Оставь для меня своё сердце

            — Ты с нами? — красивая утончëнная брюнетка подкрашивала губы бледным тинтом и смотрела на женщину через отражение в зеркале.       — Нет, девочки... Мне не хочется, — Сора бессмысленно пальцем водила по курсору и смотрела, как бездушная стрелка накручивает круги.       — Чего так? Я слышала там испекли чудесные клубничные маффины, — Хёна сняла заколки и тряхнула гривой, и волосы водопадом рассыпались по плечам. Руки сами полезли в шевелюру и ногти впились в кожу головы, массируя кожу после тугих заколок, — Ох... Как хорошо, — прошептала она низким голосом и внезапно вздрогнула всем телом от удовольствия, — А может быть давай с нами?       — Нет... Спасибо...Что-то не хочется, — женщина, как могла натягивала улыбку, пока смотрела, как остальные девушки собирались на обед.       — Эй... Ты чего? — Хёна так и замерла с пальцами в волосах и печаль за подругу прошлась по лицу тенью.       — Ни-че-го… — Хёна посмотрела в глаза подруге, прекрасно понимая боль от слова «ничего».        — Милая... Ты чего?.. Опять?.. Ты снова казнишь себя? Снова??— она подошла к ней и усевшись перед ней за рабочий стол, обняла, прижимая к себе.       Тяжёлый стон, повлëкший за собой всхлип, вырвался из груди и как хорошо, что кабинет опустел. Видеть взгляды своих коллег ей уже невмоготу. Вечно собранная, вечно идеальная и невероятно красивая, она вызывала массу эмоций и каждая разнилась от прежней.       Её любили.       Её ненавидели.       Ей желали счастья.       А порой и смерти.       Ей завидовали.       Её проклинали.       И как часто она ловила эти взгляды на себе и старалась не показывать истинное состояние души, на радость всем «подругам». Но только не Хёна… Нет… Она не такая. Хёна взбалмошная и громкая. Если она смеётся, это слышат многие и цыкают, отводя к небу глаза, строя при этом гримасы, когда воздух вокруг сотрясается от смеха. Если Хёна ругается, то в ход идут самые изощрëнные маты, пропитанные жгучей ненавистью или сопровождаемые хохотом. А вот если она молчит, то жди беды. Она всегда боялась что-то в сердцах сказать, боялась неосознанно обидеть. Но то, как она это говорила, таким спокойным голосом, заставляло оппонентов ретироваться, дабы беды не накликать на себя.       И да! Она чертовски хороша собой! И она подруга. А это заслужить нужно.       — Ну... Ну... Милая... — уже и слов не было, чтобы успокоить подругу, кроме как обнять и сказать такую глупость, типо как «образуется». Только с чего? С воздуха?       И недаром мудрецы велят:  — Если не можешь поменять ситуацию, то поменяй своё отношение к ней.       Приспособиться может каждый, только время нужно. А вот время говорят лечит. Нет... Оно только больно притупляет. И это становится похожим на печаль...       Ещё говорят, что – «Придёт время». А оно только уходит. И самое сложное -- это отпустить. Отпустить ситуацию и посмотреть на неё с другой стороны или отпустить человека, чтобы легче стало. Кому только легче? И потом выть белухой, привыкая жить по-новому. Без кого-то или чего-то. Входить в эту привычку или же привычку вносить в свою жизнь. Но ведь привычка, какой бы она ни была, тоже имеет свой срок действия. И привыкнуть к чему-либо тоже нужно время. И светила науки всё бьются и бьются, доказывая, сколько же времени нужно человеку, чтобы привыкнуть. Говорят, что двадцать один день. Ну да... Один ляпнул... Второй подхватил... Третий написал... А так ли это на самом деле? Только не учтена разница в том, что привычка и «отвычка» — понятия разные.       Кто-то годами не может отпустить, так и живёт, привыкший каждый день ходить на могилу к лучшему другу и ждать, когда же наконец-то госпожа Смерть заберёт и его, сметая при этом опавшую листву с плиты холодной, своей рукой. Такой же старой и высохшей от времени и бремени. И смотреть на самого красивого, того, кто так любил розы и фиалки, что застыл на холодном мраморе в вечной улыбке и годам его красота неподвласна… ** Вот так и Сора понимает, что стала заложницей своей привычки. А по-другому и не скажешь. Привыкла в каждом несварении желудка видеть только одну причину. Привыкла покупать без разбора тесты и не замечать взглядов провизоров, когда они ей продают несколько тестов разных фирм. Привыкла... Да просто привыкла! А вот разучиться никак... Да и не могла больше быть объектом жалостливых взглядов. А сколько можно? Сколько можно заниматься самобичеванием? Сколько можно изо дня в день, уродуя свои руки, выкапывать могилу своим мечтам и каждый раз хоронить женское счастье под слоями ошмëтков своей плоти, приправляя слезами?       Право... Блюдо дня...       Ну почему она не может отпустить, как другие? Почему не может расслабиться и смотреть вперёд? Почему не может принять истину, смириться и продолжить своё жалкое существование? Ведь она не одна такая... И диагнозов тьма тьмущая... А для неё боль... Её боль... Одна-единственная...       Она обессилено падает подруге на колени и мычит, кусая губы, не стесняясь своего зарëванного лица, поплывшей косметики и соплей, что уже смешались на её губах и изуродовали до селе идеальный макияж.       Она устала...       Честно...       Устала надеяться...       Ждать... Верить...       Утром, когда муж собирался на работу, весь такой задумчивый и даже не ответивший на её простой вопрос, что-то вроде, как спалось или... точно не помнит... Он сам завязал галстук и, рассеянно глядя перед собой, выудил уставшую улыбку и наградил ею свою жену.       