ним появляется порция мороженного, такая красивая, словно у него день рождения, вот только радости в этом нет...       И он, едва сдерживая плач, смотрит на деда, пытаясь своей детской душой найти хотя бы толику любви к себе, хотя бы намёк, самую маленькую кроху внимания, но он снова переводит взгляд на мороженое, которое начинает таять, и словно воск свечи стекает и капает на безупречно белую скатерть. Смотрит, как портится красивый десерт, медленно, капля за каплей стекает вниз, нарушая всю гармонию. И поворачивает голову и снова смотрит на деда.       — Деда...— и голосок его дрожит.       Но...       Тот, которого он так любит, молчит и отводит взгляд, словно от чужого ребёнка, который по непонятным причинам находится в его доме и за его обеденным столом...       Дедушка мнëт большую салфетку и изредка бросает взгляд на бабушку.       А бабушка, время над которой было неподвласно, словно обходило её стороной, насмехаясь над годами, рассматривала свой новый дорогой маникюр и то и дело поправляла и без того идеальную причёску, приглаживая волосок к волоску. И часто прикладывала указательным пальцем к идеальному носику, поправленному умелой рукой хирурга и нюхала парфюм на запястье своей руки, совсем не обращая внимания на происходящее за столом.       Грубая рука гувернантки после некоторого бездействия и не без дедушкиного знака на то, больно хватает его и уводит в комнату, в которой он так долго плакал, не понимая, почему все такие злые?.. Он ведь съел всю кашу... И тут детское чутьё подсказывает ему, что случилось всё после того, как его стошнило. И он плачет пуще прежнего... Он ведь не хотел, чтобы так получилось...       И он ещё был послушным весь день и не донимал никого, чтобы ему почитали книжку с яркими картинками. И никто не видел его рисунков. А он так старался.       И та бабушка, из садика подарила ему красивого зайца, такого розового зайца, смешного... Со смешной улыбкой и разным бровями... Разве никому не интересно, как он его назвал? Куки…                   .......Тяжёлые воспоминания полностью поглотили его и как ему казалось, сознание его оказалось в самой толще, в самой середине огромного тёмного озера, именуемого памятью...       Толща этого необъятного груза объяла его, не пропуская сквозь себя ни единого звука.       Чонгук вздрогнул всем телом, когда неожиданно почувствовал вибрацию в глубине кармана. Не сразу сообразив, он сначала оглянулся, а потом похлопал себя по бёдрам и почувствовал тяжесть вибрующего корпуса. Вынул телефон из кармана, перевернул его к себе изображением и брезгливо посмотрел на фото улыбающегося отца.       — Ну и чему ты радуешься? — спросил он со злобой, глядя на него и как в детстве, обида больно кольнула под лопатку.       Ухмылка появилась на его лице и он смотрел на экран и ждал, на сколько хватит у отца терпения. В мгновение он замолк и только фантомное дрожание руки напоминало ему о звонке.       «Пропущеный звонок 1» — высветилось на экране.       Чонгук снова отвернулся к окну и закрыл глаза. Телефон снова ожил в его руке и он на этот раз сбросил звонок, с чувством маленькой мести, которая как ни странно, не принесла ему удовлетворения.       Он ещё раз посмотрел на дверь деканата и горько ухмыльнулся. А ведь он прождал так долго. Его заставили ждать понапрасну. Ничего... Месть — блюдо холодное...       Медленно вышагивая длинными и пустыми коридорами и наблюдая, как небо рвётся от молний и грома, он слушал звук своих шагов, что так гулко отдавались эхом по пустому помещению и уносились прочь, оставляя после себя холод и пустоту, как в том далёком детстве.       