Оставь для меня своё сердце

            Чёрный пульт в руках приятно холодит руку и удобно лежит, покорно принимая свою участь. Тёмные глаза освещаются бликами меняющихся каналов и лишь на секунду задерживаются на картинке, чтобы тут же переключить на следующий.       Небольшой журнальный столик завален конспектами и книгами, и кажется, что они скоро пылью покроются. Большая кружка чёрного чая стоит недопитая и уже не хочется пить этот ужасный напиток, так похожий на тёмную приторную воду. По краям кружки, от заварки, остались разводы, словно плёнка, плотно прилипшая и знает он, что просто водой это не отмыть. И каждый раз Хосок себя ругает, что решил сэкономить на дешёвом чае, вместо того, чтобы побаловать себя действительно дорогим напитком.       Он сам себе печально улыбается, когда понимает, что иногда и не может позволить шиковать и снова ругает себя, только теперь за то, что жалость к самому себе тихонько скребëтся на задворках сознания. Он безжалостно прогоняет её и пинка под зад добавляет, заставляет себя улыбнуться, да только... Не выходит и уголки губ снова опускаются и кажется, что яркая улыбка не вернётся на прежнее место.       Большой палец продолжает нажимать на кнопку, а глаза уже и не смотрят на экран, словно палец сам застрял и его бьёт тик. Окно в гостиной приоткрыто и лёгкий бриз колышет тюль, и через их просветы пробивается свет с ночного фонаря.       Смеркается…       Сказал бы себе пару часов назад, да только уже ночь на дворе, а он один. Впрочем он часто бывает один. Чего греха таить. Один завтракает. Потом один моет посуду. Один едет на работу. Один смотрит в окно. А потом стыд. Такой тягучий, как кисель и не отмоешь сразу. Стыд, что ищет причину жалости.       Его обычно видят счастливым. Да... Улыбка яркая, как солнышко. И лучики расходятся вокруг глаз. Но... Стоит остаться в одиночестве, как маска песком с него осыпается и лежит позором на его ногах и смахнуть не получается. На вопросы — как дела всегда отвечает:        — Прекрасно! — в то время, душа, трескаясь на части, выдаёт совсем другое. Словно маска, не его, чужая, словно из параллельного мира! Улыбается она, такая яркая и смешливая, а душа кричит своё, — Я не в порядке!!!       Но его не слышат! Все видят лишь его улыбку, слышат его смех и позитивный настрой.       Человек-оркестр.       И страшная битва происходит на поле боя раненой души. Кто же победит? Тот, кто улыбается той жуткой улыбкой, уверяя весь мир о своём внутреннем покое или голос, который твердит, что ОН не в порядке… А его слышат? Кто-нибудь?.. Хоть кто-нибудь…       Резкий выдох из глубин его души вырывается раненым зверем, разрывая путы и беззвучно вопит, безголосо кричит! А ведь его не поймут... Никто... Он ведь как? Он всегда для всех помощь, палочка-выручалочка, вечный позитив и нерастраченная энергия. А душа... А чего она хочет?.. Свою песчинку отыскать. Только и всего. В этом мире, чëрством и жестоком, холодном и безжалостном, получается ли у кого-то найти то, что человек действительно хочет найти, а не те каноны, которые приписывают людям. Денги. Должностя́. Уважение. А любовь? Не она ли двигатель всего живого? Не она ли заставляет прыгать в пучину и нестись за мечтой, сбивая ноги в кровь? А он бы побежал!! Вот только куда?       Сам себе задаёт вопрос и сам отвечает, хотя даже не он, а его подсознание. Он пошёл бы туда, где глаза большие и губы кукольные. Где волосы чёрные и густые и выпадает всегда непослушная прядка из-за маленького ушка, и щёчка по-девичьи румянится.       И такая лёгкая наверное...       А как бы смотрелась она на его руках? Так бы и взял. И носил. А сколько бы носил? Вечность... И ещё немного...       И вспоминает, как смотрела на него робко и ручки тряслись, когда он, чуть ли не на правах хозяина, привёз тогда, мокрого до нитки, пацана её и как она ворковала над ним. И была такой настоящей. И сильной. Была мамой. А стоило только вернуться от сына, как застыла на пороге маленькой кухни, замерев от небывалого чувства, когда тот, сосредоточенно работал отвëрткой и сидел за столом, выпрямив спину и с очками на кончике носа, чинил потëкший утюг. Глаза свои поднял тогда на неё и звёзды зажглись.       — Он давно течёт...— охрипшим голосом вещает она и запинается, словно у доски стоит и коленки дрожат от грозного взгляда учителя.       А он просто сидит и смотрит, как она, на деревянных ногах, подошла к плите и чайник ставила, спичку пыталась зажечь. Сломался электрический розжиг. Да руки тряслись, когда он накрыл её ладони своими и пальчики нежные перебирал… И не в спичках ведь дело. А она замерла… Как мотылёк на краю свечи и двигаться страшно... Обожглась ведь. Да? Господи... Это было с ней???? И его лёгкое дыхание на затылке… И не помнит он... Они тогда пили чай? Было что-то? Слабо помнит... Только голосок её и взгляды.       Сознание его вернулось от сигнала автомобиля, когда он глупо посмотрел в зеркало заднего вида и перед собой увидел зелёный… Он совсем не помнит, как одевался быстро, как ключи хватал с прихожки и сбегал вниз по ступеням, как восемнадцатилетний пацан. Не помнит, как машину заводил и выезжал со двора. Перед взором были её глаза, ведущие его по правильному пути, будто предначертано.       Машина резко рванула вперёд, рассекая ночные улицы, руки уверенно поворачивали руль, сами выбирали нужный поворот и когда он, не думая, уже подъехал к знакомому подъезду, да только к другому человеку, вот тогда только остановился и задрожал... От простуды будто...       По-мальчишечьи взбирался на этаж и хвалил себя, что дыхание не сбилось. И в дверь позвонил, словно боялся передумать. И чёрт побери, не хватает для смелости пятьдесят граммов. И утонул... Не помня себя утонул, когда дверь открылась и только глаза. Вопросительные... Удивлëнные... Шаг... Самый, сложный... Шаг... Только не упасть... А если да, то с ней... Руки сами потянулись. И больше ничего не нужно...       Они целовались, как в первый раз. Жадно... Сладко... Вкусно... Это, как езда на велосипеде. Руки сами вспомнят. А губы не забудут никогда. Её губы на вкус, как цветы. Словно он тонет в букете, зарывшись в нём лицом. Пальцы сами ворвались в густой пучок и они водопадом рассыпались, накрывая его руки, падая на её плечи.       Целовались...       Словно только что до источника добрались. Оба... Прильнула она к нему и маленькими ладошками, хваталась за спину. А он только глаза приоткрыл и смотрел размыто, как ресницы дрожат. Как тело её маленькое дрожало и крепко держал её, даже не ругая себя за несдержанность. И никто из них не задумывался, что кто-то подглядывал из другой комнаты, прижав ладони ко рту, улыбаясь и едва дыша от радости. И так этот кто-то хотел видеть именно его рядом с самым родным человеком…       Губы покрасневшие из плена ускользать не желали. Стыдно? Ох... Потом... Об этом потом... Вкусно… Вкусно, как никогда не было. Он почувствовал, как она в поцелуй улыбается. И выцеловывал её щёчки, глаза и милый подбородок. Она улыбалась. Так, словно дождалась. А теперь можно и расслабиться. Она дождалась...       