Оставь для меня своё сердце

                   Мягкая подушка не отпускала из своего сладкого плена и с первыми лучами солнца сон становился только крепче. Выползать из своей удобной берлоги не хотелось, но сознание упорно будило его и заставляло прислушаться. Запах любимого ополаскивателя для белья благоухал и совсем не помогал проснуться.       Веки, плотно прикрытые, не хотели открываться и узреть раннее утро, но уши были, как никогда, на чеку. Первое, что так и не мог понять Тэхён, так это, непривычное, для его у́тра тишина. Он тихонько простонал, вытягивая ноги под одеялом и широко расставляя пальчики на ногах, и несколько раз громко вздохнув, сладко зевнул. Тело снова обмякло и стало таким мягким, словно масло для маминого пирога.       И всё же.       Почему так тихо?       Он привык к другим, раздражающим звукам, привык к скандалу по соседству, когда яблоня снова становится объектом деления, но к своему удивлению, ничего такого не было и вроде можно расслабиться, правда? Тихо и ладно. Да только именно это спокойствие заставляет его приподнять голову и, не открывая глаз, вслушиваться в эту непривычную тишину, и с секунды на секунду ждать, когда же появится главный враг всего пернатого семейства и разгонит всю эту приторную рутину. Но... Ничего... Странно...       Птицы еле слышно переговаривались между собой, чирикая то тут то там, ветер бродил в кронах и едва слышно моросил дождь, шурша каплями по листьям. Так он пролежал ещё некоторое время, пока не решил открыть глаза и определиться со временем. Он лениво повернул голову и только открыл глаза, так и дыхание спëрло от неожиданности и только и смог, что ресницами захлопать. В нескольких сантиметрах от его лица на подушке сидело огромное животное и лениво, с укором смотрело на человека, словно задавало вопрос:       — Ну и долго мне ещё ждать???       Огромные глаза смотрели неподвижно и только едва заметное движение зрачков говорило о том, что этот монстр жив и здоров и совсем не изваяние, а живое существо, с огромным терпением.       — И чё? — первое, что мог сказать Тэхён, только бы открыть рот, как мохнатая статуя тут же поднялась, дугой выгнулась и, подобно пружине, дрожа своим мощным телом и создавая резонанс по кровати, потянулась.       Расслабившись вволю, кот сел на подушке, впиваясь огромными когтями в ткань и смачно зевнул, оголяя при этом огромные клыки. Пока чудовище зевало, Тэхён успел заглянуть ему в рот и открыл рот в букве «О», от внешнего вида клыков.       — Ого… — он смотрел снизу вверх на лохматую шею, замечая колтуны и наблюдал, как тот начал утреннее купание, облизывая лапу и умываясь ею.       Тэхён развернулся на подушке и подложил руку под голову, чтобы удобнее было наблюдать. Он смотрел, улыбаясь, как это лохматое чучело, растопырив пальцы на лапе, выгрызало мусор и смешно морщило нос, зарываясь мордой в самую глубь лапки, мило похрюкивая.       — Кс-кс… — тихо позвал он его и кот сразу зыркнул на него своими изумрудными глазами, — Пошли завтракать, а? — кот так и завис, с лапой навесу, прислушиваясь к интонации голоса человека, — Ты же хочешь есть? — кот опустил лапу и уставился на Тэхёна, не моргая.       Несколько секунд таких гляделок вызвали улыбку на лице парня и он негромко щëлкнул пальцами перед его мордой и немного застыл, когда кот резко, словно и не замирал вовсе, поднялся на задних лапах, оголяя мохнатый животик, очень аккуратно схватил лапами руку и стал внимательно внюхиваться в запах человека, запоминая его. После долгих секунд исследования, он поднял голову, смешно открыв рот, и смотрел на человека не моргая и не двигаясь.       — Отомри! — быстро произнёс Тэхён и накрыл его голову своей ладонью, повалив того на кровать.       А кот словно и ждал, когда с ним начнут играть и, позволяя себя повалить, стал быстро задними лапами бить по руке, заботливо не выпуская когти.       — Ух, ты... Зверь какой… Опа-асный... Лохма-атый… Ла-а-асковый, — он водил рукой по его животу, а тот потягивался и громко мурчал.   Он смотрел на кота и уловил носом запах еды, — А ну-ка, быстро, вставай, пошли! — словно человеку он сказал и сам, выпутавясь из огромного одеяла, спрыгнул с кровати, случайно накинув на рыжего его конец.       Тот недовольство фыркнул, вылезая из-под одеяла и замотал головой, распрямляя уши и сразу прыгнул на пол, следуя по пятам за своим новым хозяином.        Джису порхала по кухне, словно бабочка. Блестящие и распущеные волосы, прыгали вслед за ней и она всё время поправляла локон, что так и лез в глаза.       Из духовки шёл умопомрачительный запах яблочного пирога, на плите чайник уже вопил и ругался паром, вскидывая крышку, пока женщина протирала подоконник тряпочкой и украдкой смотрела на стол, на котором лежала косметичка. Она в один прыжок подскочила к плите и выключила газ, поднимая руку к шкафчику и повернула голову. Рука от испуга дëрнулась и она только и успела схватиться за ручку и дëрнуть, сама не понимая, с какой силой она это сделала, как несчастная дверца с треском оторвалась и Джису, громко охая, отскочила, роняя её и хлопая ресницами смотрела на своё поражение.       — Ой... — только и вырвалось из неё, когда она замерла с раненой дверцей в руках и с перепуганными глазами смотрела на сына.       А потом, словно отлипла от его любопытного взгляда, и улыбнулась и так смешно втянула голову в плечи. Словно девчушка, что была схвачена за неподобным занятием и опустила кусок тонкого прессованного дерева на пол, прислонив к мойке.       — Я тут… Вот... Хотела… Завтрак...— мямлила она, краснея безбожно, пока Тэхён окидывал взором кухню.       Вроде как их кухня, да не их. На мягком уголке, словно свалка, лежали гамузом её вещи, некоторые блузки тоскливо цеплялись за один край вешалки, грозясь упасть на пол, шурша шёлком по полу. Некоторые наряды заботливо были отложены в сторону. Вечный сборник книг и журналов исчез с холодильника, а на его месте красовалась давно забытая ваза, натëртая до блеска и набитая цветами. Очень даже знакомыми цветами, кстати.       Тэхён подошёл к окну и, якобы невзначай, посмотрел на клумбу, увидев там одиноко торчащие палочки от аккуратно обрезаных цветов поздних сортов. Сам себе кивнул, пряча улыбку.       Окно, кстати, тоже не было обделено вниманием и блестело, несмотря на промозглое утро, казалось, что светится в лучах солнца. Да только нет его, солнышка-то… И, переводя глаза на маму, он видит его, лучезарное такое, что плещется в её зрачках, согревает всё вокруг и радует… Радует до слёз. И стоит она вся пунцовая и такая, словно грех сладкий совершила, мнëт пальчиками край столешницы и всё смотрит на сына искоса, боясь проронить слог или невзначай кашлянуть…       — Мам… — первым подал голос Тэхён, — Мам… — он подходил медленно, прислушиваясь к постороннему запаху, часто вдыхая носом, втягивая её любимый парфюм и слегка наклоняет голову набок, — Мам, — уже улыбаясь смотрит на неё и глаза сами огнём загораются и отводит она взгляд, тушуясь сильнее, — Ты надушилась… Ты так пахнешь, мам… Ты так давно не душилась, мам, — он втягивает носом любимый мамин Ja'Dore и глядя на неё играет бровями.       