Нате... Распишитесь...       И носите с гордостью...       Клюнул её в щёчку выскочил из дому и даже не взял с собой термос. А она старалась... И только и смотрела на красивый дизайн литровой колбы, украшенный драконом и какими-то камнями. Да так и двигала его к самому краю стола, пока полный сосуд, не перевалившись через край, со звоном битого стекла не оказался на полу, ещё откатываясь и шелестя тонким слоем термостекла, так похожее на перезвон её надежды. Ещё шумит, но всё тише и тише... А ты слушай... Слушай и запоминай… Так звучит она... Мечта твоя...       И не было сил больше терпеть себя. Отвращение захлестнуло. Захлестнуло и свернуло её пополам, что даже мочу́ не смогла удержать. Так и потекла струйкой по длинным ногам. И как добралась до унитаза, уже не помнила. Да только выблевав нутро своё проклятое, легче не стало. И по какой-то дурной привычке, что мазохизмом именуется, полезла в заветный шкафчик, в коробочку маленькую и долго смотрела на одну полоску и клялась... клялась себе и Богам всем, что больше никогда не проверит на себе это орудие пыток… Как рвала каждый пакет и ломала их, выбрасывая в мусорку. Как дрожали поджилки и идеальное тело волнами прошибало. А потом, словно Джокер обезображенный, улыбалась своему отражению и уже из квартиры вышла вновь, с королевской осанкой и нацепленной, счастливой маской.        — Да только голову слишком не задирай! — крикнула себе напоследок и, закрывая квартиру, оставила там себя настоящую… Порванную на куски. С кровавыми порезами на руках и вспоротым животом. И не жалко... Там всё равно пусто…       — Ну и правильно сделала… Правильно… Ну не век же мучать себя... — шептала ей на ушко подруга, после долгого рассказа, — Знаешь что? А давай-ка устроим девичник… А?.. Я ты и наша оргия? Давай? Соглашайся, ну… — Сора слегка улыбнулась, вспомнив, чем закончилась их прошлая «оргия».       — Ох… Тебя муж не пустит... — снова улыбнулась она, вспомнив, как он увидел на столе несколько коробок мороженого и четыре бутылки вина.       Ох и ругался он тогда! И всё Джину собирался рассказать, как их девчонки, обычную пьянку называют перезагрузкой. Или оргией. Благо, что без мужиков. Да и без секса, что можно было бы ещё под этим вопросом галочку поставить…       Ох и выпытывал он тогда у неё, чем же занимались две подруги, когда застал он их в нижнем белье и растрëпанными. И как сладко ныло в штанах, представляя, как две девчонки. Ой, мамочки...       И как полночи тогда драл свою жену, доводя её до исступления, не стесняясь домочадцев, а может быть вовсе и не думая, как там два птенчика спать не могут, пока их кровать долбит дыру в стене. Хёна лежала перед ним, широко свои шикарные ноги расставив и, пока он врывался в её горячее лоно, смотрел, глаз не отводя, как она сама пальчиками своими наманикюренными по клитору возбуждëнному порхала. Так и думал он, что ослепнет от картины такой. А в голове только и стояло изображение, как потрясающая Сора его девочку вылизывает, пока та бьётся в сладких конвульсиях… И стыд маячил перед ним, словно красная тряпка перед быком; стыд перед Сокджином, что в таких красках представлял себе его жену, но похоть полностью блокировала здравый рассудок. И как кончал, падая на любимую, такую пьяную и такую грешную. И уже и члена своего не мог почувствовать после третьего оргазма подряд, и пахла она, как заправская ночная бабочка, забрызганная его спермой с головы до ног. И снова и снова убеждал себя, что лучшая женщина в постели — это выпившая жена.       — Ну ладно, давай... Только я не выдержу столько мороженого,— глазами побитого щенка смотрела на неё Сора, вытирая нос, громко сморкаясь, пока Хёна восседала за её столом, приподняв платье, чтобы не помялось и попкой в кружевных трусиках упиралась в отчёты.       — Ох, подруга… Не знаешь ты на что мы способны... — клацнула языком и глаза открыла, вскидывая ресницами, — И слона съедим... А тебе и бояться-то нечего... С такой-то фигурой…       — Ты бы слезла с моих отчётов, а? А то пропахнут они твоим телом, потом не отцепишься, — она с улыбкой взглянула на подругу, вытягивая папки из-под её округлой попки.       — Ой… — она сразу изменилась в лице, состроив гримасу старого хрыча, который сидит в кабинете и приспукает жалюзи, наблюдая за работой своих подчинëнных, — Ну и пусть нюхает! Хрыч старый! Он потом подрочит и сил на другое не останется!! Будет молчать как рыба об лёд!! — вещала она свои сумашедшие размышления, пока Сора смехом заливалась.       — Фу-у… — только представила, как их старый начальник прижимая к носу папку гоняет своего лысого и сморщенного старикашку, так и скривилась, а Хёна поняв, о чём подруга представила засмеялась утробным смехом на весь этаж.       Сора благодарно взглягула на неё и достала из сумочки пудру, сразу выуживая и помаду. Закончив лёгкий марафет, они посидели ещё некоторое время и Сора, вздохнув, почувствовала, как часть камня свалилась с плеч, падая с высоты её роста и разбиваясь на мелкие осколки. Осталось их только подошвой раздавить, чтобы пыль ветром унесло.       — Пошли-ка поедим, а? — посмотрела на неё Сора, в надежде, что подруга всё ещё голодна.       — О-о-о… От это по-нашему! — открыто улыбнулась Хёна и они, взяв сумочки, бок о бок направились в кафетерий, что уже жужжал на полную мощность, как в улье.