Так часто наблюдала за ним из окна, когда он к сыну приезжал. И бросал взгляд на её окна, будто зная, что она смотрит. И как девчонка дрожала, когда ловила взгляд умных глаз и стеснялась. До ужаса стеснялась. Его губы полные. С лёгким ароматом сигарет. Мягкие, как шёлк и такие требовательные. Его руки. Такие большие и аккуратные, словно он в них держит Грааль, что так долго искал, наверное половину жизни своей и нашёл-таки. И теперь ни за что не упустит, будет хо́лить и лелеять, любить будет, до конца своих дней.       А она...       Она словно вернулась в свою юность и только сейчас отдаётся своему первому поцелую, ведь до него она не могла понять, что это. До него это было так, не по-настоящему. Словно пробы какие-то. И только почувствовав его губы, она поняла, что это именно то, что так жаждала и мечтала.       Расставались они также молча, в абсолютной тишине. Он глазами обещал ей, что вернётся очень скоро, а она верила и знала, что так и будет. Они не проронили ни единого слова, им казалось, что это было лишним. За них говорили глаза и губы, за них говорили их души. Они словно были на одной волне восприятия и посылали друг другу свои, только им понятные сигналы.       Хосок долго сидел в своей машине, вновь и вновь возвращаясь к ней. Ключи уже давно в кармане куртки покоятся, а он всё ещё сидит и смотрит перед собой, в темноту, туда, где осталось его сердце. Его мысли хаотично прыгали и он в один момент понял, что внизу, на самой ширинке внезапно стало тесно. Мысли понесло горячим потоком, будто гейзер взмывался вверх, не видя преград перед собой.       Внезапно воздуха стало не хватать и он открыл окно, но это не слишком и помогло. Лоб взмок и он сразу приложил к нему руку, ощущая капли пота. Его, как пацана, прошибло жаром и внезапно охватившим стыдом. Ох, как давно он этого не чувствовал. И ему показалось, что это впервые... Ноги предательски затряслись, хотя он всё ещё сидел! Первую мысль о самоудовлетворении он откинул напрочь, считая её недозволенной, по отношению к Джису. Ему почему-то казалось, что он тем самым может осквернить светлые и ранимые чувства, которые зарождались в них.       Хосок достал сигареты из кармана и нажал на прикуриватель и, пока он ждал, когда тот выскочит из гнезда, просто смотрел на пустую улицу их тихого спального района. Кое-где соседи не спали и свет горел в окнах. Из открытого окна тихо лилась музыка и ночные коты пели на крышах свои серенады.       Хосок наклонился ближе к рулю и посмотрел на свои окна. Они по-прежнему были во мраке. Значит сын всё ещё носится по городу, гоняя красивых девчонок и сам себе улыбнулся, вспомнив свою молодость.       Тихий щелчок выстрелом прогремел в звенящей тишине и он невольно вздрогнул. Быстро прикурив сигарету, он вышел на улицу и закрыл двери.       Стало холодать.       Хосок поднял воротник куртки и немного поëжился. Первая затяжка пронеслась жаром по лёгким и ему показалось, что стало совсем немного теплее. Он стоял возле машины и курил. Смотрел, как ветер подхватывает дым, струящийся из зажжëной сигареты и поднимал голову, чтобы рассмотреть на небе звёзды. Именно сегодня их не видать. Именно сегодня ночь темна́, словно кто-то сверху накинул на город ещё одно тёмное покрывало, сквозь которое падали первые капли дождя. Да разве это так важно сейчас? У него звëзды в сердце, кружат свои хороводы и горят, испуская свечение.       Он улыбался своим мыслям и уже предвидел завтрашний день. Он обойдëт все магазины и выберет лучшие цветы. На миг замирает и думает. О том, что ему предстоит узнать её с другой стороны, не той, о чём Тэхён без умолку болтал.       С такими приятными мыслями он выбросил окурок и неспеша направился домой. Всего лишь несколько метров отделяли его от подъезда.       Резкий звук мотора и свист колёс разорвал тишину и Хосок обернулся в поисках звука и даже не увидел света фар, будто бы кто-то не хотел, чтобы его видели.       Перед ним, словно фурия, вылетела чёрная машина и мужчина, замешкавшись на секунду, просто смотрел перед собой, прищуривая глаза, чтобы приглядеться.       И совсем не ожидал, что такая банальная глупость может с ним произойти. Он ведь никогда не был таким легкомысленнным и по сотни раз твердил на уроках, прощаясь со взбалмошными учениками, напутствуя их беречь себя и думать о своей безопасности.       И в голове как-то стало совершенно пусто. И ему почему-то не было страшно. Совсем... Словно не веря своим глазам и глядя перед собой, он и не думал, что уже через секунду половина жизни пролетит перед его взором. А последнее, что осталось глубоко на подкорке мозга, печатью вечной его, её взгляд. Её зацелованные губы и тихий стон...       Резкий удар по корпусу и от первичной боли он чуть было не потерял сознание. Он успел посмотреть через лобовик, когда упал на него и увидел только лишь черноту. Чей-то облик так тщательно скрывался в тёмной ночи. Маска на лице и кепка, сильно натянутая на лоб. И только глаза. Страшные, по-волчьи, глаза.       Сила удара была такой, что ему показалось, что кости на его бедре крошатся в мелкую крошку и ногу обжигает лавой, а внутренности прошибает ножами, смешивая их с кровью. Не найдя опоры он падает на землю, больно ударяясь затылком. В затуманеном сознании не осталось места. Только боль. Разрывающая и нечеловеческая.       Дыхание сбилось и он почувствовал, как весь от боли покрылся гадким липким потом. Взглядом он скользит по верхушкам деревьев и по ярким дугам свечений окон.       Всё смешивается в одну жуткую какофонию. Он с трудом улавливает движение воздуха. Ему бы вздохнуть, да ножами вспарываются внутренности от малейшего движения.       Последнее, что он видит, это то, как дверь открывается и из неё выходит высокий человек и подходит прямо к нему, присаживаясь перед ним на корточки. Кулаки сами сжимались. Но вместо привычной силы он чувствовал, как немые пальцы сгребают пыль и опавшие листья. Голос хотел подать и спросить,  — За что? — да только хрипы горло выдало и отвратительное бульканье под кадыком. Глаза смотрели в ночь и боль набатом била во всём теле.       — Больно? Надеюсь, что да, — тёмная фигура наклонилась низко над Хосоком и долго всматривалась в его лицо, на котором эмоции сменялись одна за другой.       Глаза, словно ножи впивались в его мозг и Хосок мог только смотреть в них и чувствовать, как в углу собираются слёзы и неприятно стекают по вискам, затекая в уши.       Боль атаковала его полностью. В свете фонаря радужка глаза была настолько полной, что заполонила собой всё. Рот всё пытался вдохнуть воздуха, но получалось не сразу и даже самый маленький вдох приносил режущую боль. Рука слегка коснулась его волос и пальцы, покрытые перчаткой, бережно убрали чёлку со лба.       — Мне не надо было грубить... И вот видишь, до чего всё дошло...— шёпот за маской он не мог разобрать, — Но ты не переживай, кто-нибудь тебя и увидит здесь, — он похлопал по лицу мужчины и и со вздохом встал на ноги,  — Передай сыну привет.       Голос как эхо.       Такой далёкий, словно через стену водопада. И каждое слово незнакомца будто резина тянулась. И казалось Хосоку, что отключится он прежде, чем дослушает такой длинный монолог. Слова́ металлом отражались в могзу и скрежетали по нервным клеткам. Невыносимо долго. Невыносимо больно. И обидно. Он размыто смотрит, как фигура встаёт. Неужели не поможет??? Мозг, лихорадочно, насколько ему позволяет его состояние, перебирает возможных врагов и не находит. Как же так?       И последнее...       Сильный удар в голову носком ботинка, который лишил его возможности видеть. Голова резко откинулась в сторону и, как ему казалось, челюсть треснула с такой болью, что пережить он эту уже не сможет… Кровь медленно стекала с его лица, пока он из последних сил смотрел, как машина сдавала назад и потом скрылась за поворотом. Глаза медленно утопали в красном...       А он смотрел на небо.       И как жалко, что именно сегодня нет звёзд. И как же хорошо, что одна зажглась в нём. Задыхаясь от собственной крови он увидел, как над его головой, в окне зажегся свет. Через несколько минут чьи-то быстрые шаги, такие громкие, раскатистые, словно издалека несутся и проходят по его сознанию, боли добавляя. Аккуратные руки коснулись его затылка и он почувствовал, как под голову подложили что-то мягкое.       — Дыши... Дыши, приятель, — тихо говорил ему знакомый голос.       И совсем рядом, почти над головой женский голос кричал в телефон. Господи... Зачем так громко? Он ведь не глухой. Или там глухие?       Голоса́ над его головой гремели, как молнии, от каждого их звука в мозгу становилось меньше места. В ушах неприятно стало мокро и тёплое что-то скатилось по шее. Сознание медленно таяло, как капля влаги в пустыне. Он почувствовал руки на своём лице и мрак накрыл его, принося с собой долгожданное забвение.

***

      В комнате приглушëн свет и только свечение от ночных бра рассеивается и кидает свои призрачные тени на недорогую обстановку. Звуки музыки доносятся откуда-то снизу, и едва уловимая вибрация идёт именно с пола. На тумбочке стоит почти пустая бутылка виски и два пузатых стакана. Рядом лежит раскрытая пачка шоколада и кусочки плитки поломаны на неровные осколки. На полу, возле тумбочки, две пустые упаковки от чипсов и большая бутылка кока-колы, отпитая только наполовину. Рядом пара обуви и кремовая курточка, а сверху неё лежит телефон.       На кровати, раскинув руки в стороны, полудремлет брюнет и иногда из его раскрытого рта вырываются храпы. И недовольное мычание внизу. Вот уже сколько времени там, между его ног, возится светлая голова, тщетно пытающаяся сделать минет.       Рука устало елозит по вялому члену и он постоянно с хлюпом выпадает из уставшего рта и слюни капают на кулачки, смазывая и без того скользкий и мягкий орган.       Громко цыкнув смазливый паренëк поднимается, надрывно дышит и вытирает уставший рот и слишком пухлые губы тыльной стороной ладони. Потом наклоняется, упираясь в чужую ногу рукой и достаёт с пола бутылку колы. Открыв её, жадно выпивает почти треть и сидя некоторое время почти неподвижно, громко подрыгивает несколько раз, совсем не стесняясь того, который во всю уже храпит.       Он поднял с пола пачку чипсов и стряхнул остатки в рот, плямкая и слизывая солëную приправу с губ. Блондин подвинулся к изножью кровати и, удобно располагаясь, облокатился на кованую спинку и включил телевизор, сразу сбавляя громкость. Потом негромко ругнулся, когда увидел шоколадку и только подумав, сколько за ней нужно тянуться, состроил недовольную гримасу, просчитывая в уме расстояние и как до неё добраться без проишествия.       Он снова упëрся взглядом в маленькую плазму, но всё-таки желание съесть её до конца заставило его полезть через всю кровать, рискуя проползти рядом с головой брюнета. Недовольно промычав, тот замер и снова громко захрапел. Одна мысль о том, что тот может проснуться, заставило мальчишку двигаться, подобно тени. Ему, ой как, не хочется снова нырять в его штаны и мурыжить опостылевший член, пока уголки губ не потрескаются.       Паренёк осторожно пополз через всю кровать и, облокотившись кистью на подушку, на которой спал парень, застыв в позе крабика, ругая себя за свою лень, неуклюже потянулся пальчиками к яркой обëртке. И ухватив за самый кончик…       И конечно!       Кто-нибудь отменял закон Мëрфи??? Ну конечно же нет!!! А не проще ли просто встать и обойти кровать? Не-а… Зачем? Так же интереснее! Чувствовать, как рука предательски соскальзывает, и как сладкая шоколадка машет платочком на прощание… И как он сам сползает с кровати, дебила кусок, и падает прям на ботинки! И тихий писк слышится оттуда снизу, пока рот открыт и беззвучно вопит, пока обладатель этого ясного ума держится за побитый локоть, по которому ток проходит… Выдержав боль и немного отдышавшись, мальчишка приподнялся, с ужасом посмотреть, проснулся ли от его шума брюнет. А тот спал, как младенец, и в один миг дëрнулся, громко хрюкнув и почесал свои, ну конечно же, яйца. А потом перевернулся на бок и, плямкнув, снова заснул.       А мелкий на полу сидит и выжидает. И только почувствовал, что угроза миновала, наклонился под тумбочку и собрал в ладошку все кусочки шоколада. И в этот раз, уже не желая опростоволоситься, обошёл кровать и удобно расположился, кидая первый кусочек в рот.       — Тоже мне, ëбарь-терорист,— посмотрел на парня блондин и цыкнул, — Не можешь срать, не мучай жопу... — пробубнел оскорбления в его адрес и аж легче стало.       На детском канале он нашёл мультики и, продолжая поедать шоколад, запивая его колой, он расслабился и улыбался, как ребёнок. Если конечно не считать, что он совсем недавно отсасывал член пьяному парню, который пялился на него весь вечер, пока сам танцевал под громкую музыку.       Красивого брюнета он заприметил сразу. Тот сидел за стойкой бара, в гордом одиночестве и выделялся из толпы, как белая ворона или чёрная овца, как угодно. Все скакали и орали, пили, потели, курили и снова бежали в самую середину танцпола, чтобы зажечь, как говорится. А этот... Сидел, как бука, и глазами убийцы сканировал помещение, остановив взгляд именно на нём. Светлые волосы парня прыгали вместе с ним и лёгкое тело было послушным и мягким. Он несколько раз подбегал к стойке и просил воды у симпатичного бармена, пока краем глаза ловил на себе похотливый взгляд и кокетничал, стоило ему только заметить, как яркий брюнет облизывал губы, пока пялился на тоненькую фигурку. И как его самооценка взлетела, когда этот качок, на пьяных ногах, поплëлся за ним в туалет и словил его в тёмном коридоре и жадно целовал, до потери сознания, сжимая в своих руках. А он, дурачок, отдавался ему и только слушал, как тот рычит и бормочет ему что-то на ухо, и сколько бы не прислушивался он, понять не мог, да и неважно было совсем…       Ведь то, как его он целовал, было сладкой смерти подобно. Как его язык наглый и агрессивный хозяйничал в сладком ротике, как кусал губы его, оставляя свои отметины. Как вылизывал его шею и всё шептал что-то и шептал.       