Тэхён замечает в ней перемены и они разнятся от её обычного внешнего вида. И это просто не передать словами, насколько. Она словно светится изнутри и знает он прекрасно, чьими заслугами эта метаморфоза случилась.       Он ещё раз окидывает кухню и понимает, что мама скорее всего почти не спала, после той их короткой встречи с учителем. И без того прекрасные мамины волосы блестят в свете дневной лампы, излучая в изгибах на затылке целый спектр радуги. Он замечает, что маникюр, который уже давно исчез с её ногтей, снова занял свои позиции и они, ногти, блестят милым розовым оттенком, таким чистым и по-девичьи нежным.       «И сколько же времени она потратила на всё это?» — проносится в его мозгу и глядя на неё, совсем не замечает усталость, а даже невероятный подъём и красоту.       Она словно была грустная и меланхоличная гусеница, силой любви превращëнная в прекрасную бабочку. И он берёт на заметку, что обязательно подойдёт сегодня к учителю и посмотрит на него. Ему не терпится увидеть такой же блеск в глазах Хосока.       — Только не говори мне ничего, — она тихо прошептала и непроизвольно накрыла рот рукой, всё ещё чувствуя его губы, что так и горели огнём.       Что этот поцелуй не дал ей уснуть и промаялась она полночи, так и не сомкнув глаз, встала и нужно было ей чем-то занять себя, чтобы не разорвало её изнутри, от урагана чувств.       — Нет-нет… Я спал... Как младенец... Крепко так… Ага… И ничего не слышал... Ни-че-го, — проговорился Тэхён, сдавая себя с поторохами, но виду не подавая.       Тэ открыл холодильник, доставая оттуда бутылку компота, и лишь на несколько секунд замер, отмечая, что и в холодильнике мама провела не одну минуту. Несколько красивых блюд были закрыты пищевой плёнкой и, наверное, дожидались они главного дегустатора.       Он снова улыбнулся, отпивая компот и сразу отвернулся, чтобы скрыть улыбку, что так бессовестно пыталась вырваться и уличить его во лжи.       — Боже... — только и прошептала женщина, поняв, что сын видел её в самом непристойном виде, когда она, как школьница, отдавалось в поцелуй, — Прости…       — О чём ты? Я понятия не имею, — придаёт себя выражение безразличия, да только глаза как алмазы светятся, — Я ж говорю... Я спал… Мы спали… И я ничего не…       — Мы? — Джису глянула на сына и руки сами поползли к талии, располагаясь по бокам, принимая воинственную стойку, — С кем ты спал? — красивые брови нахмурились, а затем сразу приподнялись и она оглянулась в поисках чего-нибудь, чтобы руки занять, кроме как держать их на боках.       — Скалку возьми, так лучше будет, — сказал Тэ и открыл духовку, осматривая пирог, что так и ударил в нос яркими ароматами, — Готов…       — Чего готов? Кто готов? — она немного расслабилась и руки сложила на груди, — Ты мне, ребёнок, зубы-то не заговаривай! — секунду она смотрела на него, пока тот вытаскивал пирог и ставил его на стол, с ужасом понимая свою оплошность, понимая кто «готов».       Потом, смешно нахмурившись, припоминая, с чего же начался серьезный разговор с сыном, смотрела, как он отламывает кусочек пирога с самого края и кидает в рот, разжëвывая сладкое песочное тесто и качает головой в удовольствии.       — С кем ты спал? — придавая голосу всю серьёзность, она смотрела на него, выжидая ответа.       — С ним, — кинул он так между прочим и смотрел, как мама, теряя нить разговора, хлопает ресницами, и едва сдерживаясь, чтобы не засмеяться,  — С ним, с ним… — снова повторяет он и кивает в сторону и тут Джису поворачивается туда.       — О Господи! Опять ты его притащил? — звонко запричитала мать, хватая полотенце со стола.       — Он сам пришёл, ма... Он ласковый такой, ма… — она смотрела, как рыжее чудовище идёт, махая длинным хвостом из стороны в сторону, показывая своё негодование, что его заметили в последнюю очередь.       Кот вышел на середину кухни и, совершенно не стесняясь, запрыгнул на стул, удобно на нём располагая свою тушку.       — Здрасьте-пожалуйста… — она кивает коту и качает головой, поворачивая голову в сторону сына, который стоял и уже разливал чай по кружкам.       — Мам... Пирог резать можно? Или будем ждать учителя Хосока? — спрашивает Тэхён и берёт нож в руки.       — Да... Это я испекла, чтобы мы вечером... — осекается женщина и покрывшись ярким румянцем сидит изваянием и только руками лицо прячет, попискивая как котёнок, уличëнная в своей игре.       — Мама...— Тэхён отходит от кухонного стола, наклоняется над любимой женщиной и целует её в затылок, — Я давно это понял, — он крепче прижимает её хрупкое тело к себе и чувствует, как она кладёт свои руки на его, — Я так часто замечал, твои взгляды... А вчера…       — О боже… Сыночек… — она словно сжалась вся, став ещё меньше.       — А вчера я крепко спал, — спас он ситуацию, давая ей спокойно дышать, — Я люблю тебя, мама…       — Давай завтракать, — он услышал, как она чуть-чуть гундосит, поняв что чувства и эмоции пересилили тонкую женскую натуру.       — Я только пойду переоденусь и приду, хорошо? — он ещё раз поцеловал её в макушку, тактично оставляя её одну, чтобы она справилась с потëкшим мэйком.       Женщина посмотрела вслед сыну и перевела взгляд на нового жителя их скромной обители.       — Ну... И что мне с тобой делать? Кормить тебя чем? Или ты на своём пайке? — огромный кот поняв, что обращаются к нему привстал с коротким «мяу» и без скромности запрыгнул на стол. — Э-э... Нет... Нет-нет... На стол нельзя! Слезь! Марш на своё место! — и она указала на стул и захлопав ресницами, когда кот, словно понял язык человека, глубоко вздохнув, с укором глянув на новую хозяйку, спрыгнул на стул и уселся, эстетично обняв своё тело шикарным хвостом, — Красавчик… — Джису трогала пальцами длинную шерсть на шее, — Ох и красавчик, — протянула руку дальше и провела ею от холки до хвоста, отчего кот сразу приподнялся и поставил передние лапы на стол, — Нельзя, — безопеляционно снова ему заявляет и тот, словно нахмурившись, посмотрел на женщину и сел, сильно махнув хвостом,  — И обижайтесь, дорогой мой, сколько вам влезет... Но на стол нельзя, ясно? — кот отвернулся и прижал уши, — Да я смотрю, Вы батенька, голубых кровей... — с улыбкой обратилась к нему женщина и в кухню зашёл Тэхён.       — Вы уже познакомились? — он машинально погладил голову кота и сел на противоположное место.       — Да, наверное... Только нрав у него как у короля… — она отпила свой чай и взглянула на сына, — Как звать-то его будем?       — Рыжиком…       — Рыжиком?       — Ну да. Он же рыжий? Значит Рыжик. Логично? Логично.       — Ну не знаю... Я думала там... Ричард... Или Арнольд... Или Барон... — она задумалась и сразу состроила гримасу, пробуя на вкус такое простое имя, — Рыжик...       — Нормальное имя... Ну не звать же его Гарфилд?? — на это имя кот сразу поднял уши и весь встрепенулся, — Мг... Гарфилд значит, — Тэхён подпëр подбородок рукой, глядя коту в глаза, — Ой, господи… — и кот в подтверждение слов тут же подскочил на стуле, ставя лапу на стол, тут же оборачиваясь на хозяйку и с явным недовольством спускаясь обратно, — Вижу, общий язык вы уже нашли, — он открыто засмеялся и они вдвоём почесали кота за ушами.       А тот только довольно замурчал и прикрыл изумрудные глаза.