***

      — Возьмите эти прекрасные лилии, господин… Посмотрите, какие они замечательные! — девушка вертела перед ним огромным шикарным букетом и он действительно восхищался этой композицией, — Ваша женщина будет очень рада!       — Да... Они прекрасно выглядят... Но... Боюсь что этот запах...       Мужчина пару раз втянул приторный запах и вспышкой в голове пришёл момент, когда он, ещё не зная её вкусов, подарил огромный букет на её день рождения и как же она тогда мучилась, боясь обидеть его… И уже под конец вечера, когда гости разошлись, внезапно расплакалась. Вот тогда его жаром обдало. Он испугался, что с ней беда какая приключилась. А она просто весь вечер терпела этот тяжёлый запах и не знала, как же поделикатнее сказать ему об этом. На всю жизнь запомнил. Выскочил он тогда на улицу, хотел цветы выбросить, да рука не поднялась такую красоту в мусорку-то…       И как должное...       Бабушка навстречу шла незнакомая. И вот тут Джин и включил кавалера! Вручил ей цветы и так долго не мог потом забыть, как изменилась бабулька. Словно пятóк лет скинула. Так и расцвела старушка и долго нюхала их, припоминая наверное свою ушедшую куда-то далеко-далеко молодость…       — Ах... Я понимаю... — девушка улыбалась и смотрела на невероятно красивого мужчину, который ходил туда-сюда, высматривая самый лучший букет.       Вот уже как долгих десять минут он ходит и словно во сне что-то тихо бормочет, глядя не столько на цветы, сколько сквозь них. Его густые и прямые волосы аккуратно зачëсаны назад и очки в тонкой оправе дополняют образ. Большие глаза смотрели как-то виновато, а полные губы без конца сохли и ему приходилось облизывать их языком. Закатаные рукава оголяли его предплечья с синими ветками вен. Красивые руки, ухоженные и, как ни странно, вымазаны в пасте от шариковой ручки. Чистая работа. Не пыльная совсем. Верхние две пуговицы растëгнуты и так и манят к себе взгляды прелестниц, пока зоркие глазки, увидев размах его плеч, и используя силу воображения уже дорисовали для себя всю его мужскую красоту в самом расцвете лет. А этот красавчик в таком потерянном состоянии, что его можно рассматривать часами. Такой задумчивый и немного рассеяный. И именно этим и занята молодая девушка, оперевшись на широкую столешницу, кусает красное яблочко, медленно пережëвывает его и облизывает губы, надеясь привлечь к себе внимание.       — Не нужно так смотреть на посетителей, займись лучше делом, — шепчет ей напарница, замечая, как та, словно хищница, высматривает жертву.       — Ой, да ладно… Дай хотя бы посмотреть… Часто ли к нам залетают такие орлы? А то всё какие-то воробушки да падальщики, — она снова откусила яблоко и, быстро прожевав его, отложила в сторону и шикая коллеге, что он возвращается и нацепив на лице профессиональную улыбку, немного прокашлялась, и отвернувшись. Поправила грудь, пододвигая полушария ближе друг к другу и оттягивая кофточку ниже, вызывающе опëрлась на столешницу. — Что-нибудь уже выбрали? — профессионально улыбаясь она подмигнула напарнице и снова обратилась к мужчине, — Если хотите, — девушка томно посмотрела на него, — Мы можем пройти в подсобное помещение. Там выбор больше, — и так многозначительно посмотрела на него, слегка приподняв голову и пальчиком спускаясь меж грудей.       — Нет... Благодарю, — рассеяно проговорил он и указал пальцем в конец зала, — Я наверное выбрал... Там... Там герберы... И подсолнухи... Моя жена любит эти цветы, — он говорил, а она слушала его чистый, голос и уже ненавидела эту женщину, ради которой так долго выбирают букет.       — Да, конечно... Пройдëмте...— теряя пыл, девушка заметила на безымянном пальце обручальное кольцо и обида, что он совсем не смотрит на неё, накрыла её с головой.       И она, вышагивая перед ним, высоко держала голову, всеми силами стараясь не смотреть на него.       Огромный букет лежал на переднем сидении и Джин ловил себя на том, что не может сосредоточиться на элементарном. Попросить прощения у любимой женщины, вроде бы пустяк, да только тяжело, словно к непостижимому готовится. И он почему-то пытается припомнить, когда в последний раз они так... Но они ведь не ругались, правильно? Но тяжесть вины огромным камнем лежит на сердце.       Неспешно выезжал он с парковки, выжатый словно лимон. Хорошо бы носить с собой подзарядку. Устал — кнопочку нажал, всунул куда-нибудь и наполняйся вволю. И мысли сами пройденный день на повтор ставят, с самого начала прокручивая. И какой-то он тяжёлый, день этот. Словно резина, нескончаемый.       .........Утром он вышел из дома, даже не поцеловал нормально Сору и, не пройдя их обычный ритуал, он чувствовал себя отвратительно. Каждое утро жена завязывает ему галстук или просто поправляет его, её руки должны обязательно коснуться его. Это словно на удачу. И вот сегодня этого не было. И он словно в воду опущен и всё валится из рук....... Неприятная дрожь в руках мешает сосредоточиться на дороге, а он уже выехал и только крепко сжал в руках руль, скрепя дорогой кожей от напряжения.