А маленькие руки вонзались в чёрные кудри и лёгкое тело запросто отрывалось от пола, пока брюнет поднимал его и, держа на весу, прижимался пахом, каждую секунду крепко вжимаясь в широко расставленные бёдра, приглашая его остаться на ночь.       И дразнил его и наказывал беспощадно, когда хотел отстраниться от него, словно играясь с ним, как кошка с мышкой. А мальчишка чуть не плакал и просил ещё. И получал, словно лотерею, от которой голова шла кругом. И снова жадно целовал, прижав его худенькое тело к грязной стене.       Ну и пусть!       Пусть только продолжается эта сладкая пытка невыносимая. Он сам просится на плаху, отдаться в руки этого грубияна-палача. Этого огромного и ненасытного, алкоголем пропахшего и тем самым ещё более желанного. И слаще этого не приходилось ему ощущать… И голова кружилась, пока бесновался брюнет, как марионетку швырял по тёмному коридору и тянул за собой в комнаты наверху. И совсем не боялся с ним пойти. Точнее, не пойти, а быть унесëнным им же… И чувствовал он себя принцем, которого своровал жадный дракон и пусть уносит его, счастливого, в свой шалаш и предаваться будут любви ежечасно… И не надо его спасать!       Влетев тогда в комнату, они чуть было не снесли половину мебели, едва добравшись до кровати. И как страстно целовал тогда его ненасытный боров и снова бормотал что-то неразборчиво пьяным шëпотом.       И пусть...       И как занимались они сумашедшим петингом, а как хотелось большего, чёрт возьми… Как кончал он в его руку, пачкая спермой горячей, и сам чувствовал, как бьётся в конвульсиях сладких мощное тело. Ах, как хотелось продолжения, до дрожи в руках, до спазмов в животе и до головокружения… И когда голосом своим он позвал его, так и растаял мальчишка.       — Оленёнок… Оленёнок... — только и бормотал брюнет, пока дыхание тёплое над пахом чувствовал и губы горячие впивались пиявкой в его головку и сосал он тогда так старательно, словно экзамен сдавал свой, самый важный в жизни.       И каково же было его разочарование, когда он услышал первый храп и мощный член стал опадать в умелых руках… Едва слёзы мог сдержать и обида его накрывала как цунами. Несколько раз он ударил тогда того по ногам его, но сон крепкий, алкоголем пропитанный был крепче обиды пацанячей.       Да и что он мог ему сделать?       Он-то вон какой огромный, как стена, попробуй, так и с места не сдвинешь. А если руку поднимет. Если поднимет конечно… Так и места мокрого не останется! И отомстил ему... Язык ему показал, пусть подавится.       И пока Фиксики чинили водопровод, он уже и фольгу сладкую облизать успел и колу допить, и сон морить его начал, когда завибрировал телефон чужой, неспокойным звонком.       А брюнет уже и храпит вовсю и просыпаться не думает. А телефон всё звонит и звонит... И аж тошно стало ему. Ну неужели настолько люди тупые бывают? Ну не отвечают на звонок — значит спят!!! Непонятно???       Парнишка громко цыкает, когда тишину взрывает очередная вибрация. И уже связь с мультиком потеряна. Бли-и-ин!? Он зло смотрит на бездушный гаджет и сам невольно поднимается за ним, чтобы нажать на отбой, когда звонок прекращается и он застывает в позе и выжидает, когда же тот невоспитаный снова позвонит, когда на экране всплывает окно смс-сообщения.

«Чонгук, пожалуйста!

Подними трубку!

Папу машина сбила!

Это дядя Чонин. Мы в больнице.

Всё очень серьёзно!»

      Мурашки пробегают по спине ужаса и страха за неизвестного человека. О Боже... А если бы ему так написали? Вот так вот, посреди ночи?? Как бы он себя чувствовал?       — Э-эй... — мальчик трясёт его за плечо, а сам боится, — Э-эй!!! — громче его зовёт и трогает его красивое и умиротворëнное лицо.       Никакой реакции. И только сейчас присматривается. До чего же он красивый… Волнистые, немного длинноватые волосы ореолом по подушке рассыпались. Ровный нос, немного крупновататый, но такой по-мужски красивый, и совсем изредка ноздри дрожат. Брови широкие и ровные и щёки как у ребёнка. Что даже улыбку вызвало у парня. И губы красивые, очерченные красиво, словно постарался кто-то умелой рукой. И, будто бы в шутку, родинку под нижней губой прилепили. Подбородок ровной линией и широкая, совсем не детская шея. Внешность потрясающая, искажающая только запахом алкоголя. И спит, как сурок. Пьяный сурок.       — Да проснись же ты, пьяный увалень! — изо всех сил бьёт его своими кулачками по ноге и наконец-то слышит недовольное бурчание, — Давай, проснись! — он сильнее толкает его в бок, — Тебе звонят! Слышишь меня, ты! Падло... — запыхавшийся парень сидит перед брюнетом на коленках и, вытирая пот со лба, продолжает трясти мускулистую свинью, что огромным грузом развалилась посередине кровати.       Тот начинает медленно просыпаться и скрипит сонным голосом, громко плямкая при этом.       — Какого ты хуя так громко орёшь, — бурчит он заспаным голосом и переворачивается на другую сторону, при этом совсем забыв, что джинсы на нём так и остались спущенными, а всё его мужское достоинство напоказ доступно чужому взгляду.       И тогда мальчишке ничего не остаётся делать, как первая и сумасшедшая мысль, поразившая его молодой мозг. Он щипает тоненькую кожу его члена и сразу спрыгивает с кровати, отбежав на безопасное расстояние. Брюнет схватился за член и зашипел, зло глядя на пацана.       — Блядь! Щас поймаю и хана тебе, мало́й! — он со скоростью змеи вскакивает с кровати, словно не он ещё секунды назад крепко спал и одной рукой хватает того, заваливая его на кровать и прижимая своим весом, — Сейчас заставлю тебя прощения просить, сучëныш! — и с силой затыкает ему рот болючим поцелуем.       — Нет!.. Ты не понял… Там папа… — едва слышно промычал пацан, когда тот оторвался от его покрасневших губ и больно укусил за ухом.       — Папа… Ну конечно... Папа... Папочка… Хочешь папочку? — брюнет распалялся, грубо врываясь в его рот, языком проникая внутрь, сшибая всю его прыть.       — Чонгук... Ты Чонгук?! — шептал мальчишка, отталкивая от себя огромное тело, и снова его губы попали в плен, когда сильные руки прижимали его к подушке.       — Сегодня я не Чонгук... Сегодня я твой папочка... Запомни это! — он одной рукой спускался вниз, сдирая с паренька брюки и одним рывком разрывая пуговицу и молнию.       Слегка приподнялся и одним ловким движением перевернул худенькое тело к себе спиной, спуская штаны, оголяя маленькую попку.       — Ты дурак! Там папа… — всё ещё пытался сопротивляться ему блондин, изо всех сил пытаясь развернуться к нему.       — Ты заткнëшься или нет??? — зло прорычал ему Чонгук в самое ухо и мальчик от рыка весь сжался.       — Но... Папа… Там… Пожалуйста…       Чонгук плюнул на свою руку, смачно смазал свой член и одним рывком ворвался в паренька, который заскулил громко и протяжно, взрывая тишину.       — Так то лучше… — толчки стали набирать силу и вырывали из блондина громкие стоны боли, медленно переходящие в стоны наслаждения, — Ну? Не слышу тебя… Ну же!!! — сильнее он врывался в молоденькое тело и закатывал глаза в удовольствии.       — Там папа… — слабые руки хватались за простынь, сжимая её в кулачки.       — Папочка! — рычал он ему на ухо и кровать скрипела, грозясь не выдержать напора двух беснующихся тел.       — Папа… — пытался дорваться до здравого ума блондин, с каждым новым толчком и рыком над своим ухом, понимая свою затею глупой.       — Папочка! — хрипит Чонгук и мощный член врывался в тело, принося чувство распирания и небывалое удовольствие.       — Папочка… — не справляясь с эмоциями простонал блондин и отдался ощущениям, которых так ждал с самого того момента, как только увидел эти глаза.       Всё отходило на задний план и только невероятное чувство наполнености управляло им и с каждым толчком мощная головка упиралась в простату, вызывая трепет и сладкий жар, что огнём разливался по телу. И совсем уже потерял важность тот звонок и смс-ки. И только краем глаза он ухватывал, как на его экран всплывает новое сообщение и уже через несколько секунд экран тухнет и только ему важно, что его так не жалея бьют, распаляя и требуя продолжения.       — То-то же… — сильные бёдра колотили по молочным ягодицам, когда он почувствовал, как мышцы сильно зажимают его член и двигаться стало так тягуче, словно его орган в тиски зажали и это только придавало азарта.       Юное тело билось в сладких конвульсиях, когда мальчишка кончал под ним, громко выстанывая «Папочка»... Несколько последних движений были на молот похожи, когда большой член толчками выбрасывал сперму в горячую дырочку.       — Ты Чонгук? — едва слышно спросил мальчик у брюнета, минуту спустя, который лежал рядом на спине и переводил дыхание после первого раза.       — Да, блядь… Тебе заплатили? — громко хмыкнул Чон и недовольно посмотрел на парня, — Ты достал уже! — Чонгук встаёт во весь рост и снимает с себя одежду, то же самое проделывая и с мальчишкой.       — Ты хоть бы имя спросил... Моё… — мальчик совсем немного упирается, и только пытается разжать чужие пальцы, что так сильно тянут его одежду.       — Та пиздец, блядь! Прошу прощения!! Имя я его, блядь, не спросил!? — не отвлекается от своего занятия тот и только распаляется, когда видит полуголого паренька.       — Ну ты и козёл! — обиженно тянет мальчик и упирается, не даёт снять с себя последний лоскут ткани.       — Или ты убираешь руку или я порву всю твою одежду, — зло смотрит на него Чонгук, грозно нависая над мальчишкой.       А тот только смотрит и подбородок дрожать начинает, и слёзы скопляются в уголках глаз. Чонгук смотрит на него как уставший воспитатель на непослушного мальчугана и сам присаживается перед ним на колени.       — Хорошо… Ну и как тебя зовут? — спрашивает он его и чувствует, что теряет выдержку.       — Тэмин...— тихо шепчет паренёк и вытирает нос тыльной стороной ладони.       — Тэмин, — тянет Чонгук и снисходительно смотрит на пацана, приподнимая чёлку, — Тэ...       — Можно и так... — шепчет снова он и смотрит в чёрные глаза напротив.       А тот уже руки свои большие протянул к нему, приподнял лёгкое тело и посадил к себе на колени, убирая с ушка волосы и нежно целуя мягкую кожу на шее, тщетно пытаясь почувствовать другой запах.       — Тебе звонили, — он робко посмотрел в глаза напротив, моргая длинными ресницами.       — Ты опять? — Чонгук строго посмотрел на Тэмина, — Кому надо – перезвонят! — последние его слова звучали в поцелуй и мальчик отдался ему, но всего лишь на секунды, утопая в страсти сильных рук и как ни странно, нежных губах. Он так страстно обнимал худенькое тело и вдыхал его запах, что Тэмин начал теряться во времени.       — Пожалуйста… Чонгук... Подожди... Пожалуйста...— сильные руки не хотели отпускать и словно в тиски зажимали блондина, пока тот не повысил на него голос, — Ну послушай меня!? — крикнул ему мальчик и не ожидая такой реакции от брюнета, забился к изголовью кровати.       Брюнет вскочил с кровати и начал лихорадочно одеваться, совсем не глядя на перепуганного мальчишку и метал молнии.       — Чонгук…       — Закрой рот! Закрой сука свой блядский рот! — он вмиг подлетел к нему и поднял на него руку с указательным пальцем, — Ещё одно слово, и я... — прошипел он, и в тишине вжикнула молния на джинсах, — Или ты думаешь, ты из себя что-то представляешь? — снова крикнул на него Чон и в испуганных глазах появились слёзы. Он одевал худи и поправлял волосы, когда услышал приглушëнный плач, — Вот только давай без истерик! — Чонгук обошёл кровать и, приблизившись к парню, навис горой над ним, глядя ему в глаза.       Слова́ застряли в горле и Тэмин изо всех сил пытался сглотнуть слюну и отпрыгнул назад, когда сильная ладонь схватила его за лицо.       — Язык проглотил? Ну? Я слушаю! Говори! — он выпрямился и сложив руки на груди с неким презрением смотрел на хрупкого паренька и не понимал, что нашёл такого в нём, кроме цвета волос.       Потом, сам того не понимая, почувствовал неприятные вибрации от себя самого же и уже глубоко вздохнув, сложил руки на груди и тише обратился к парню, с повторным вопросом. Тот наконец-то проглотил тугую слюну и вытерев лицо, тихо, но отчётливо прошептал:       — Твой папа… — громко шмыгнул носом, — Он в больнице... Его сбила машина… — испуганные глаза смотрели куда угодно, только не в чёрные дыры и боялись, боялись до потери сознания, — Тебе звонили… Тебе писали...— дрожащим голосом он закончил свой монолог и выдохнул, словно после тяжёлого бега.       Чонгук менялся на глазах и, пытаясь переварить только что полученную информацию, повернул голову на бок и пристально смотрел на парня, нахмурив брови.       Потом, словно получив пощёчину, он полез в карман и открыл переписку с отцом, надеясь изо всех сил, что это очень глупая шутка, за которую мальцу придётся отвечать. Несколько пропущеных звонков и сообщения с номера отца его выбили из колеи и лоб вмиг покрылся испариной. С каждым прочитанным словом сердце заходилось сумашедшим ритмом и тревога за отца затмивала всё остальное.       В голове стоял непонятный гул и тишина звенела противными нотами. Краем глаза он ухватил блондина, Тэмин кажется, что так и сидел на подушках в одних трусах и обнимал свои колени, не спуская глаз с Чонгука. Чувство стыда кольнуло его куда-то под лопатку и он не говоря ни слова, нажимая на номер соседа выбежал из комнаты, громко хлопнув дверью.       — Пожалуйста… — шепнул в тишину парень и расплакался.