Остановившись, он некоторое время просто смотрел в окно и нащупывал под ладонью пачку сигарет. Вытащил их из кармана, прикурил одну и глубоко затянулся, с удовольствием ощущая резкий и горький вкус. Первая затяжка прошлась по прокуренным лёгким словно родственная душа, которую приняли на «Ура», и следующая принесла ему расслабление.       «Всем назло...» — пронеслось в его мозгу и грустная улыбка тронула его губы.       Сизый дым устремился вверх, рисуя только ему знакомые вихри. Он глубоко втягивал в себя ароматы дыма и стоя в этом облаке выпускал уже новую порцию яда, что так приятно обволакивала его с головы до ног.       Никотин медленно расслаблял мышцы и нервы, глаза слегка прикрывались, добавляя приятной тяжести. И ему казалось, что силой гравитации его прижимает к полу и почему-то вдруг вспомнился никому не нужный урок физики, с его сложными формами и законами.       Руки вдруг стали настолько тяжёлыми и ноги отказывались выполнять обычную работу. Он всунул сигарету между губ и курил, не выпуская её изо рта, выпуская дым через нос. Позвоночник полностью расслабился и ему так захотелось лечь... Прям здесь... Глупо, правда?       — Это что ещё такое??? Это что Вы себе позволяете? — резкий крик на весь коридор вывел Чонгука из сонного и приятного состояния оцепенения и он дëрнулся, роняя сигарету и глядя, как она рассыпает жар, падая на паркет.       — Твою ж мать... сука... душу... блядь...       Выругавшись он через плечо посмотрел на мужчину и продолжил путь дальше, едва переставляя одеревеневшие ноги.       — Не кажется ли Вам, юноша, что Ваше поведение не является лучшим примером? — звонкий и неприятный голос пронëсся эхом по коридору, затрагивая барабанные перепонки и вызывая неприятные ощущения, отдающиеся звоном в ушах.       Чонгук резко остановился и медленно повернулся к ночному сторожу, который, как понял он, уже приступил к своим обязанностям. И посмотрел на него... Просто посмотрел... А тот, от такого взгляда, словно меньше стал и даже, как показалось Чонгуку, втянул голову в шею, улитке подобно.       Он словно прятался от вида такого грозного студента. И только глупый бы полез сейчас на него. Устрашаюшая стойка, стойка пантеры перед прыжком. Кулаки сжаты в огромные кувалды, которые могут обрушится на несчастную голову и длинные ноги, которые в секунду могут подбежать к щуплому мужчине и раздавить его, словно бросая в самое жерло дробилки.       И глаза...       Взгляд исподлобья…       Такой чёрный, будто сама чёрная дыра смотрит на тебя и пожирает, забирая в своё бесконечное пространство... Губы сжаты в одну полосу и только ноздри взрываются при каждом вдохе. И этот страшный звериный оскал.. Словно волк на тебя смотрит и искры из глаз сыпятся...       Опасаясь агрессивного парня, мужчина оглянулся и сделал шаг назад. А потом, наверное одумавшись, два шага вперёд. Совсем маленькие шаги... И смотрел на его кулаки.       Ноздри Чонгука, казалось, вот-вот лопнут от напряжения, а брови сойдутся на переносице и срастутся. Он едва сдержался от колких комментариев и не проронив ни слова, развернулся и направился прочь.       — Я не закончил,— дрожащий голос прошелестел за его спиной.       Парень резко остановился. Спина напряглась, крутые мышцы, словно собрались в один огромный ком и, как показалось мужчине, беды не миновать!       И как именно сейчас он пожалел, что связался с этим громилой. Страх сковал его и он только смотрел, как мощное тело в полсекунды развернулось, направляя всю свою силу и злость, помноженную на сто, ринулось к ближайшей аудитории и только одним взмахом ноги, вышибло дверь напрочь, оставляя ту висеть на одном шурупе и жалобно скрипеть своими крепежами, вырванными из дерева, словно не человек это сделал, а какая-то адская машина...       