***

      — Ты плохая мама, знаешь? Ты знаешь..? — девочка ниже наклоняется над пушистым ушком и шепчет ей, чтобы другие не услышали, — А ты знаешь, куда он залез? — малышка поворачивает голову и, поправляя милую чёлку, смотрит на толстую ветку, на которой, вылавливая мошек, играется пушистое чудо, — Так! — девочка смешно поставила руки в боки и хмуря бровки смотрела то вверх, то под свои ноги, — Это что такое? — сурово ругала их и пухлым пальчиком грозилась, устроить им «кузькину мать»! — А ну-ка, ты! — и она грозно притопнула ножкой, задрав голову вверх, — Слазь оттуда! А ты..! — опустила голову и уставилась на дремлющую кошку, — Ты же ма-а-ать… — она так смешно протянула это волшебное слово, расставив ладошки в стороны, но…       Не подействовало это колдовство на ленивую и неосознанную мать, что так и осталась лежать на лавочке, хотя ушки на макушке так и ходили как локаторы, улавливая даже самый тихий звук.       — Ой… Устала я с вами… — Соннá села на лавочку и потрогала задние пушистые лапки и кошка сразу их подогнула и выпустив когти на передних лапах, сладко зевнула, — А хорошо быть мамой? — спросила она у кошки, что снова легла и прикрыла глаза,  — Наверное хорошо… — сама себе ответила и замолчала, глядя туда, где запретное место и штакетник на одном шурупе.       Маленькая рука проводила вдоль длинного тела с пушистой шëрсткой и под пальчиками началось едва слышное движение. Кошка тихо начала мурлыкать и развернулась на спинку, оголяя животик.       — А хочешь... — девочка нагнулась над кошкой и прикрыв ладошками свой ротик, начала шептать ей, — Хочешь, я покажу тебе место, куда нам ходить нельзя? — она выпрямилась и глядя на неё ждала ответа, — Хочешь? Пойдём со мной…       Сзади послышалось громкое царапанье о старую кору дерева и жалобный писк маленького проказника. Мать, услышав своё дитя, издала клич, громко и протяжно муркнув, ринулась на помощь, со скоростью молнии и уже через несколько секунд она слазила с дерева, держа за холку родной комочек, а Сонна, как заправская помощница, встала на самые носочки и, подставив ладошки под маленькое тельце, придерживала ребёнка, пока мама-кошка спускалась с дерева, и у самой земли отпустила малыша, доверчиво отдавая его в руки человека.       Девочка поднесла котёнка к лицу и долго рассматривала его, улыбаясь, пока он послушно сидел в её руках и обняв его, пошла в сторону, куда им категорически запрещено ходить. Взрослая кошка шла рядом и что-то громко мурлыкала, издавая только ей понятные звуки. Ни на шаг не отходя от девочки она то забегала вперёд, то очень аккуратно царапала край тонкого пальтишка, словно запрещая ей туда уходить. А глазки уже уцепили заветный забор в самом углу и никто уже и не смог бы её удержать. Она, подëргав штакетник, нашла тот самый и улыбаясь, что никто не заметил его, и быстро переползла на другую сторону, придерживая малыша в руке, который впрочем и не собирался никуда бежать, а только крепко вцепился коготками за воротничок пальто. Девочка встала во весь рост и, обернувшись, посмотрела на кошку.       — Ты идёшь? — словно к человеку обратилась Соннá и кошка, наверное уловив настроение девочки по интонации, легко перепрыгнула через ограду и была такова.       И тут сердечко застучало быстро-быстро, словно почувствовало оно что-то. Она снова посмотрела на животное и как-будто разрешения спрашивала у неё. А та только подошла к ней и потëрлась о ноги, упрямо останавливаясь перед ней.       — Ну чего ты? — Соннá присела перед ней и, погладив гладкую спинку, пошла вперёд, наступая на подсыхающую траву и ветки, что так и трескались под подошвами туфелек. И только приблизившись к кованой ограде она остановилась, глядя назад и прислушиваясь, не зовут ли её. — Всё хорошо… — уже сама себя успокаивала, больше обращаясь к самой себе, чем к животному, — Не бойся, Омма, — кошка услышав свою кличку громко мяукнула и посмотрела на девочку, прищуривая глаза от солнышка.       И в последний раз посмотрев обратно, девочка пролезла через высокую ограду и тут же прижала к себе пушистый комочек, который от громкого звука сжался в её руках. Кошка следом перешагнула за ней и они снова оказались в нескольких шагах от проезжей части, по которым мчались машины, оставляя за собой пыль и запах бензина.       — И совсем не страшно, правда? — дрожащим голосом перекрикивала шум автострады Соннá, хотя сердце билось, как сумасшедшее.       Она так и стояла и смотрела, как мимо проносятся машины, и подхватываемые потоком воздуха, волосы трепались на ветру. Соннá, привыкнув к громким звукам и сильным запахам, почувствовав себя в некоторой безопасности, подошла к краю газона и, осмелившись, встала на бордюр, отделяющий её от страшных и огромных машин. Так и стояла она, одинокая и маленькая, словно брошенная всеми песчинка на произвол этого жестокого мира. И только обернулась, посмотреть с ней ли ещё кошка, как мимо неё на огромной скорости пролетает огромная фура, сигналя ребëнку, предупреждая об опасности и сильный поток ветра срывает с её головы тонкую шапочку с красивой брошкой. Сонна не сразу поняла, что случилось, но когда посреди дороги она увидела жёлтый кусочек ткани, что так безжалостно был брошен ветром под колёса машин, и только тогда почувствовала, как ветер холодно терзает её волосы. Она хватается за голову и убеждаясь в своей потере, жалобно смотрит на дорогу, где лежит её любимая шапочка с огромным следом шины на ней. Совсем не думая об опасности, она запихивает котёнка под пальтишко и срывается с места, на ходу тянет руку к любимой вещи с той самой брошкой, что ей подарили на день рождения…