***

      Огромный коридор никогда не закончится. Лампы сменяли одна другую, словно в каком-то жутком калейдоскопе, яркий свет сменял друг друга, выжигая глаза своим тяжёлым свечением. Непонятный гул отходил от стен и мозг отчаянно пытался вспомнить, откуда он знает этот звук.       Память, словно подчиняясь, уносит его туда, где он стоял между двух поездов, мчащихся навстречу друг другу, срывая последний крик и унося его вместе со стуком колёс, разрывая пуговицы на рубашке от сильнейшего ветра, пока он сам, прижимаясь к столбу и закрыв глаза, отсчитывал секунды, когда прекратиться этот ужас. И никто ведь не поверит, что это всё на спор! Мальчишки, они ведь всегда такие мальчишки. Кто простоит между летящими поездами, тот и пойдёт на свидание с самой красивой девчонкой из их потока. А как же иначе? Доказать, что ты не тюфяк на словах легко. Ты на деле докажи! И пусть он потом несколько дней плохо слышал на оба уха и даже лежал дома под наблюдением матери, которая бурчала, да, уже бурчала, а совсем недавно огнём пылала, когда узнала, что его сын на такое пошёл!!! И даже не подумал о последствиях! Лёгкая улыбка касается уголка губ и тут же теряется. Взгляд ухватывает непонятные фигуры, что маячили по сторонам и эхо отдавалось в голове невнятными голосами. Словно гром раскатистый, по сознанию бьёт чей-то голос, плетью расходится и оседает глубоко в барабанных перепонках, так сильно напоминающий эхо, когда последний слог уже сказано, а первый всё ещё витает где-то в воздухе. Зрение искажает огромная маска на лице и с каждым вдохом мутнеет картинка перед глазами. Какие-то неприятные тиски сжимаются вокруг его руки и слова... Такие непонятные и бессмысленные. Он тщетно пытается связать вроде бы знакомые буквы в слова, но у него не получается, да и не хочется как-то.       Он думает о другом.       О том, как он в детстве бегал по огромному полю и пытался ухватить ветер, что так и сбегал с его рук, стоило ему только коснуться маленькой ладонью неокрепшие колоски, что так и падали к ногам его, пока он бегал и смеялся. Смеялся и падал в эти пшеничные волны и небо перед его взором растилалось, исчезая за горизонтом. Чистое и голубое. Без единого облачка. И только солнышко клонится к горизонту, окрашивания всё вокруг в розовый цвет. И дедушка стоит в сторонке и смотрит на внука. Улыбается так тепло… И не хватает в его мозолистых руках большой кружки с молоком тёплым и только что испечëным хлебом, что бабушка пекла каждый раз, стоило внучку любимому в гости приехать. И зовёт его дедушка. Так ласково, словно котёнка подзывает...       — Хосок-и… Малыш… — машет ему рукой, машет… А сам отходит и машет...       — Деда? — и совсем ведь страха нет. А только хорошо, — Деда!!! — кричит маленький Хося и бежит за ним и не понимает, почему уходит тот, да только улыбается и машет рукой.       Зовёт его с собой, улыбается. Печально так улыбается. А Хосок устал бежать за ним и остановился. Сам смотрит, как же далеко отбежал от начала поля, где родители его ждут. Ждут ли?.. Он теряется...       Непонятный страх обволакивает мальчика и он торопится назад а сам смотрит в небо и необъяснимый страх вселяется в маленькое сердечко... Гроза там начинается поди. Поспешить бы обратно, да только на месте он стоит почему-то. А ему бы бежать. Бежать быстрее ветра. Да не может он от чего-то. Ноги столбами бетонными в землю вросли и кажется ему, что так он старается, из последних сил выбивается, шаг сделать хочет, да слёзы силы отбирают. И крикнуть бы, чтобы отец на помощь пришёл да голоса нет... Пропал словно... А может и не было вовсе? Он падает на спину и сил не чувствует, словно покидают они его и только страшный голос с неба кричит!       — Разряд!       И вырывается с неба молния и так больно бьёт его в сердечко маленькое, что кажется не выдержит оно и лопнет. И голос как-бы папин на ушко ему шепчет.        — Ну же, сынок… Рано тебе, рано…       И так Хосоку хорошо становится, что папа его рядом. Ведь так давно он его не слышал и в глаза ласковые посмотреть бы разок. Да обнять его и попросить остаться рядом. И словно чувствует он его руку на щеке своей и так хочется прощения ещё раз попросить. За что? А хоть бы за что-то...       — Папа… — тихо шепчет его сознание и в глаза смотрят с надеждой, — Папа…       — Разряд!!!       Снова эта молния врывается в тело и забирает силы и последнее, что он улавливает это улыбка отца. Счастливая такая... И тает всё перед ним, как в тумане тёмном и душном, и так вернуться хочется в детство своё счастливое и бегать по полю, с ветром наперегонки… Да только боль окружила его снова и темнота, словно покрывало своё на него опустила, от боли чуждой ограждая…

***

      — От Вас разит на километры.       Перед ним стояла недовольная медсестра средних лет и сверлила взглядом. Её полные ноги в узких носках сильно передавили щиколотки и резинка глубоко впилась в посиневшую, от вен, кожу. Его взгляд почему-то не мог переместиться вверх и он просто отвернулся, чтобы в упор не рассматривать женские ноги в белой обуви.       — И что?       — Разит, говорю, от вас! — он поднял голову и встретился взглядом с ней и сразу опустил глаза, — Пить меньше надо, — пробурчала недовольно она и протянула ему стакан с водой и таблетку, — Не благодари, — бросила она ему и сразу направилась по своим делам, что-то бурча по дороге. Чонгук закинул таблетку и залпом выпил воду.       Почему?       Почему так получилось?       Запах медикаментов и хлорки надолго въелись в волосы и в одежду. Отвратительно белые стены уже режут глаза и изредка мигаяющая лампа, в паре метрах от него, выводит из себя и он всеми силами пытается держать себя в руках.       Почему так получилось?       Почему так больно и стыдно?       Он словно от мухи пытается отмахнуться, лишь бы эти вопросы перестали мельтешить перед ним. Обида и бессилие. И больше ничего. И только кулаки сжимаются и зубы хочется в порошок перетереть. И просто невыносимо хочется курить.       — Мы перекусить решили… А тут такое… — тихие, приглушëнные голоса двух человек в почти пустом коридоре,  — Враги? Да ну что, Вы, офицер. Какие враги? У Хосока? Да ну! Нет... Он и мухи не обидит, — снова доносятся до него обрывки фраз.       Тихий шёпот шуршанием разносится по коридору и на него совсем не хочется обращать внимания, только не получается. Любой звук противно отскакивает от стен и эхом отдаётся в голове. Стыдно признаться самому себе, что он никогда не думал, что что-то страшное может случится. Вот так вот... Просто — был и может не стать...       