***

      Маленькие пальцы приподнимают манжет на большом халате. Смена давно закончилась и вроде пора бы уходить домой, да ноги не хотят идти. Обычно Чимин спешит домой, туда где его ждёт аквариум с рыбками, да черепашка маленькая. Цветок на окне давно ласки его не видел и листики сворачивались от сухого грунта. И корит себя, напоминая полить цветок, а потом и забывает и так каждый раз. И кошку боится завести. С ней ведь гулять нужно и лаской-любовью окружать. А он не может себе позволить. И не потому, что времени в обрез. Был бы кот и время было бы. Да только не умеет отпускать их из сердца. Скорбит долго по своим питомцам. Черепашка это вам не кот. Просидит весь день в воде, только с головой над водой, а потом тягает лист капусты и кусок яблока, пока не сгрызëт. А потом под воду уйдёт, а ты смотришь — живая или нет. И только новый корм досыпешь, постучишь пальцем по стеклу и делов-то. А он не просил. Ему подарили. Сказали, что Тортилла зовут. Да только имени своего она всё равно и не знает.       Кошка это другое...       Она придёт, сядет к вам на руки, расскажет, как весь день, бедолага, тосковала по хозяину своему, споёт колыбельную на ночь и пойдёт ночами бессоными на холодильник нападать; не будет упрекать, что ты обещал на интервальном голодании посидеть, а будет на пару с тобой поедать запасы, что должны бы на завтра остаться. И в туалет пойдёт вместе с тобой и иногда даже плюхнется в воду, пока ты ванну принимаешь. А потом выбежит, как сумасшедшая, оттуда, лапами смешно затрясёт и хвостик свой, оказывается, крысиный, облизывать будет, и сохнуть под феном, превращаясь из милого уродца с огромными глазами и тонким телом, в того самого любимого пушистика.       Потому и не хочет заводить. Что не сможет прощаться. Под кожу свою их впускает, по венам растекаются они, забирая всю любовь, если другого объекта нет. А потом беда случается. И плачет много и хоронит их, как подобает. В землю сырую закапывает и гробик своими руками мастерит и долго потом ещё приходит на то место и сидит подолгу.       И смеются бывают над ним, а он не может иначе. Любовь она ведь разная бывает. Всего себя он ей отдаёт. А потом сердечко и ноет. Кто-то скажет размазня, ну и пусть. Душу ведь каждому не откроешь. А если и откроешь, то потом отмывать её долго приходится. А на чужой роток не повесишь замок. Замков-то не хватит. Он тихо вышел из ординаторской и пошёл по коридорам, здороваясь с персоналом, хотя ещё не всех запомнил.             День был тяжёлым и встреча с тем, кого любил, выбила почву из-под ног. Опустошëн морально, он брëл, едва волоча ноги. Пытаясь остаться бодрым до самого дома, он решил купить кофе и выпить его на улице. В кармане звенела мелочь и мысленно представлял, каким она была номиналом, подушечками пальцев ощупывая каждую.       И так и замер, словно ноги приросли к полу. И где-то внутри задрожало всё, как от холода. Или от жара. Импровизированная кровать явно была не самой лучшей. Да если спать хочется, то и косяк двери покажется периной пуховой. Вот и спит сейчас он и самым милым на свете выглядит. Четыре стула вместе составленные заменяют ему его перину. А Чимин стоит и смотрит, и улыбается… А хочется завыть. Он, словно воришка, пришёл красть чужие сны, присаживается близко и просто смотрит на это почти детское лицо и от губ оторвать взгляд не может. Так и хочется пальчиком коснуться, нежность их почувствовать, по контуру кукольному провести и своими губами прижаться.       И память, словно издеваясь над ним, жестоко напоминает ему, как же сладко целуется он, словно душу каждый раз выпивает, ничего не оставляя на потом. Потом будут новые поцелуи, слаще прежних. И как отдавался он, с девственностью своей прощаясь, не жалея ни о чём. И сейчас насмотреться не может... На тело его красивое и ноги длинные... На бёдра, что так красиво очерчены контуром чёрных штанов. И тот немалый бугорок на промежности, что вызывает сладкий стыд во всём теле и жаром проходит по крови, в нирвану унося...       И так бы и сидел перед ним и не уходил. Верным сторожем бы сон его охранял. Кто-то из персонала подложил под голову его подушку маленькую и пойти бы, в ноги поклониться людям. Да только здесь это обычная картина. Люди засыпают где ни попадя, из сил выбиваясь, пока за своих родных волнуются. И ставит Чимин себе на заметку, что нужно бы узнать всё за его отца, да только не сейчас, завтра.       Каждую мысль зацепить хочется, в очереди оставить, смаковать и лелеять... Да только слишком устал он и мешаются они, как в блендере, вихрем сумашедшим поднимаются со дна души его и рвут на части. И хочется время то вернуть бесбашенное, да не допустить, чтобы кто-то прознал за них. Да не взбесился бы отец, узнав, что сын его «такой» и защищая пацана своего от порока его же, учинил казнь над Чонгуком, предав огласке. Да только не смог старший Пак пройти через деда Чона и его мощь и бесновался как одержимый, пока слуги проклятого богача подгоняли к его гаражам новëхонький Порше, как откуп. Так и стоит он в гараже, нетронутый, словно заклеймëн, какой ценой был получен.       Чёрные волосы рассыпались по маленькой подушке и со рта тянется тонкая ниточка слюны. Чимин долго смотрел на спокойное лицо Чонгука, едва касаясь его лица ладонью и, увидев, как ровные брови сходятся на переносице, а язык облизывает губы, так и стремглав бросился прочь, не в силах снова выдержать его взгляд, слёзы пряча на ходу.       И долго ещё сидел в машине, сам себя бросая в омут мазохизма, предаваясь боли и заглушая вопли громкой музыкой.       ...И только в ординаторской сидит тот, кто готов ждать, наверное вечно, только бы увидеть обращëнный на себя взор этих удивительно красивых глаз...       — Доктор Ли, — в ординаторскую зашла невысокого роста медсестра и сложив руки в карман, посмотрела на уставшего доктора.       — Слушаю, — он устало посмотрел на девушку и поставил на стол кружку с давно остывшим чаем.       — Она снова не хочет принимать лекарства... Ну просто не знаем, что делать... Хоть домой её забирайте и там лечите, честное слово, — улыбнулась медсестра, глядя на красивого педиатра.       — Ну значит будем договариваться, — доктор Ли Дон Мин встал со своего места и, поправив бейджик, взял в руки историю болезни самой капризной пациентки, — И пожалуйста... Называйте меня Ыну. Не люблю своё настоящее имя... Оно напоминает мне отца.       — Как скажете, доктор, — они вместе прошли в блок детского отделения.       — Ну? И кто тут не хочет лечиться? — профессионально улыбаясь, педиатр снисходительно разглядывал маленькую девочку лет шести, что сидела лицом к стене и ковыряла пальчиком несуществующую дыру в стене.       Он присел на стул и натянуто улыбнулся, рассматривая спинку девочки, которая сидела, поджав под попу ножки и тихонько плакала. Маленькие плечики вздрагивали, и он уже не знал, как ещё разговаривать с женщинами, пусть и такими маленькими.       — Если я вылечусь, то меня заберут домой, — тоненький голосок пропищал и он устало прикрыл глаза, массируя переносицу.       Он повернулся к медсестре, а та только пожала плечами и с улыбкой покинула палату, оставляя один на один доктора с пациенткой.       --- Конечно заберут... Это ведь хорошо, — тихо начал говорить доктор заученую фразу, — Тебя там ждут друзья, подруги... Мама с папой скучают, — доктор протянул к ней руку и поправил длинные волосы, — Ты же ведь не хочешь постоянно быть здесь?       — Но… — девочка громко шмыгнула носиком, и вытерла лицо рукавом пижамки, — Если меня выпишут, то я больше не буду видеть Вас… — почти шёпотом закончила девочка и, как показалось ему, стала ещё меньше.       Он закрыл лицо руками и мысленно попросил у Господа помощи.       — Ты будешь приходить ко мне на приём, — кидает ей да и себе спасительный круг, — Мы будем с тобой разговаривать,— терпение тает, как лёд на солнце.       Ну почему с женщинами так сложно???       — Неужели Вы не понимаете? — девочка поворачивается к нему и смотрит со всей детской болью, — Мне папа не разрешит к Вам приходить часто! — она снова вытирает слёзы и садится на свою подушку, — А я буду очень скучать, — она тяжело вздохнула и посмотрела на доктора, — А вы правда не будете жениться, пока я не вырасту?       — Я постараюсь, — уже идёт на все уловки, только бы прекратить эти слёзы и очень неловкие разговоры.       Но разве он виноват?       Виноват ли он, что в него влюбляются все девочки отделения? Он устало улыбается и смотрит на ребёнка, чувствуя, что терпение на исходе.       — Ну хорошо, — наконец-то соглашается юная Джульетта и принимает в руки стаканчики с лекарствами.       — Вот и умница... А теперь отдыхай и скоро завтрак...       — А вы?       — А я домой...       — Один?       — Ну конечно один...       Малышка с облегчением вздохнула и улыбаясь легла на покрывало, вынимая из-под подушки телефон. «Ещё один день отвоëван...» — подумал про себя мужчина и вышел в коридор, чувствуя жуткую усталость.       Пока плëлся по коридору, пока переодевался, и выходил на парковку, в глазах не уходит образ маленького и юркого волонтёра, что занозой сидит в его сердце вот уже как несколько месяцев и смотрит на него огромными глазами, внимая всё, что только можно, которые с каждой улыбкой превращаются в полумесяцы. Вот только хочется ему, чтобы парень с яркими волосами не смотрел на него как на педагога, а как… Окончание фразы сам себе не позволял продумать, и силился, честно старался выкинуть из головы непоседливого мальчишку, так похожего на цыплëнка.