По пустому коридору раздался треск, гул, рычание и отборный мат. Контрольным выстрелом было то, когда шуруп, не выдерживая тяжести большой двери, выпал из своего крепления и массивная дверь с грохотом и скрипом упала на пол, полностью перекрывая собой вход в аудиторию.       Громкий возглас мужчины утонул в этом шуме и он в страхе попятился назад, оглядываясь в надежде, что хотя бы кто-нибудь услышит и прибежит на помощь. А Чонгук, глядя в глаза перепуганного человека, плюнул в сторону, резко дëрнул плечами, потом с хрустом выкрутил шею в обе стороны и медленно развернувшись, закурил новую сигарету и пошёл ко входной двери, гулко стуча огромными подошвами...       Мужчина от страха боялся сделать лишнее движение. Он стоял, статуей замерев и ждал спасительный звук, когда закроется входная парадная дверь, оповещая об уходе ненормального студента.       Огромные глаза, что так были напряжены и смотрели в одну точку, за толстыми линзами, с минусовой диоптрий, казались ещё больше и выглядели до смешного нелепо.       Наконец-то он услышал стук двери и вздрогнул, словно выходя из какого-то ступора и повернул голову в сторону окна, испугавшись своего же отражения. Шея, от скованности хрустнула и неприятный мороз прошёл по коже. Он воровито огляделся в поисках нежелательных зрителей и только подумав об этом, сильно покраснел, представляя, как бы над ним смеялись его сослуживцы. И только сейчас до него доходит, что как же хорошо, что никто не видел его позорного страха... И всё же страх разоблачения не покидал его. Мало ли, захочется этому ублюдку рассказать всему универу, как страшно ему было встретиться в пустом коридоре с дикарëм.       Не обнаружив никого, он ещё некоторое время стоял, как вкопаный, прислушиваясь, и только потом выдохнул, будто только что выплыл из бурного течения.       Он посмотрел на свои дрожащие руки и стряхнул их несколько раз, скидывая с себя ужас. Потом потрогал вспотевший лоб и прокашлялся. Подойдя к окну, мужчина внимательно всматривался в стену дождя, вставая на носочки, пытаясь найти объект своего страха. Неприятная мысль больно кольнула его самолюбие. А ведь ему страшно...       Он достал из глубокого кармана большой платок, некрасивого синего цвета, в большую коричневую клетку, местами настолько застиранного и спаленного утюгом и развернув его, протëр им шею и лицо. Потом оттопырил ворот рубашки и понюхал своё тело, жмурясь от неприятного запаха. Он ещё раз оглянулся и убедившись, что всё ещё один в этом огромном коридоре, растегнул несколько пуговиц рубашки и, засунув туда платок, стал рьяно вытирать подмышки. Закончив эту работу он понюхал платок и гримаса отвращения прошлась по его лицу. Но он, всё равно, сложил его несколько раз и засунув его глубоко в недры оттопыренного кармана, достал из другого маленькую расчëску. Провёл ею по редеющим волосам несколько раз и пригладил сверху ладонью, припечатывая их ко лбу, тут же вытирая жирный блеск с руки о заднюю часть пиджака.       Несколько раз откашлялся и поправил свои очки, заученным движением отдëрнул свитер вниз, словно поправляя гимнастëрку. Напоследок он, по привычке, сложил руки за спиной и неторопливым шагом направился вдоль окон, посматривая на дождь и со всей своей надеждой желая намокнуть сынку́ препода английского языка, ехидно улыбаясь своим мыслям, с обидой прокручивая в голове неприятный инцидент.       Ну что ж...       Такова селяви...       Как говорят французы.       Обида его может и осядет, а вот желание отомстить не пройдёт никогда, но... Как известно, месть — блюдо остывшее и подаётся оно уже холодным. Он умеет ждать… А он и подождёт. На этой приятной ноте он ускорил шаг и тут же остановился.       — Ах... Да-а-а… — сам себе прошептал и достал из нагрудного кармана маленький кнопочный телефон, попутно вспоминая, как смеются над ним его знакомые, именно знакомые, не друзья.       Не заслужили быть друзьями. Когда видят его раритет и хихикают в кулаки.       — Ты его у динозавров отобрал?       Вспомнил он эту колкость и тут же улыбнулся, вспоминая, с каким позором выгоняли того молодчика из университета, когда он имел неосторожность завести шашни со старшекурсницей. И кто-то неожиданно подсунул декану видеозапись, как он целуется с ней в коридоре, когда никто, казалось бы, не должен был их видеть. Гордая улыбка прошла по его губам и он хмыкнул, глядя в потолок и едва слышно цыкнул.       Найдя номер слесаря, он нажал на кнопку и гудки поплыли оттуда. Трубку на том конце подняли не сразу. Запыханый голос рявкнул и в голове мужчины нарисовался образ дровосека, который вечно что-то жевал.       — Чего… — прозвучало оттуда и неприятно осело в ухе. Ладно... Пропустим…       Он сообщил ему о повреждении и с радостью отметил, что тому так не хочется этим заниматься. Ругательства полились из трубки и он только отодвинул её от уха, выжидая, когда же закончится поток брани и только улыбался, мотая головой и с таким пренебрежением смотрел перед собой, некрасиво плямкая тонкогубым ртом, изображая монолог абонента.       — Ой... Да кто ж его знает, кто это сделал? — пауза, — Я пришёл, оно уже так было. Ты разве не знаешь, какие дети сейчас? Выродки... — последнее слово он добавил на полтона ниже и в своё удовольствие услышал.       — Согласен... Детки... Ладно... Разберусь... — и гудки отбоя ворвались в ухо.       Приторная улыбка покинула его лицо, стоило только закончить разговор. Голова наклонилась вбок и он повернулся, кидая последний взгляд на покалеченную дверь и злая улыбка осела на его лице, пока в голове созревал план мести.       Ма-а-аленькой мести...       Сла-а-аденькой…       И быстрым и уверенным шагом он направился по своим другим делам, представляя себя надзирателем в тюрьме для подростков.                                     ***       Дождь лил как и прежде...       Небо словно разорвалось и теперь ничто не могло удержать тонны воды, что так долго копились в кучево-дождевых облаках. Ветер не щадил никого и разносит ливневые потоки на разные стороны. Скрыться от непогоды не получалось никому, кто оказывался в самом эпицентре. Дождь заливал за воротник и ветер вздувал одежду, обдавая холодным воздухом. Прохожие прятались под навесом или запрыгивали в случайные такси, по несколько человек умещаясь на заднем сидении. Из-за витрин супермаркетов стояли люди и смотрели на непогоду и честно не завидовали тем, кто намок до нитки.       Небо совсем не предвещало перемен, а только лишь ухудшало ситуацию. Огромные спирали туч грозились собраться в один огромный хвост и поднять с земли то, что плохо лежало. Несколько поломаных зонтов спешили вниз по улице, подкидываемые водой и гонимые ветром. Листья сметались с деревьев, которые клонились к само́й земле, прижатые ветра́ми.       Одежда полностью вымокла за несколько минут пребывания на открытом месте. Адреналин всё ещё бушевал в молодом теле и разгорячëнный темперамент кипел, не замечая вокруг себя жуткую непогоду.       Волосы тяжёлыми локонами прилипли к лицу и мешали обзору. На угрюмое лицо вода стекала и забиралась глубоко под одежду.       Чонгук гордо вышагивал по тротуару, выстукивая огромной подошвой по асфальту. Совершенно один...       Не замечая холода, он шёл вперёд и только спустя несколько минут он заметил, что вокруг нет никого… И только стена дождя... И шум... И холод... Словно он, в каком-то фильме, оказался совершенно один. Вокруг него всё будто вымерло. Сознание заставило его остановиться и, взявшийся из ниоткуда страх, в одну секунду, парализовал его. Он сглотнул вязкую слюну и осмотрелся. Никого... Совсем… Ни одной живой души...       