Страшные мысли не хотят укладываться в пазлы и картинки. Сколько раз он слышал, как кто-то из его знакомых теряет близкого человека или любимого. Больно? Да нет, не особо... Стыдно наверное, что кто-то живёт, а кому-то уже не суждено выпить утренний кофе и спросить у родных, — Ну, как у тебя дела?       И глупо чувствуешь себя, когда кто-то скорбит, а тебе хочется, быстрее выразить соболезнования и струси́ть с себя, словно пыль, боль другого человека. Ведь так?       Чужая боль не болит.       Болит только своя.       И хочется кричать, или наоборот, забиться в угол или забить кого-то, передавая ему свою боль… Жестоко? Наверное... Зато правда... Мерзкая. Скользкая. Вонючая. Правда. Чёрт бы её побрал эту правду! Разве мог он так думать ещё час назад? Нет конечно. Час назад он вколачивался в хилое тело. И как-то невкусно было. Так. Просто. Обыденно.       Чонгук медленно встал с неудобного сидения и пошёл вдоль белого коридора на выход, кинув взгляд на полицейского, который будто прошил его своим взглядом.       — Сын, — услышал он тихое за спиной.       Он курил много.       Несколько бычков уже стлели до конца, умирая последними красными отблесками в ночи. Руки пропахли табаком и противно дрожали, только не от холода. Тяжёлый всхлип разорвал тишину и слеза покатилась по щеке. Грудная клетка дрогнула и кашель вырвался наружу, приправленый хрипами.       Он впервые ненавидит себя и сам себе боится признаться. Он впервые боится потерять отца, пусть и отношения у них и натянутые. Он впервые не знает, что нужно делать и как себя вести.       Он снова чувствует себя тем маленьким мальчиком, когда утром не увидел отца за завтраком. Он тогда обошёл весь огромный дом, пытаясь найти папу и звал его, звал и плакал, словно маленький котёнок, который потерял свою маму и не может успокоиться, пока не почувствует его тепло под своими ладошками и его запах. Запах крема после бритья и совсем немного терпкий аромат его парфюма.       Он смотрел на деда, который строгим изваянием сидел за столом и просто пялился в утренние новости, только бы не смотреть на внука и на его огромные, как блюдца, глаза, из которых тоненькой струйкой течёт горячая слеза.       Он вопросительно смотрел на маму, пытаясь своим детским тонким чутьём прочувствовать её состояние, но аура деда, сконцентрированная на его маме, не давала ей возможность расслабиться и посмотреть на сына, который стоял всего лишь в метре от неё и ждал. Ждал наверное приговора, ждал свою участь или страшный вердикт. Ждал и в то же время боялся услышать правду. И маленькое сердечко заходилось бешеным ритмом и дыхание спирало, при мысли, что он наверное не увидит папу. И он не выдерживает этого жуткого молчания. Срывается в свою комнату и с плачем бросается на кровать, проливает горькие слёзы и только гувернантка стоит в углу комнаты и с удовольствием наблюдает за детским горем, упиваясь его болью, словно самым лучшим в мире наркотиком… .......Солёные губы обнимают фильтр сигареты. Опухшие глаза смотрят в темноту неба и не замечают перед собой никого. Большая парковка вмещает огромное количество машин, но в данный момент там только лишь три машины. Небо заволокло тучами и мелкий колючий дождь срывается, гонимый ветром и хаотично бьёт по поверхности, всё время меняя направление. До Чонгука только сейчас доходит, что он стоит под самой крышей и с черепицы на него, прям за воротник, капает холодный дождь, вызывая неприятные ощущения и противные мурашки.       Он не понял момента, когда глаза намокли совсем не от дождя и нос заложило. Выбросив очередной окурок он безразлично оглядел местность и не́хотя вернулся в неприятно яркое помещение.       Аджоси Чонин сидел на сидении и смотрел перед собой и противный червь совести начал ковырять новую дыру в его сознании.       — Не стой... В ногах правды нет... — тихо пробурчал ему мужчина и Чонгук сел рядом, словно не мог больше держать такой груз на своих плечах, — Не вини себя... — почти шепчет ему мужчина, только хуже делая.       Голова сама опускается ниже и становится тяжёлой. Хочется просто взять и вытрусить из головы сегодняшний день, начиная со встречи с блондином. Почему-то сейчас он вспоминает его взгляд. Его молчаливый взгляд, который кричал ему остановиться. И он, как щенок, которого напугали, послушался. И не смог успокоиться, пока не пошёл по привычному пути — напиться.        — Чонгук?       Оба повернули головы и посмотрели на невысокого парня, что стоял в коридоре, словно призрак, весь укутаный в белый халат, словно в саван, что ему совсем не по размеру. Белая шапочка на голове прикрывала оранжевые концы волос, а маска закрывала почти всё лицо.       Невысокий паренёк подошёл ближе, шурша бахилами и поклонился рядом сидящему человеку и снова перекинул внимание на брюнета.       — Чонгук, это ты? — парень снял с себя шапочку и потянул вниз маску, оставляя её на подбородке.       Большие глаза смотрели так удивлëнно и порхали длинными ресницами. Полные губы приоткрылись и уже через секунду растянулись в очаровательную улыбку, обнажая белые зубы,       — Не узнал?       — Чимин…       Большие глаза превратились за полумесяцы и только сейчас Чонгук мог рассмотреть своего давнего знакомого. «Знакомого...»       Память нахлынула волной, утопая в те дни, когда у него были большие проблемы с этим пухлогубым малышом.       Да...       Помнится, как он обхаживал его, как крутился вокруг, тогда ещё мелкого пацана, и заводил его с полоборота, стоило Чонгуку только провести своим языком по губам и, маленький и любопытный мальчик, повторял за ним все его движения, словно отзеркаливал его. И желание распалял в юном теле, будто охотник выхаживал свою жертву, разогревая кровь, доводя её до состояния бурления. Когда уже невмоготу терпеть, когда уже хочется вкусить запретный плод и проверить, так уж ли он действительно запретен и сладок, сколь молва об этом говорит.       И только вкусив, понял, что таки-да, не зря. Не зря люди легенды слагали и в песни их записывали, эту любовь и похоть, пусть и не совсем правильную. Для кого-то совсем неправильную, грешную и порочную. А для кого-то такую порочную, грешную и сладкую.       Нахмурив брови, Чонгук смотрел на парня и первое, что он заметил, так это то, что Чимин сильно похудел и растерял те милые щёчки, что так и просились быть потрëпаны каждым, с кем только ни общался он. Похудевшее лицо не было болезненным, отнюдь, просто он стал старше и присмотревшись, Чонгук нашёл его более привлекательным и зрелым.       