***

        — Господи... Какая гадость… — Джин оставляет кружку в сторону и кривится.       Неприятный, прогорклый вкус застрял где-то в пищеводе и он, сколько бы ни пытался, не мог его проглотить до конца и горечь надолго осела на его языке. Он лениво посмотрел на кружку и отвернулся, словно она для него бельмом была.       Потом долго смотрел в журнал расписаний и недовольно цыкнув, отбросил своё занятие, вернул внимание одинокой белой кружке. Снова поднëс её к носу и, состроив гримасу, направился в туалет, держа её на растоянии, словно это не чашка с холодным и невкусным кофе, а пробирка с соляной кислотой.       Он вернулся в учительскую и, грузно усевшись, подпëр рукой подбородок и просто смотрел в большое окно. Он взглядом топтался на одном месте, рассматривая высохшую тушку паука, который давно превратился в труху, но, зацепившись за липкую паутину, терзаемый ветром, был похож на рваный и старый пиратский флаг, который по глупой случайности остался забытым своими матросами.       Осмотрел окно, на котором застыли капли холодного дождя и сквозь призму перевёл взгляд туда, где резвились ребята. И неважно, сколько им лет. Все они ещё дети. Взбалмошные, избалованые, залюбленные и перецелованые. Но дети.       Мужчина улыбается в ладонь и совсем на несколько мгновений уносится туда же. Но уже через секунды приходится вернуться, услышав за спиной стук двери.       — Доброе утро... — голос, доносившийся из уст этого человека никак не гармнировал с его внешним видом.       Преподаватель кинул на свой стол потрëпаный временем саквояж, который наверное видел живого мамонта и устало сел, руками сжимая виски кистями рук.        — Боже, как же не хочется работать... А погодка так и шепчет, бросай всё и иди спать...— он (она) протяжно зевнул(а) и, сложив руки в замочек над головой, потянулся(лась) вверх, пощëлкивая суставами, — Кофе нет? — он(она) обернулся(лась) и глядя Сокджину в глаза, улыбнулся(лась). А Джин только смотрел на него(неё) и почему-то краснел.       — Уже сколько раз просили его купить нормальный кофе, так нет же... Бурду какую-то берёт, словно насмехается над нами.       — А я совсем забыл сегодня взять с собой... — словно извиняясь, проговорил Джин, виновато улыбаясь при этом.       Он вспомнил, как его угощал своим напитком Хосок и запах шоколадной стружки, что плавала на поверхности, таяла с каждой секундой, придавая напитку особого вкуса.       И только сейчас до него доходит, Хосока-то и нет до сих пор. И только сейчас он ловит себя на мысли, что ему не хватает этого лучезарного человека. Не хватает его низкого голоса и безпричинной улыбки. И чёрт побери. Не хватает его кофе... Да... Стыдно... Но правда...       Он оглядывается на коллегу, не зная, как по имени обратиться, а самое главное, так это услышать ответ на вопрос с использованием местоимений! Ведь до сих пор он так и не понял, это Он или Она? И стыдно ему, словно он сам превратился в ученика и от неловкости забыл слова.       --- Кстати... — обращается он к нему... или к ней… — Вы не видели Хосока? Где-то пропадает с самого утра…       --- Да нет... Сегодня ещё нет... Мне он тоже нужен. Поговорить бы надо. Обсудить кое-какой вопрос, — препод непонятного пола полез в свой старый саквояж и вытащил оттуда папки и ручки, — Кофе хочется… — сам (сама) себе бурчит под нос и надевает очки на нос, просматривая содержимое папок.       — А Вы давно здесь? — снова пытается вывести на разговор Джин, используя хитрость.       — Я-то? — спросил тот... та... и откинулся(лась) на спинку стула, улыбаясь, как бы припоминая,  — Ох... Я наверное здесь ещё с самого первого дня. Ещё помню запах новой краски и побелки, — и непроизвольно втягивает носом воздух, наверняка память и подкинула приятные воспоминания, — Давно... Уже и не вспомнить… И молодость как-то пролетела. И годы куда-то канули. А я всё двойки проверяю... — как-то грустно прошелестел голос в конце, что Джину стало даже неловко.       — Да ну... Какие наши годы, — пытался поднять настроение Джин, не оставляя надежды узнать пол собеседника.       Он словно мелкий воришка, украдкой кидал взгляды на него... на неё... и пытался это понять из внешнего вида и повадок, но как назло тот... та.. ничем не выдавал свои секреты.       Он... она... на миг подняла... поднял голову и наверное задумался(лась), глядя перед собой и в то же время в никуда и улыбнулась! Улыбнулась!! Это теперь он явно увидел. Это она! Так мужчины не улыбаются. Так могут только женщины. Так смотрят матери, глядя или просто думая о своих детях.       — А я ведь ничего другого не умею... — она сняла очки и, сложив руки на складках свитера, с такой невероятной добротой посмотрела на Джина, что он просто за секунду проникся к ней уважением и добротой, — Сколько я себя помню... Всю себя отдаю детям...       «Всю себя..» — отмечает про себя Джин, вешая на себя маленькую медальку, что он ещё немного разбирается в психологии.       — С последнего своего звонка я поняла, что не хочу покидать школу. Что не смогу жить без этого всего... — она продолжала смотреть в никуда, но её глаза словно видели картинки её жизни, что диафильмами пробегали перед ней.       — И понеслось... Институт... Аспирантура... И вот я здесь... Уже и со счёта сбилась... — она снова нацепила очки на кончик носа и тихо продолжила, — Я ведь полная бездарность. Я ничего не умею. Я не умею петь-танцевать... Я даже готовить не умею...— она сама себе засмеялась, только как-то грустно и печально. Тихо вздохнула и, наклонившись над столом, сцепила пальцы в плотный замочек, — И ничего не успеваю… Даже цветы не могу завести и собаку, — на последнем слове голос как-то дрогнул, — Этот кабинет и... — она хотела сказать ещё что-то, но передумав, сама себя исправила, — Да... Именно кабинет и есть мой дом... И эти стены... И это всё... И есть мой дом… — она снова посмотрела на мужчину и улыбнулась.       И сейчас до Сокджина словно дошло. Этой женщине не нужно ходить на светские рауты, чтобы быть в центре внимания и событий. Ей не нужно одеваться от кутюр, чтобы нравиться. Она такая, какая есть и он чувствует к ней безмерное уважение и какое-то тепло исходит от неё. И уже совсем не важно, как человек выглядит, в чём одет и сколько денег в кармане.       Тут главное другое.       Тут то, что исходит из её глаз. А там свет. Такой свет, о лучи которого хочется греться и слушать этот непонятный голос, но такой приятный тембр. Ведь как бывает? Увидишь человека и умиляешься красоте его, а как присмотришься, так и не понимаешь, как можно быть таким... Ходит с выражением лица, словно ведро мусора съел... Всё кривится. Всё не нравится. Всё раздражает. И даже красота уже не приоритет.       А есть люди, к которым тянет и которых природа и не побаловала внешностью. Да только красота другая... Та, что внутри... Тянет... Вот тянет и всё тут! И нужно просто видеть. Да хоть из-за угла. Увидел и тепло становится. Вот такая и она.       И Джину приятно...       Приятно, что он будет работать с такой женщиной, как эта… И с таким мужчиной, как Хосок. Где же он кстати?       В дверь робко постучали.       На пороге стоял Тэхён. На голове огромная шапка яркого малинового цвета с лейблом на отвороте и глазами яркими, словно в них горел новогодний фейерверк. Смешная курточка, на размер, а то и два больше и огромный рюкзак за спиной.       Он прошёл в кабинет и стянув шапку, тряхнул головой, выравнивая шёлковистые волосы. Потом так смешно и по-детски шмыгнул носом и вытер его рукавом куртки.       Поклонился и, переводя взгляд с одного препода на другой, заморгал ресницами и облизнув губы, прокашлялся, будто бы готовясь к сольному концерту.       — Доброе утро... — он ещё раз поклонился и его невольно потянуло вперёд от тяжести рюкзака. Это не осталось незамеченым и оба учителя улыбнулись милой неловкости паренька.       — Тэхён?..— обратилась к нему женщина, — Ты что-то хотел? — она с таким терпением смотрела на мальчика, что Джин невольно засмотрелся на эту картину. И его прошибло нежностью. Волной нежности.       Сокджин встал и подошёл к нему на правах хозяина положения протянул руку ему и тот снова поклонился, как неваляшка.       — Проходи, проходи Тэхён… Рад тебя видеть, — тот снял свой огромный рюкзак и держал его за лямки, прислонив его к коленям, — Рассказывай… — улыбнулся ему Джин и наклонил голову слегка набок, весь ему внимая.       И конечно не забывая любоваться своим племянником, чувствуя небывалую гордость и счастье, от которого так тепло становится внутри.       — Я ищу учителя Хосока, — тихо проговорил он и огромными глазами посмотрел на обоих преподов.       — И ты его ищешь? — отозвалась женщина и улыбнулась, — Сегодня прям Хосоков день. Всем он нужен, — без толики зависти сказала она и снова вернулась к своим записям.       — Ты знаешь... Он ещё не приходил, — ответил Джин и увидел в глазах пацана тревогу, что словно тень прошлась по его зрачкам, — Но ты не переживай… Как только он придёт, я ему обязательно скажу, что ты его ищешь... И... Что-то важное?       — Нет-нет… Ничего важного... Просто... Мне надо... Надо...       — Хорошо… Я передам ему, — Джин полез в карман и достал телефон.       — Я звонил ему… Он не берёт трубку. Несколько раз звонил… — мальчик с каждой секундой, будто шарик сдувался, и в глазах тревога селилась, пусть и отгонял он её целое утро, стоило ему только переступить порог университета.       — Даже так? — Джин открыл опцию вызовов и посмотрел на Тэ, — Дай-ка мне его номер. Мы не успели обменяться.       — А-а-а... Сейчас, — он поставил рюкзак на пол и полез во внутренний карман, вынимая оттуда свой гаджет. А потом быстро продиктовал его номер.       Сокджин набрал его номер и включил на громкую связь.