***

      Тихая музыка играла в салоне автомобиля. Ещё не наступил час-пик и движение было относительно свободным. На часах было начало пятого и настроение его поднималось с каждой минутой, пока он в голове прокручивал предстоящий вечер. Сразу после цветочного магазина он заехал в кондитерскую, и также долго выбирал ароматные пирожные, правда, продавец оказалась не такой настырной, как та юная девица, охотница за одинокими мужиками. Да... Он это понял и всячески избегал встречи с этой назойливой барышней и как улыбнулся, когда при выходе из магазина он увидел новую жертву, но тот, как мотылёк, сам летел в липкую паутину опытной коварницы. Ну... Так уж мир устроен... Не он, так кто-то другой попадётся в сладкие сети, выпутаться из которых не всегда получает без последствий.       В кондитерской он был сражён не только чудной атмосферой заведения, но и приятной хозяйкой, которая очень деликатно удалилась, предоставляя возможность красивому покупателю самому сделать выбор, и не лесть в лицо со своими предложениями, полагаясь на каждый взгляд или движение пальца, а уделила ему внимание, когда он попросил ему помочь в выборе и не смог отказать себе выпить большую кружку горячего какао с только что испечëным эклером, покрытый толстым слоем шоколада.       Он посмотрел в зеркало заднего вида, улыбаясь шикарному букету цветов и красивой коробочке, перевязаной лентой, с логотипом кондитерской и, уже предвкушая, чем закончится их вечер, расслабляясь и утопая в мягкости удобного водительского кресла, думал о полусладком, что лежит и ждёт своего часа и наверное он-таки настал. От приятных размышлений его отвлёкло движение на дороге и он, ругая про себя очередную собаку, что снова выбежала на дорогу, вспоминая тот жуткий случай, когда соседняя машина, пролетев на скорости вперёд него, сбила несчастное животное и её крик, который длился не больше секунды, долго звенел колоколом в ушах.       И уже за несколько метров до неминуемого столкновения он понимает! Господи Иисусе!!! Это же ребёнок!!! Маленькая девочка, прижимавшая к себе что-то, выбежала на дорогу и сейчас он понимает, что собакой дело не закончится! Решение приходит быстрее, чем за секунду! Он, что есть силы бьёт по тормозам и становится поперёк дороги, дабы предотвратить страшное, что сейчас проносится в голове картинкой; он выбегает на дорогу и, схватив ребёнка под руку, как маленькую куклу, прыгает в два огромных прыжка, и в последнюю секунду они, падая на газон, слышат страшный треск и скрежет металла!       Жуткие сигналы и визги тормозов разносятся на огромной части автострады, водители на противоположной стороне притормаживают, чтобы рассмотреть, что случилось. Водители на этой полосе, на малых скоростях, очень аккуратно проезжая мимо, в ужасе смотрят на покарëженный автомобиль, не подлежащий ремонту…       И только Джин…       Он до сих пор сидит на траве в обнимку с ребёнком и пушистым комочком между ними, и боится посмотреть на то, что осталось от тех удивительно вкусных пирожных и шикарном букете герберов…       А потом, словно во сне...       Он почувствовал прикосновение к себе... К своей щеке... Такое аккуратное и нежное... Словно тёплый лучик солнышка коснулся его и греет... И так ему тепло стало, так до самой души это тепло добралось и к стыду своему, он почувствовал такую жалость к себе, что весь день его не задался с самого утра и вдруг, сейчас ему стало так легко и напряжение стало отпускать его, вместе со слезами выходить наружу, высвобождая всю боль и обиду…       И уже через несколько секунд он чувствовал две маленькие ручки, обнимающие его лицо и вовсе не стеснялся он своих слёз. Ведь говорят, что мужчины не плачут. А можно сейчас? Он немного поплачет и ему станет легче… Нет... Ему уже легко...       И словно кто-то открыл окошко его души, срывая всё, что может помешать свежему воздуху ворваться и наполнить лёгкие жизнью. Он поднял свои зарëванные глаза и смотрел через их призму на маленькое чудо, которое что-то шептало ему своим волшебным голоском и только спустя время он начал разбирать, что же ему говорит этот ребёнок.       — Не стесняйтесь, дяденька, своих слёз… Иногда можно... Вас, дяденька, никто не увидит... Я спрячу Вас, а Вы поплачьте… — и она своими ладошками и правда, спрятала его лицо, только бы другие не видели, как взрослый человек плачет.       А он уже не мог сдержаться. И потоки слёз хлынули из него, разрывая плотину сдержанности. Он плакал, уткнувшись в плечо ребёнка... Он плакал, что так сильно устаёт на уроках, но показать свою слабость — это самому себе подписать приговор о капитуляции перед этими салабонами. Он плакал, что Сора, его любимая женщина, может злиться на него, что он не успеет заехать за ней после работы и будет стоять возле своего офиса, прощаясь с подругами и коллегами, а сама украдкой посматривать в сторону, не видно ли его «Альфа-Ромео», который издаёт звук, словно вот-вот взлетит. Он плачет, что не попробует она эти удивительно вкусные пирожные, что остались там, в искарëженной машине. И цветы… Которые она так любит… Он плакал и сразу вдыхал в себя этот запах... Запах ребёнка...       