И в одно мгновение ему стало холодно. Так холодно, как никогда прежде. Тело стало само труситься, спина напряглась и превратилась в бетон, такой тяжёлый и неподъëмный. Губы посинели и зубы стали отбивать барабанную дробь. Он автоматически обнял себя и посмотрел под ноги. Он стоял в луже. Полной воды. Вернее в потоках воды, что проносились мимо него. Вода доходила по щиколотки и только высокие ботинки оберегали ноги от потопа. И он смотрел на своё отражение в воде, исказившееся от неспокойных волн.       — Сука… — ругнулся он и по телу прошлась волна дрожи.       Громкий сигнал машины вывел его из ступора и он снова огляделся. Звуки снова начали возвращаться. Несколько машин проехали мимо, как моторные лодки, оставляя после себя огромные волны. Редкие прохожие бежали мимо него, придерживая над головой сумки. Откуда-то послышалась музыка и он огляделся в поисках звука. В кафе открылась дверь и оттуда донеслись биты. И Чонгук побежал под навес ближайщего здания.       Забежал на ступени и сразу скинул с себя рюкзак, что кажется, стал весить намного больше. Отжал кое-как волосы и убрал их со лба, оглядываясь. Не только он прятался от непогоды возле большой стены. В нескольких метрах от него стоял парнишка, лет пятнадцати, и кутал в свою курточку маленького пëсика, что дрожал, как осиновый лист. Сам же мальчишка был мокрым. Ноги полностью были намочены водой и с брюк стекала вода. И только свитер не успел пропитаться дождём. Он так крепко прижимал к себе свою куртку смотрел на собаку, пока та нюхала лицо своего хозяина, словно благодаря его за то, что не даёт ему замёрзнуть.       А мальчишка дрожал.       Сильно...       И только сильнее прижимался спиной к холодной стене. Чонгук смотрел на паренька и так честно завидовал собаке.       Даже собака, маленькая и лохматая, была защищена и согрета в руках хозяина. И только Чонгук стоял и дрожал всем телом. И как хорошо, что вода капает с его волос и совсем не видно его слёз, которые, как непрошенные гости, пришли и не прогнать их. Они обжигали его лицо и в контрасте в дождём были горячими. И он их даже не смахивал. И ему так сильно захотелось в объятия.       К маме...       К папе…       К кому-нибудь...       Чтобы обняли, поцеловали и сказали, вопреки страху, что всё будет хорошо. И согрели бы. Как этот мальчишка своего пса.       Вибрация телефона вывела его из ступора. Он достал телефон и так обрадовался что тот непромокаем.       На экране светилось лицо его отца. И так стало ему тепло, что он не забыт... Не забыт!!       — Папа!!       — Сынок! Ты где? Алло!!! Чонгук! Алло!!! Сынок!!! Тебя плохо слышно!!! — Чонгук слушал голос отца и не мог выдавить из себя ни одного слова.       Слёзы душили его и он прикрыл рот рукой и сбросил звонок, слыша, как на том конце провода взволнованый голос отца кричал его имя.       Чонгук громко закашлялся и прочистил горло, отхаркивая мокро́ты. Потом он посмотрел вокруг и, наклонившись, высморкался, вытирая нос рукавом куртки.       Телефон снова ожил и он прилично успокоившись ответил на звонок.       — Сынок! — и теплом окатило грудную клетку, согревая, — Чонгук-и, сынок! — кричал в трубку голос Хосока.       — Пап! Связь плохая! Я слышу тебя... пап… где ты?       — Ох, слава тебе, Господи... Ты в порядке, сын? Где ты? Тебя забрать? Где ты сейчас? Я приеду!       — Я тут, пап... недалеко от универа, пап... Забери меня... — последнюю фразу он сказал тише, но отец его услышал.       — Дождь ещё долго не закончится! Я приеду, сын! Слышишь меня? — волнение в голосе отца сходило на нет и он отчётливо слышал радость,— Скажи мне адрес! Я скоро!!!       Чонгук назвал улицу и строение, под которым он прятался.       Хосок сбросил звонок и Чонгук улыбнулся. Как пацан... Улыбка озарила его лицо и придала ему немного детские черты. Ну вот… Теперь и он не одинок.       И будто бы радость крылья ему подарила и какая-то гордость в душе воспылала! Чонгук повернул голову и посмотрел на парнишку, что только плотнее кутал своего маленького питомца, оставляя ему только носик на улице.       Через несколько минут к ступеням здания подъехал джип и посигналил. Чонгук улыбнулся, когда отец фарами ему маякнул, разворачиваясь. Он сходу схватил рюкзак и уже совсем не боясь дождя побежал вниз, и Хосок открыл ему переднюю дверь и Чонгук пулей влетел туда, ощущая, как тепло бьёт в лицо, смешавшееся с запахом кожаной обивки и автопарфюма.       Хосок вытащил из бардачка салфетки и с заднего сиденья достал большой плед, кутая сына в нём.       — Да ты насквозь мокрый… Ну ты и намок, сынок… Ничего-ничего… Сейчас ты согреешься. Давай-ка, снимай мокрую одежду...— он помогал сыну и бросал назад куртку и худи, капюшон которого насквозь был пропитан водой, — Вот, вытирайся, — он дал ему полотенце и Чонгук вытер голову, растряхивая капли по салону, — Ну вот и хорошо...Ты в порядке? Можем ехать? — он повернул ключ зажигания и нажал кнопку.       Машина послушно заурчала и он выжал сцепление.       — Пап… Подожди…       Мужчина посмотрел на сына.       — Пап... Там парень мокнет... Давай его заберём, а? Во-он там стоит, видишь? — и он показал ему в сторону, где одиноко стояла худенькая фигурка, забившись в угол здания.       Чонгук посмотрел на отца и почему-то ему стало неловко.       — А кто это? Ты его знаешь? — Хосок всматривался в лобовое стекло, на котором дворники не успевали смахивать потоки дождя, — Ну давай, если ты хочешь...       От этой фразы ему стало тепло. Его желание было вроде и простым. Но сделать что-то, что не касалось его, почему-то было приятным. И отец не оставил без внимания его желание. Джип медленно продвигался вперёд и остановился как раз напротив мальчика.       — Эй! Парень! — крикнул ему Хосок, открыв окно, — Да, ты! — подтвердил он, когда мальчишка пальцем указал на себя, прежде оглядываясь, может быть он ошибся, — Давай в машину, подкинем тебя домой! — продолжал кричать ему Хосок, стараясь перекричать шум от движка и грома, который снова прошёлся небом, после того, как молния прошлась по небосводу страшными нитями.       Глаза мальчика распахнулись в удивлении, а потом яркая улыбка появилась на юном лице.       — Давай, же! Поторопись! Холодно же!!! — мальчик сильнее укутал собаку, прячя его с головой и кинулся в дождь, сбегая вниз по ступеням.       Дверь перед ним распахнулась и он сходу нырнул на заднее сиденье.       — Спасибо, Вам, господин, спасибо! — без устали повторял пацан, дрожа также без остановки.       — Куда тебе, говори адрес!       — Господин… но мне нужно в другую сторону. Простите… — промямлил мальчик и залился краской.       — Говори, не переживай! Это мой сын захотел тебя подбросить…       На словах «Мой сын» Чонгук благодарно посмотрел на отца и уткнувшись в плед, укутался плотнее, глядя в окно, где дождь совсем не собирался снижать обороты. Вода стекала по окнам, Чонгук следил за их непрерывными движениями и чувствовал, как его валит в сон. И ему мокро. Одежда прилипла к телу, но никогда он не чувствовал себя лучше, чем сейчас. Парадокс. Такое умиротворение он давно не испытывал очень и очень давно... Улыбка растеклась по его лицу и папа, уловив настроение сына, включил музыку и в машине, вопреки плохой погоде, стало невероятно уютно...