«Телефон абонента находится вне зоны действия сети».

      Безразличный голос ворвался в тихую комнату и оповестил слушателей о своём вердикте. Огромные глаза уже смотрели перепуганно и заглядывали в самую душу. А потом он промаргался много раз, отгоняя печаль со взгляда и Джину захотелось выбежать из учительской, чтобы самому найти своего нового друга и отыскать, и привести, и поставить его перед мальчишкой, только бы не видеть больше эту печаль в таких родных глазах.       — Знаешь, малыш, — так ласково звучал его голос, что даже его коллега, так сосредоточенно до этого момента что-то писала быстро от руки, оторвалась от своего занятия и повернув голову, посмотрела на мужчину поверх очков, поднимая брови и открывая рот от удивления.       — Ты только не переживай, я обязательно его найду и сообщу, что ты его искал... Да и я тоже... — он как-то утих немного, а после понял, что пауза затянулась и ничего, кроме последней мухи, что так старательно наяривала круги под потолком, слышно не было, — Договорились? — он с улыбкой посмотрел на Тэхёна и тому только и пришлось, что выдавить из себя ответную реакцию, только что-то на улыбку это не тянуло.       Скорее он просто рот растянул, выражая правила приличия, хотя глаза, такие, что можно декламировать стихи, стоя перед аудиторией. В них читались такое беспокойство, что хотелось всё бросить и в угол забиться и выть. Какая-то боль, глубоко въевшаяся, не давала ему покоя. И только сейчас, как молния, с яркой вспышкой, к нему возвращается его ночной кошмар. Прошибает его холодным пóтом и неприятными мурашками спина покрывается. И воспоминания, словно волной накатывают, и убежать хочется. Ночью он проснулся от жуткого и неприличного сна. ........Сон, где ему страшно хотелось в туалет, да только не мог он найти его и метался, натыкаясь на что угодно, только не на унитаз. А мочевой предательски раздувался и хоть бери и в узел завяжи свой член, только бы не обмочиться. И пока он стоял, стиснув зубы и терпел, услышал за собой непонятный звук, а обернувшись увидел абсолютно голого Хосока, который не стесняясь мочился перед ним и ясно видел Тэхён, как из уретры горячим потоком брызжет жёлтая моча и пар исходит из неё, пока возле его ног образуется огромная лужа и омывает его, Хосока, ноги. И как-то же стыдно Тэхëну было смотреть, как человек справляет, казалось бы, нормальную, естественную нужду, и усилием воли опускает глаза, глядя на пол, с ужасом отмечая, как светлая, прежде, моча, начинает краснеть, а из его полового органа, словно из крана льëтся кровь и брызгами пачкает ноги. Эти брызги, от которых хочется спрятаться, как от соляной кислоты, начинают источать зловонный запах, словно не моча это вовсе, а приторная и липкая жижа, смешанная с блевотными отходами… И самое страшное, что видит Тэхён, это то, с каким удовольствием Хосок продолжает это делать и как он берёт в руки свой немалый орган и глядя ему в глаза начинает мастурбировать… Улыбка на его лице такая ненастоящая, будто выжатая кем-то. Только рот улыбается.. А глаза... Глаза полны похоти и закатываются они, под действием кайфа. Дыхание спирать Тэхёна начало, словно он и не подозревал, что учитель способен на такое… Да только тот руку протягивает куда-то в сторону и к нему подходит человек в чёрном. Весь закрытый и тем самым ещё страшнее становится. И смотрит Тэхён, как заворожëнный, как они с этим мужчиной начинают целоваться, словно пожирают друг друга и видит Тэхён, как кровь со рта сочится у Хосока, пока фигура в чёрном своей рукой начинает мастурбировать ему и сам учитель снимает с него кепку и чёрную маску, спущенную на подбородке. Только отчётливо не видит Тэхён то лицо. И на руку протянутую к себе смотрит, словно не рука это, а крюк и не может с места сдвинуться и только кто-то касается его промежности и мышцы расслабляются и чувствует Тэхён, как теплая моча тонкой струйкой вытекает из него, принося удовольствие, и перекликаются эти ощущения с сексуальными, чувствуя, как пульсирует где-то глубоко внутри, на готовящийся изрыгнуть вулкан похожее........ И в ужасе он проснулся от того, что трусы намокли и были такими горячими и моча, его собственная горячая моча, стекала вниз, обволакивая своим теплом яички, омывая собой задний проход. Спрыгнул он с кровати от ужаса, и Гарфилд, забившись в угол, зашипел и оскалился на нового хозяина, пока тот, запутавшись в одеяле спешил в туалет, скидывая мокрые трусы, дрожа от фантомных ощущений.       Долго он стоял тогда под душем и натирал тело мочалкой до покраснения. А вернувшись обратно, свалился в постель, которая оказалась абсолютно чистой, так сразу сон его и срушил, заволакивая сознание, оберегая от ужасов.       И он правда, не понимает, как мог забыть такой жуткий сон и такое неприятное происшествие.       Тэхён вышел в коридор, спустил рюкзак на подоконник и, глядя перед собой, несколько раз сморгнув какое-то наваждение, пытается поминутно вспомнить, думал ли он об этом сне утром? И сам себе отвечает, что нет.       Как так?       Неужели нервная система побеспокоилась о том, чтобы он выспался, блокировала неприятный сон и его последствия? Вот сейчас бы старик Фрейд посмеялся бы, стоя в стронке, глядя на мозговой штурм блондина.       И самым последним проблеском его размышления оказался Чонгук. И не знает он — радоваться ему или... Или... Но сегодня он его не видел. Совсем... Ни одного раза... И сам себе пытался навязать мнение, своё или нет, содранное с потолка или же со своей души, что ему всё равно... Или нет?...