И только сейчас он не понимал совсем, почему они до сих пор не завели себе вот такое чудо, пусть и не родное... Но которое прижимает его сейчас и поёт на ушко песенку, наверное колыбельную. И слов не разобрать не получается, но голос этот он хотел бы слушать ежедневно…       А потом он почувствовал, что руки эти, такие маленькие руки, вытирают его слёзы и он смотрит на неё и видит эти огромные глаза и милую чëлочку, что непослушно торчала во все стороны… И эти глаза на пухлом личике с розовыми щëчками смотрели очень внимательно и сосредоточенно, и уже через секунду, эти огромные озёра превратились в два полумесяца, и смотрели они так ласково, что он, совсем не думая, прижимал к себе это маленькое и хрупкое тело, словно хрусталь его держал и отпустить боялся.       Словно он так долго искал именно это. И выпустить из объятий страшно, а расстаться, так и смерти подобно… И вдруг он отчётливо услышал звук, который его мозг не сразу определил и только тогда она отодвинулась, раскрывая пальтишко и оттуда вылезла голова ещё одного ребёнка, только немного лохматого и до жути милого, с огромными глазами-пуговками и усиками и так жалобно пропищал и возле них сразу образовалась взрослая кошка, которая полезла вызволять своё дитя, хватая его за холку и аккуратно вытаскивая из чужих рук.       — Омма… С ним всё хорошо. Омма… — но та, не слушая больше никого, лишь прижав уши к голове и дëргая хвостом, уносила своего ребёнка подальше от шума и легко перепрыгнула сквозь кованое ограждение и срылась в зарослях.       Девочка смотрела на мужчину, смеялась, как он хлопал глазами, не понимая совсем, куда она ушла и дабы просветив его сказала:       — Мы там живём…       — В лесу? — он смотрел на неё, как на чудо чудное и диво дивное и не мог понять ничего.       И тут она встала и смотрела на него так снисходительно, словно говорила с кем-то, кто младше её самой.       — Да кто ж в лесу живёт-то... Мишка, что-ли? — высказалась она и звонко так рассмеялась, словно колокольчик…       А он отдал бы половину жизни своей, только бы слушать этот смех. Он сидел на траве и смотрел на неё, запоминая всё-всë… Всё, до мельчайших деталей. Как она ручки на груди соединяет, как она голову вбок клонит и жмурится от солнышка, что уже начало клониться к горизонту.       — Я из Детского Дома...— сказала она тише и улыбка, которая так ей идёт, на время исчезла, всего лишь на несколько секунд, но ему это показалось вечностью.       И тут его прошибло!       Как из Детского Дома?       Её бросили?       Жуткая мысль ржавой иглой проткнула его сердце и оно словно сжалось от боли, кровью обливаясь… Как можно бросить??? Кто-то молит всех Богов, чтобы иметь ребёнка. А кому-то он просто не нужен.       — Как тебя зовут? — она снова присела перед ним и сложила ладошки на коленках.       — Джин… Сокджин… Ким Сокджин... — с нескольких попыток он смог выговорить полное имя.       — А я Ким Соннá… — она протянула ему руку и они долго так и держались за руки, глядя друг на друга, запоминая друг друга, — Ты придёшь ко мне в гости? Я познакомлю тебя с подругами...       — Приду... А можно? — словно боясь произнести лишнее слово на выдохе проговорил он шёпотом.       — Тебе можно... А мне пора… — она как-то тяжело вздохнула, положила ладошку на его уставшее лицо и так пристально посмотрела на него, словно в самую душу заглядывая.       А он…       Он так и прильнул к этой ручке, что надеждой зовётся…       — Я приду… — в самые глаза заглядывает ей и тянется за ней, когда она встала на ноги и были они тогда одного роста…       Маленькая девочка, что стояла перед ним и взрослый мужчина, сидящий перед ней на коленях, как перед алтарём. А она только закивала головой и печальная тень прошлась по её личику.       — Я приду! Я обязательно приду!!! — уже кричал ей вслед и только смотрел, как она исчезает, как дымка, скрываясь в густых зарослях.       И убегает она, не глядя по сторонам и падает, уже за родным штакетником, и рыдает, всю боль свою деля с сырой, после дождя, землей и трясётся её маленькое тело, представляя, как долго теперь она будет ждать его. Как часто будет она дрожать, когда в дверь их Дома кто-то постучится… Как долго она будет всматриваться в стену дождя, глядя в своё окошко, высматривая милый сердцу силуэт. А он наверняка сразу забудет её... Она ведь знает... Так бывает всегда... Взрослые… Они ведь как дети... Обещают, а потом забывают, окунаясь во взрослую и скучную жизнь, зарываясь в проблемах и закапывая себя в рутине.       А настоящим детям больно...       Им очень больно...       Их однажды предали...       Предали те, кто жизнь подарил, кто оставил потом у дверей, убегая в ночь. И как может детское сердечко выдержать такое? Не каждому взрослому вмоготу… А оно, глупенькое, ждёт… Оно надеется и верит… И именно эта боль, жуткая, ей приносит такие страдания и только слышит она лёгкие шаги вокруг себя и прикосновение усиков к лицу.       Она словно куколка, такая красивая и маленькая, но брошенная всеми, поднимается на коленки и обнимает кошку, что так и льнëт к ней, проявить заботу хочет и сказать, что она не одна, она с ней… Она её Омма.       — И как ты думаешь... Он придёт? — заплаканными глазами она смотрит на неё и шмыгает милым носиком громко и слёзы не вытирает, — А если не придёт… я ведь умру... я не выдержу… — и она снова зарывается в мягкую шëрстку, громко рыдая, и только громкое мурчание держит её на плаву, пока Омма нежно лижет мокрые щëчки…       А Джин продолжает смотреть туда, куда исчез этот лучик и прокручивает в голове её светлый образ, не в силах переключиться на другое. И на смену её нужному лику перед его взором появляется машина полиции и он, тяжело вздохнув, пошёл разбираться с рутиной, осматривая по пути свою железяку, которая как оказалось, не стоит ничего. И только жаль водителя небольшого грузовика, который в него врезался.