Уже совсем не те глаза, которые смотрели, как на Бога, но теперь они смотрят по-другому, зная себе цену и цену своей внешности. Теперь эти глаза смотрят с лёгким вызовом, с томлением, с желанием и оттягивают сладкий момент, словно вишенка на торте, манят.       И Чонгук смотрит и сам того не понимая, засматривается. И лёгкое покашливание Чимина выводит его из ступора, ведь рядом аджоси сидит и старается не смотреть, да глаза сами оторваться не могут от картины где парни не дышат, глядя друг другу в глаза. И густо краснеет мужчина и бурчит себе под нос, типа что-то...       — Пойду кофе выпью, что-ли...       Уходит, шаркая ногами, хочется быстрее, да не юноша он, чтобы молодым оленем подскочить и быстро так ретироваться и оставить слишком откровенную картину за спиной и обернуться даже неловко… Хотя... Любопытно, чёрт возьми... Но возраст. И сосед ведь. Сын друга. И как так? Ну не смотрят так, да? Не смотрят так парень на парня, что даже пол горит под ними и воздух нагревается.       И мокнет спина от напряжения, да всё тычет в аппарат дрожащими пальцами монеты, но непослушные они, роняют их и нет смелости обернуться и просто посмотреть. И вот громко зажужжал аппарат и не может он прислушаться к другим звукам, ловит его ухо и ловит, да жаль, что не радар он от природы. И только краем глаза видит, как опустел коридор, так и выдыхает взрослый человек, оттопыривая рубашку и чувствует себя мальчишкой пубертатным, что только что открыл первую страничку журнала, позволительного для взрослых только и выдыхает, за мокрый лоб себя хватая, и опирается на стену, расслабляя тело, что мешком хочет свалиться. Да вовремя хватает себя за здравый рассудок и понимает, что друг его и сосед сейчас там, под яркими лампами за жизнь борется. И ругает сам себя, цыкая и охая, пока горячий стаканчик несёт обратно, а сам посматривает, где ушёл Чонгук с этим мальчишкой необычным. И снова стыдно становится ему, прячет лицо под пара́ми горячего кофе и дует в стаканчик и дует, и пусть лицо пара́ми обдаёт, только бы унять чувство неприятное. Но чёрт побери, такое сладкое…        — Я поступил в медицинский...— его тихий голос эхом расходится по пустой парковке и только едва слышны шаги по асфальту.       Сигарета медленно тлеет в руках и уже огнём во рту пылает, но он снова затягивается и выпускает сизый дым в ночное небо.       — Я сначала не хотел... Всё думал... Но папа решил и я… А я не хотел... Я правда не хотел… — зачем-то он оправдывается и ловит себя на мысли, что ему неловко с ним, — Но разве я могу против отца?.. — натянутая улыбка совсем не к месту и именно сейчас отчего-то хочется плакать, — Ты ведь знаешь, какой он... — и так резко замолчал, словно от пощёчины, — Прости…       Они несколько кругов уже сделали, а разговор, как назло не клеился.       — Вот я здесь волонтёром... Можно сказать, что привыкаю и учусь... — слова́ из него выходят, словно он их клещами тянет.       Что так тяжело будет и не думал. Сколько раз он представлял, сколько раз сам с собой говорил, сколько раз репетировал, на случай, если встретит его. И сейчас не получается. Ничего не получается. Словно рот цементом залили и глотка с трудом выпускает ничего не значащие реплики.       — А ты?       — А я нормально, — ответил Чонгук и посмотрел ему прямо в глаза.       Так посмотрел, что душу вывернул наизнанку, словно горячим оловом по внутренностям прошёл, словно иглы по венам пуская и сосуды разрывая.       — Я... Чонгук... Я...— промямлил Чимин, открывая рот для следующих слов.       — Не надо, Чимин...       — Надо! — рваный голос, переходит в хрип и он видит, как слёзы наворачиваются на глаза, — Надо! Всё, что было, было у меня вот здесь… Это не я виноват... Я бы за тобой… — милое лицо исказилось от боли и рука ухватилась за белый халат, зажимая её в маленьком кулачке, — Это отец... Он... Это он... А я не хотел…       — Не надо... Не надо Чимин...Теперь не надо, — Чонгук развернулся, хотел было уйти, но внезапно остановился и просто смотрел в ночь, пока за его спиной дышать боялись.       — Прости меня… Это я виноват... Прости... — резкий всхлип раздался словно выстрел и сразу маленькие руки обняли его со спины, крепко прижимая к себе и упираясь маленьким носиком между лопаток, — Скажи мне… — тихий голос перекликался с всхлипами, — Скажи… Если бы тогда... Если бы тогда всё было по-другому? Мы смогли бы?.. Смогли бы остаться вместе?       Чонгук почувствовал, как он развернул лицо и теперь прижимался к его спине щекой, слушая сердцебиение. Тишина затянулась слишком на долго и Чимин, не выдержав больше его молчания, развернул его к себе, заглядывая в его чёрные бездны своими мокрыми глазами.       — Прошу тебя… Чонгук, ответь… Могли бы? — зрачки бегали, выжидая правду, пока красивые губы тряслись от страха, — Не молчи… Только не молчи… — уголки сами ползли вниз и душа чувствовала отказ, но сердце не хотело его принимать.       — Мне к отцу надо, — выдавил из себя Чонгук и, стараясь не делать больно, аккуратно отцепил от себя маленькие руки, что так крепко вжались в рукава его куртки.       Не оборачиваясь назад, он шёл по пустой парковке, пока его шаги, словно выстрелы кононады, гремели в тишине, отдаваясь эхом, и только дождь, мелкий и моросящий, уносил с собой их, прижимая крепко к холодной и промокшей земле.       — Ваш друг в рубашке родился! — уставшие глаза улыбались и врач похлопал мужчину по плечу, успокаивая, — Важные органы не задеты, кровотечение мы купировали и только лёгкое сотрясение мозга и перелом бедра, — врач снимал повязку с лица и обернулся, когда увидел, как по коридору спешит высокий брюнет и на ходу вытирает лицо и проводит руками по мокрым волосам.       — Сын? — врач поднял на него палец и вопросительно глянул на мужчину и тот сразу кивнул головой, сам же только держал рот рукой и глаза наливались слезами, — В порядке твой батя, сынок.. В порядке... — улыбается врач, а Чон замер на месте, боясь поверить в это счастье, — А сейчас домой. Спать… Спать… — и сам посмотрел на время и пальцем подозвал медсестру, полностью переключаясь на работу.       Чонгук только сползал по стене и плакал, совсем не стесняясь своих слёз.       А в конце парковки маленькая фигурка, в мокром белом халате, била по колёсам свою машину и ненавидела всех, что так жестоко отняли у него того, к кому прикипел так быстро. И пусть с ним тогда игрались. С его же стороны это было любовью. Первой... Изломаной... Неправильной. . Но любовью...       Выбившись из сил, Чимин опустился на землю и плакал, понимая, что ничего уже вернуть нельзя.