***

      Промозглая тишина.       Та, от которой тошно.       Хочется завыть и кусать губы, чтобы кровь потекла по шее. И Чонгуку, как никогда, до тошноты не хочется смотреть на эту пустоту... Абсолютная чистота в кухне. Холод и въевшийся запах хлорки напоминают морг. Чистая раковина светится мертвенной чистотой и только за окном тихо шелестит дождь, придавая ощущения смерти...       Мечта суицидника.       Мозг, играя свои злые шутки рисует и рисует... Мало ведь ему проблем, да? А вот ещё, держитесь пожалуйста крепче, мы начинаем... Больное воображение рисует того, кого так не хватает, а именно, такого «милого» экзекутора, пособника самой госпожи Смерти, который с улыбкой предоставит остро наточеный бритвенный станок, на аккуратном разносе из чистого серебра и скромно станет в сторонке, не мешая своим присутствием уйти на тот свет... И жажда крови в глазах выдаёт его полностью и бешеные глаза, что так и наполняются диким трепетом, когда вот-вот, и тёплая кровь растечëтся, как бальзам на душу, и чужая боль станет своим несоизмеримым счастьем... Когда пальцы ног поджимаются и ногти скребут о подошву, внутри широких ботинок, протирая острыми краями дыры в них, понимая, сколько эйфории приносит чужая боль. Едва-едва стучат зубы и экзекутор, дабы удержать своё лицо неизменным, просовывает смердящий язык между зубов, чтобы никто не услышал, как в нетерпении он сгорает. И анус сжимает, держа себя натянутой струной, пока не дойдёт до расслабления, котрому он отдастся в руки на сладкие пытки. Только подождать... Ещё немного... Ещё чуть-чуть... Ещё немного и он почувствует, как кайф растечëтся по чреслам зловонным потоком, принося только ему это наслаждение, но не впадая в него как в бурлящий поток, а лишь порционно балуя себя. Хотя тело так же и остаётся стоять на месте, немного в тени, скорбно опустив плечи. И отвратительная худоба, что так и сказывается на бледном лице с огромным носом и отвратительно выпирающими скулами.       ......Подбородок парня предательски трясётся, когда в его голове такое простое слово из трёх букв на бесконечном повторе.       «Сын»... – папиным голосом...       Фантомная боль прошибает Чонгука острым копьём, когда он вспоминает грустную его улыбку и рука его на плече, едва сжимающая прикосновением и тихий голос его.       — Конечно, я слышу тебя, сынок…       И Чонгук больше не выдерживает и перестаёт притворяться, что он сильный. Мешком оседает в дверном проëме и, не различая перед собой картинки, просит тех, кто там, где-то наверху, не забирать того, кого он так боится потерять.

***

      Время тянется, он всё также стоит недалеко от деканата и смотрит перед собой, совсем не замечая прохожих. Эйфория утра, что ласковым щенком бегала и резвилась, ураганом сметая всё со своего пути, поджав хвостик, спряталась, жалобно скуля и трепеща от какого-то страха.       Громкий звонок выводит его из этого состояния и Тэхён, словно неся на себе тяжёлое бремя, поплëлся в аудиторию. Зайдя в забитое студентами помещение, он не сразу отмечает про себя, что парта через проход пуста и он, глазами испуганного ребёнка, пытается высмотреть милое сердцу личико.       Выпрямив спину он вертелся вокруг себя и наконец-то увидел Юну в конце аудитории, поймав на себе её взгляд, который тут же спрятался за чëлкой. Боль кольнула под лопаткой и он выдавил из себя глупую улыбку, пока смотрел на подругу, но как видимо тщетно.       Тэхён видел, какими пунцовыми стали её милые щёчки и почувствовав себя виноватым развернулся и долго смотрел перед собой, пока не услышал голос ректора, оповещающий, что сегодня вместо английского языка будет другая пара.       И больше Тэхён не мог сосредоточиться.       Страх накатывал на него, словно извержение вулкана. С каждым вдохом дышать становилось тяжелее и жуткий страх, подобно кольцам удава, стягивался вокруг сердца, оставляя на нём холодные и неприятные ощущения.       — Я слушаю... — Ким Намджун посмотрел на паренька, который держал руку вверх.       — Мне нужно выйти...— тихо сказал Тэхён и опустил голову, смаргивая с глаз пелену.       Ким посмотрел на него и мельком вспомнив слова коллеги, что этот парень самородок в этой сфере и, коротко кивнув ему головой, дал разрешение уйти. И вся аудитория, будто заворожëнная смотрела, как в полной тишине Тэхён покидает помещение, на ходу зачем-то прикрывая рот.

***

      Сокджин так долго смотрел в окно и непонятная тошнота пробивалась к его горлу, стягивая пищевод в отвратительную пружину. По его подсчётам, прошло всего лишь несколько минут с момента, когда Тэхён покинул кабинет, и, потерявшись во времени, он старался подобрать слова, те нужные и правильные слова, чтобы не напугать мальчика и самое важное, не оттолкнуть его от себя.       Он перебирал в голове фразы, будто репетируя перед важным совещанием, совсем не замечая на себе посторонних взглядов. Он старался не сильно жестикулировать руками и дабы сдержать своё рвение, двигались только пальцы, словно он ими дирижировал. Брови ходили ходуном, а губы шевелились и быстро сохли, и их приходилось постоянно облизывать. Сидеть на одном месте становилось всё сложнее и ему казалось, что если он сию же минуту не встанет, то произойдёт что-то из ряда вон выходящее.       Он подскочил со своего места, при этом оттолкнул от себя стул, чем немного напугал коллег, которые уже просто глаз не сводили с него, переглядываясь между собой.       — Сокджин-щи… Вам нужна помощь?.. Сокджин-щи…       От нетерпения в ход пошли ногти и он их слегка покусывал, пока свободная рука продолжала дирижировать.       — Сокджин-щи…       — Мне надо… Я сейчас... Да... Я сейчас… — и он выбежал в коридор.       Совершенно пустой коридор был сейчас похож на его мысли. Такие же пустые. И только перекати-поле в голове, подгоняемые ветром. И духота… Такая духота, что он неосмысленно полез к воротничку, пытаясь разорвать ненавистный узел галстука, что словно тиски, сжали его горло, не давая ему свободно вдохнуть.       Ему действительно казалось, что вот сейчас он увидит его, просто подойдёт, обнимет и шепнëт на ушко, что я типо твой дядя и что прости меня, Тэхён, я такой тюлень. Узнал о тебе совсем недавно и бла-бла-бла… Но... Куда-то вдруг язык прилип и то, что могут его голосовые связки выдать, так это такое никакое позорное скрипение, больше похожее на скрежет ржавых гвоздей друг о друга, чем осознанная речь, которую он пытается выдать на горá, с которой репетирует с того самого момента, как увидел его на кушетке в медпункте. Нет... Наверное раньше. В том парке. Да, именно тогда...       Испуганные женщины следом вылетели за ним, заглядывая ему в глаза и одна из них, вернувшись в кабинет, налила в стакан воды и снова вышла в коридор.       — Может быть Вам к доктору? — тихо спросила та, что помоложе, протягивая ему воду и только сейчас Джин понимает, что немного напугал их своим необычным поведением.       — Нет-нет... Я просто... Мне показалось... Показалось... — он рукой прошёл по отросшей щетине, глядя в лицо девушке, — Показалось, что я слышал голос Хосока...       Учитель Хан смотрела на него поверх своих очков и едва заметно цыкнула, скрывая улыбку за тонкими губами.       — Конечно... — не стала его вводить в глупое положение, а только подыграла ему, глядя пристально в глаза, — Нам его не хватает сегодня... Конечно...— она вскинула бровями и слегка повернула голову вбок, улыбаясь так, снисходительно, как обычно она смотрит на студентов, которые пытаются скрыть от неё правду, — Потом поговорим, правда? — не давая возможности ему больше вилять, она дала ему понять, только лишь медленно моргнув мудрыми глазами, чтобы молоденькая преподавательница не заметила их немого разговора. А Джин коснулся рукой своей груди, благодаря её за понимание.

***

      Тихий спальный район. Скромный и вовсе не вычурный дом, можно сказать, что даже не выделяется от других. В таких, как этот, домах, живут миллионы. Аккуратно выстеленные дорожки из разного цвета покрытия делали его радужным и спокойным. Большие вазоны по бокам, от входа, были заполнены цветами и декоративными деревьями. Совсем неподалёку яркой постройкой высилось здание Детского садика, больше похожее на огромные соты со смешными окнами, словно строители напроказничали, пока строили его. Пару припаркованных автомобилей под навесом и рядом яркая вывеска маленького магазина.       Тэхён стоял перед подъездной дверью и ждал. Чего конкретно ждал, он не мог себе сказать. Несколько раз он порывался уйти, боясь просто упасть в грязь лицом.       Ну не пришёл человек на работу... Ну с кем не бывает? Может быть заболел или просто уехал по делам. Он ведь не должен отчитываться какому-то мелкому и до смерти напуганному пацану?       Если бы не этот страх...       Если бы не этот сон...       Он словно парализовал его и Тэхён просто смотрел перед собой. Он ещё раз посмотрел, правильно ли записал адрес. Правильно. А в душе́, где-то глубоко, назревал шторм, словно буря собиралась вокруг него и он будто слышал её первые завывания и холодные дуновения ветра. И в самый раз бы укрыться от непогоды, спрятаться. Но нет... В самом эпицентре стоит и ждёт, когда же на него обрушится весь ужас...       Дверь пропищала изнутри.       От такого привычного, казалось бы, звука, он не на шутку испугался, сжавшись в маленький комок, выпуская колючки, как самозащиту. Молодая девушка, проходя мимо него, слегка поклонилась и быстро ушла, скрываясь из виду. Тэхён успел войти и осмотреться. В небольшом лобби сидела пожилая супружеская пара и смотрела телевизор, Тэхён поклонился и прошел через холл к лифтам, чувствуя на себе взгляд женщины, пока мужчина, убаюканый монотонным голосом телевизора кунял, удобно уложив голову на высокую спинку кресла.       Уже, стоя перед дверью учителя, он, на всякий случай, ещё несколько раз набрал его номер и так и не дождавшись ответа, прислонил голову к двери, прижимаясь ухом, тщетно пытаясь услышать хоть какой-то звук. Потом позвонил в дверь и подняв руку сорвал шапку и приподняв голову, посмотрел на глазок видеонаблюдения, смешно и так неловко улыбаясь.       Минутка...       Ещё одна...       Тишина...       А улыбка сама сползла с лица и только мышцы ещё немного тянуло. Немного ещё подождал и развернулся, чтобы уйти, направляясь обратно к лифтам, натягивая смешную шапку до бровей. И только собрался протянуть руку, как лампочка на кнопке загорелась. Двери разъехались, и оттуда, перешагнув через порог, вышли огромные ботинки, что слона убить могли бы...       И только успел поднять взгляд, как огромной тенью, словно чёрной горой, вышел сам Чон Чонгук и от неожиданности Тэхён отпрыгнул, словно его оттолкнули, не забыв при этом кипятком ошпарить. Чонгук, всё это время пялился в телефон, и, только посмотрев перед собой, тут же его заблокировал и уставился на Тэхёна, словно тот приведение. Глаза его забегали и брови нахмурились, а уголки губ спустились вниз.       Замешкавшись, всего лишь на несколько секунд, и не говоря ни слова, он прошёл мимо него, но Тэхён успел заметить, как яркий румянец прошёл по лицу, и глаза молниями блеснули.       — Чонгук... — едва смог выдавить из себя Тэхён и сам не узнал своего голоса.       Тот молча бросил на него взгляд из-под густых ресниц и поднëс карту к двери.       — Чонгук… — он так и стоял, словно прикован к полу, онемевшими от страха ногами.       Ответа не последовало. Он наверное и не ждал. Хотя... Всё также молча тот открыл дверь и, совсем не глядя на блондина, зашёл в квартиру, оставляя Тэхёна наедине с собой и с вопросами без ответов. А Тэхён стоял и просто смотрел перед собой и только фантомные картинки перед глазами не давали ему покоя и крутились на повторе, как сломанный патифон. За дверью соседней квартиры замяукал кот и это словно триггером послужило. Тэхён вздрогнул всем телом и, больше не задумываясь, снова подошёл к двери, тихонько постучав костяшками пальцев, прислушиваясь.       — Чонгук... — тихий голос звучал в тишине звучал слишком громко и эхом отдавался в пустоте, — Чонгук, я знаю, ты там... Открой, пожалуйста...Чонгук,— он снова постучал и услышал посторонний звук.       Из квартиры напротив открылась дверь и пожилая женщина выпустила кота. Огромное животное выплыло на улицу и пройдя через всю лестничную клетку ловко запрыгнуло на подоконник. Тэхён невольно улыбнулся, вспомнив своего нового жителя. И снова повернулся к двери, постучал.       — Перестаньте шуметь, молодой человек, — грозно произнесла старушка, хмуро глядя на Тэхёна, — Там никого нет... Хозяин в больнице... И сын с ним там...       — В больнице? — Тэхён повернулся к женщине, глядя на неё в упор, — В какой больнице? Что случилось? — адреналин в животе взорвался всплеском и жаром пронеслось по конечностям.       — Тише пожалуйста, молодой человек, — немного возмущаясь проговорила старушка и уже снисходительно проговорила другим тоном, увидев неподдельный страх в его глазах, — Машина его, говорят, сбила... Прям возле подъзда... Странно как-то...— уже и старушка смягчилась, припоминая все события, — Странно как-то произошло... Тут и машин-то особо и нет. Все-то они там... — и махнула рукой куда-то в сторону, — А это прям возле подъезда... Вот беда-то какая… — она сокрушëнно смотрела, как мальчик, слушая её рассказ, глаза сильнее раскрывал и рот свой красивый рукой прикрывал, — А ты-то ему кем будешь?       — Студент...       — Студент... — сразу повторила она его и улыбнулась,— Студент... Любят его студенты. Хороший, Хосок-и, мальчик… Вежливый...— она уже мило улыбнулась Тэхёну и так печально и, бросив последний взгляд на своего кота, закрыла дверь.       Тэхён стоял как вкопаный, пытаясь переварить полученную информацию.       ......А с другой стороны Чонгук дышать боялся. И так и стоял возле двери, даже не раздевшись и только прислушивался к разговору. И чувствовал себя одиноким, словно его бросили. Опять...       — Чонгук! — от неожиданности он вздрогнул и сильно зажмурившись, приложил ладони к двери, пока с той стороны стучали, — Открой мне, пожалуйста. Я знаю, ты меня слышишь! Открой! Чонгук! Я не уйду! — Тэхён продолжал барабанить, пока не услышал, как с той стороны поворачивается замок.       Взору предстаёт смешной парень. Такой близкий и далёкий. Глаза огромные и в них тревога застыла... Губы пухлые приоткрыты и подсыхают при каждом вдохе... И подбородок дрожит... Совсем едва заметно...       — Чего тебе? — хмуро и грубо он обратился к нему, что Тэхён руки прижал к себе, словно боясь удара тока. Чонгук стоял будто весь наэлектризован.       — Нам нужно поговорить...— смог выдавить из себя Тэхён, во все глаза глядя на лицо Чонгука. Он заметил, как щетина отросла, какие глаза его были уставшими, — Чонгук… Что произошло? Скажи мне...       Тот волком на него смотрел и в голове битва происходила. Одна его часть так просилась в его объятия. Так хотелось ощутить теплоту... Заботу... Участие... Пусть и звучало бы это цинично и эгоистично, но так хотелось болью своей поделиться и хотя бы часть всего переложить на плечи того, кто хочет помочь. А вторая хотела волком выть и не подпускать к себе никого. Только жалости ему не хватало! Этого он не выдержит! Никогда не позволял, чтобы кто-то жалел его. А тем более тот, к кому он…       — Я просто хочу помочь, Чонгук...       Напрасно...       Напрасно это было им сказано. И пусть он никогда не узнает, как хочется ему этого! Как хочется, именно сейчас, наперекор всему, почувствовать его губы на своих. И забыться в поцелуе, отдаваясь ему полностью, блокируя боль и свою слабость. Ощутить его запах... Запах клубничного шампуня на шëлковистых волосах. Вкус его вишнëвого бесцветного бальзама на своих губах. И его руки... Такие слабые и тонкие. Но именно его руки могут вывести его из этого состояния.       — Помочь? Мне??! — голос ворвался в уши блондина, подобно выстрелу.       Тэхён сжался в комок и душа дрогнула. Глаза искрами сыпались и рот кривился в презрении.       — Помочь? Мне?! — снова переспросил его в надежде, что тот скажет заветное «да»…       И вся боль, что так долго копилась в нём, вся ненависть, что назревала в нём, из-за своего бессилия, подобно нарыву, собирая отвратительный гной, что вот-вот разразится потоком и хлынет из него. Вся боль, всколыхнувшая его сознание, так рвавшаяся к возмездию, наконец-то нашла свой выход и он почувствовал, как жар проходит по его телу и словно лавина несётся перед ним быстрым потоком, ру́ша перед собой все барьеры и мало-мальские стены, которые он успел выстроить вокруг себя.       И он уже не помнил себя...       Не помнил, как набросился на перепуганного парня, как кричал и смеялся ему у лицо со словами.       — Да кто ты, блядь, такой, чтобы помогать мне?! Ты кто такой, блядь?! Ты, сука, никто мне!!! — Чонгук не помнил, как гнев затмевал здравый рассудок и слова, как ядовитые стрелы, вонзались в чужое сердечко.       Не помнил даже, как обида, что разрывала его на части, когда До посмел обратиться к Его Тэхёну, вылетела наружу. Как ревность взыграла в нём, словно разбуженый вулкан.       — Кто ты такой? Ты!!! — он тыкал в него пальцем, пытаясь найти слова побольнее, совсем не понимая, какую боль причиняет,  — Ты только и можешь, что зажиматься по парашам, как последняя шлюха!!! О-оо... Что я вижу?! — оскал появился на его красивом, но обезображеном гневом лице, — Мальчик возомнил, что он звезда?! Ха-ха! Да ты всего лишь подстилка!!! Очередная шлюха! И я собирался о тебя ноги вытереть!!! — ярость затмевала собой здравый смысл и он уже не мог остановить поток брани, который хотел выплеснуть так долго, — Ты шлюха!!! И твоё место подо мной! Ты понял?! Шлюха!!!       Боль, ржавым гвоздём ковырявшая его сознание, полностью раскрыла свои крылья, выставляя на показ своё изуродованое и обезображенное тело, и он уже не помнил, как хлёсткая пощёчина прервала его монолог, как чьи-то сильные руки держали его, и чей-то мужской голос пытался докричаться до него.       Он только видел глаза...       Его глаза...       В которых таял свет...       Искры пропадали, что ещё совсем недавно так ярко горели в этих карамельных омутах. Эти огромные глаза оленëнка, которые всегда смотрели честно и открыто или наоборот, прятались за несколькими рядами чёрных ресниц, чтобы прикрыть огонь, разошедшийся не на шутку, когда он целовал его там, в пустом коридоре... Его глаза, которые сейчас тонули в соли, обезображивая собой прекрасные прожилки шоколадного цвета... Последнее, что он запомнил, это пустой коридор и большой кот, что сидел в самом углу большого подоконника, поджав хвост и огромными глазами смотрел на людей. И бабушка соседка, приоткрывшая дверь квартиры, морщинистой рукой сжимала своё лицо, боясь расплакаться от страха…       — Да что с тобой, Чонгук??? — словно через слой ваты к нему доносился голос аджоси Чонина, — Чонгук! — и чувствовал его руки на своём лице, да только глаза смотрели в одну точку туда, где ещё минуту назад, а может быть больше, стоял, как призрак тот, в чьи руки отдал бы себя на сохранение, не задумываясь.       Да только нет там больше его. Только дымка фантомная осталась, да очертания его в глазах. И как сложно оказалось перевести взгляд на того, в чьих руках он был сейчас. Серьёзные такие глаза, взрослые. И полные сострадания.       — Ну же… Ты со мной? — он хлопал его по лицу, совсем не сильно, но это казалось ему взрывами.       Вот только не теми, что уничтожают, а теми, что созидают. Что к жизни возвращают и дают воздуха вдохнуть. И осознанно посмотрел на него, словно из небытия вернулся, словно живой воды напился, да только не принесла она ему счастья, а лишь осознание того, что наделал... И в руках сильных повис, будто кости его в желе превратились и нет сил больше держаться на ногах...       Ведь там правды нет...       Только руки продолжали сжимать домашнюю одежду и ноги подкашивались… Глаза теряли картинку и образ аджоси плыл и больно было... Господи, как же больно... Словно песок там и на открытые раны соль сыпали безжалостно. И чувствовал, как рот его искажается и первый, такой страшный звук, словно вой раненого зверя, вырвался наружу, выпуская боль и стыд...       — Поплачь, малыш… Поплачь... Не держи в себе… — голос мягкий, по-отцовски нежный, — Поплачь, сынок… Я понимаю… Я всё понимаю,— он сильно прижимал к себе рыдающего пацана и рукой показал старушке, что, мол, всё хорошо…       А та и сама смотрит и плачет. Сердечко-то слабое. Да ещё и женское. Как не заплакать-то? И смотрит она, бедолага, как двое детей, только старший и младший, они ведь для неё дети; смотрит, как сидят, обнявшись и спазмы мелкого прошибают. Как спина его дрожит, как бьётся в рыданиях, а мужская рука по спине той гладит, всё гладит. И только и говорит что-то, говорит…       — Эх... Беда... Но... Всё хорошо будет... Вот увидишь...Всё будет хорошо… Папка твой поправится... Слышишь меня??       Да стыдно ему признаться, что только и думает о тех глазах, что потухли… И совсем забыл о словах доктора, что говорил ему, что батя его в рубашке родился…

***

      Тэхёну так больно…       Кажется, что его сердце на куски разорвали и под ноги бросили и топтали грубыми подошвами. А потом в землю сырую бросали и чёрными комьями засыпали и приносит жжение ему земля сырая, так и впивается в нежные ткани, в кровь, в плоть разодранную и боль вся в мозг въедается, волнами расплываясь по слабому телу... А потом его снова рвут и режут, терзают, бьют и так до бесконечности...       Тэхён привык к тяготам. Привык, что сам и научился жить с этим, находя в этом светлые стороны, заставляя себя в них верить. Вот только так больно ему ещё не было... И он не знает, сможет ли вынести это на своих хрупких плечах? Чонгук его этими словами уничтожил. Он предал огласке его чувства, которые он так тщательно прятал и закрывал за семью замками, которые холил и лелеял, как самый нежный цветок, который нужно оберегать от непогоды.       Но почему он такой дурачок?       Он побежал бы за ним, стоило ему только поманить пальцем. Он простил бы ему всё, даже самые страшные смертные грехи, забирая всю вину на себя. Он бы жил и дышал только для него. Но... Наверное не суждено...       Тэхён вытирает слёзы, совсем не замечая, как пуговицей от рубашки царапает своё лицо и как на щеке появляется порез, из которого маленькой бусинкой появляется кровь и насыщаясь собой, тяжелея, скатывается вниз, смешиваясь с солёной водой, разрывая потоки, оставляя после себя трещины. Словно душа его только что треснула и заживёт ли теперь когда-нибудь?