***

      Холодное пиво резало горло на части и каждый новый глоток приносил раздражение, вместо привычного удовольствия. Третья по счёту жестянка летит метким броском в мусорный бак и неизвестно какая по счёту сигарета опаляет и без того сожжëные губы. Больное горло с трудом принимает жгучий дым и во рту уже даже не кошки нагадили, а самая что ни есть пантера. Голодный желудок урчит свою заунылую песню, иногда давая о себе знать отвратительной отрыжкой. Пошарив по карманам Юнги не находит ничего сьестного, а неплохо бы и поесть чего-то горячего, пока коньки не отбросил. Он полез в потрëпаное, от времени, портмоне и, пересчитав деньги, встал и побрëл к первой ближайшей забегаловке. С каждой секундой, приближаясь, он отчётливо чувствует голод и ускоряет шаг. И стоило только взяться за ручку двери, как сзади он почувствовал, движение и лёгкий укол в ногу, в щиколотку. Уже собираясь развернуться и устроить уличные разборки, он обернулся и не заметил никого… А потом просто опустил голову вниз и увидел самого крутого парня!       Рокки Бальбоа!!       Собственной персоной!       Он сидел и, виляя куцым хвостом, смотрел в глаза своему подельнику. Он ведь так и не забыл тот кроссовок.       — Э-эй… Парень… Привет… — Юнги присел перед ним и протянул руку. Пëсик сразу вложил лапки в руки человека и высунул язык, — А ты, что, один? А где твоя...— слова замерли в глотке.       Возмущëнная Наын оглядываясь по сторонам и высматривала глазами питомца.       — Никогда тебя больше не спущу с поводка! Ты знаешь, как ты меня напугал? — она приблизилась к непонятной фигуре в огромной куртке и с капюшоном на голове, — Как хорошо, что Вы его поймали… Он такой самостоятельный у меня, — и только стоило парню поднять голову, как она замерла изваянием и просто смотрела, не в силах вымолвить ни слова.       Так и стояли и смотрели друг на друга и тонули в глазах, не в силах сказать хоть что-то. И только собака смотрела на глупых людей с высоты своего маленького роста и, почувствовав напряжение между ними, послушно подошла к хозяйке, уже совсем не виляя хвостом... Или тем что было его хвостом.       — Рокки... Ко мне...— она сделала всего-лишь пару шагов и обернувшись тише сказала, — А ты дурак… — отвернулась и гордой походкой пошла прочь, прислушиваясь, как сзади тот волочит за ними ноги и боится посмотреть на него.        А у самой сердечко кульбиты в грудной клетке вытворяет и со счёта уже, глупое, сбилось. Улыбка у него сама до ушей тянется, обнажая розовые дëсна, пока прохладный воздух проникал в лёгкие, продуктивно замораживая и без того продутые насквозь бронхи. С каждым шагом она шла всё быстрее и старалась ступать всё тише, только бы слушать его шаркающие шаги и тяжёлое дыхание. А он едва поспевал за ними, всё время поправляя сползающий рюкзак с плеча. И сил не оставалось, и хотелось передохну́ть, Господи, только бы ударение не спутать. Но держать дистанцию становились всё сложнее и он, отставая от них, дышал всё громче, паровозом тащя своё непослушное тело и казалось, что ещё немного и он выплюнет свои прокуренные лёгкие.       — Лисёнок… Наын...— едва слышно бормотал он, и чудилось ему, что кто-то сзади, усмехаясь над ним, подкидывает всё новые и новые кирпичи в его рюкзак.       Сил не оставалось.       Ему нужно срочно отдохнуть и Рокки, громко залаял, принимая на себя весь гнев хозяйки, только бы остановиться. Собака — она ведь тоже человек. Ну… Немного другого облика, но существо со своей гражданской позицией и имеет право высказать своё мнение. Ладно... Выгавкать. И как существо мужского рода, полностью занял позицию мужской солидарности. Ну а что? С хозяйкой он постоянно. А этого придурка он видел в последний раз... Когда? Но вину за собой помнит. И если бы мог сказать, то сказал бы!       Наын на миг остановилась, когда не услышала за собой шагов и едва сдержав эмоции, чтобы не разреветься на месте, немного повернулась, только бы краешком глаза увидеть… А Юнги в пятно превратился. Сидит на лавочке и только в её сторону руку тянет. И дышать больше не получается, только свист да хрипы с горла вылетают и глаза закатываются.       — Не могу… Не могу… Не могу больше… Сжалься… Сжалься, лисёнок… Не могу… — только и сипел он, почти лëжа на лавочке и сердечко девичье растаяло…       — Ты!!! Ты!!! Ты знаешь, кто ты? — кричала она на него и била по спине своими маленькими ладошками, пока Рокки лаем заходился! — Ты задница, Мин Юнги!!! И я… Я ненавижу тебя!!! — кричала она и била его, пока тот из последних сил поднимался и уже улыбался… В гневе она прекрасна…       — Я люблю тебя… — шепчет Юнги так тихо, что сам едва слышит свой охрипший голос.       — Ты идиот, каких ещё поискать нужно!!! — срывает с его плеча рюкзак, бросает его на землю и продолжает бить его, но уже не так сильно.       — Я люблю тебя… — шепчет ей и прокашливается.       — Ты меня выводишь из себя!!! — срывает с него капюшон и на миг её глаза источают нежность и заботу.       — Я люблю тебя… — тихо и внятно…       — Ты… Что ты сказал?.. — на секунду замирает, боясь чего-то.       — На нас люди смотрят...— он неловко поворачивает голову и замечает людей, что так и смеются над весëлыми разборками симпатичной пары.       — Нет!!! Ты не то сказал! — она остановилась и тыча в него указательным пальцем, плотно сжала губы, боясь услышать что-то другое.       — Ты прекрасна в гневе, — улыбается он и смотрит, глаз не отводит.       — Ты дурак?! Господи!! Зачем я спрашиваю?? Ты дурак!!! — она указывает на него пальцем, словно здесь есть ещё кто-то, кроме его дурака,  — Ты дурак! И я... Я… Я не понимаю, что я делаю здесь с тобой?!       — Я люблю тебя… Люблю, Наын... И да... Я полный дурак... Но я не могу без тебя… Мне плохо… Плохо без тебя… — вот и услышала… Услышала и камнем готова упасть, ноги ведь не держат. Но гордость… Гордость!       — И что ты возомнил? Что я прибегу к тебе и… И что? — слёзы...Такие непослушные и так невовремя… И сдержаться не получается. Хочется отбросить эту гордость проклятую и броситься в объятия…       — Я сам...Сам к тебе прибегу... Ну... Или приду... Сам… Пойду за тобой... — уже шепчет ей а кажется, что в самый рупор кричит и все, кто рядом, слышат его.       — Бросай курить… Ты много куришь… Так можно и заболеть...— не зная что и сказать и ляпнула первое, что на ум пришло.       А Юнги от её слов громко засмеялся, успев за это короткое время отдышаться и востановить дыхание.       — И что такого смешного я сказала?? — снова брови полезли вниз и милая моська приобрела самое сладкое выражение. Руки на груди сложила и попку в сторону отставила.       — Ты беспокоишься обо мне, — сказал он тихо и откинулся на спинку лавочки, — А это очень приятно слышать…       — Я?? Я беспокоюсь о тебе?? —  она громко хмыкнула и нервный смех вылетел из милого ротика и только вскинула бровями.       — Ты… Обо мне… — скрипя выдал Юнги, держась за спину, пытаясь снова встать на ноги и протянул к ней руку.       — Вставай сам… Придурок. И пошли... Лечить тебя буду, — уже намного тише сказала она и поправив шапку на голове, отвернулась.       — Вот видишь... Волнуешься… — со счастливым лицом выдал он и громко ойкнув выпрямил спину.       Она пошла вперёд и насупив брови, сама себе прошептала. — Конечно волнуюсь...Идиот...       А Юнги взял рюкзак и поплëлся за ней, светясь, будто новогодняя ёлка. Уже через час он сидел укутаный в огромном пледе и в нижнем белье. И пил горячий чай, ведь горло начало сдавать позиции и борьба с простудой была слишком жестокой, на его-то, пивом и сигаретами, ослабленный иммунитет. И совсем не противился, а стоически принимал невкусные микстуры и пил нескончаемые таблетки и смотрел на неё. Смотрел, как краснеет она каждый раз, стоит только ей прикоснуться к его лбу. Краснеет, когда она проходит мимо него, а он глаз отвести не может. А потом сама предложила ему остаться, но! Только из-за того, что он болеет. Честно-честно… И принялась искать для него сменку. Ну не спать же ему в трусах... Но... На него ничего не нашлось, только милые маечки и узкие шортики, что так замечательно смотрятся на потрясающей фигурке его девочки, но только не на нём… И даже примеряя их на себя, он видел, как она прыскала в кулак, стараясь оставаться максимально серьёзной. Но потом уже не могла сдержаться и отворачивалась, тихонько смеясь в кулачок, стараясь быть, как можно строже. И когда он выходил на дефиле и стоял как дебил, пока она тихонько улыбалась, но уже на середине показа не выдержала и открыто смеялась от того, как на нём нелепо смотрится её одежда. А он, стоя перед ней, всё время оттягивал вниз узкие шортики, что так и давили ему между ног и гениталии не помещались и совсем не нарошно выпадали на улицу. Стоял и позволял делать из себя посмешище… И пусть... Пусть только она смеётся... Пусть он её видит и любуется ею… И пусть она пока что не подпускает к себе, только бы быть рядом. Слышать её запах. Слышать её тихие шаги, когда она замирает в дверях и не решается войти и не дышит… Не дышит, пока прислушивается, спит ли он. Слышит, как она уходит и сердце его удар пропускает… А он сам, как статуя, боится издать звук и даже руку кладёт на сердце, чтобы не барабанило так громко. А потом он тихо уходит в ванную и проходя мимо спальни, в которой им было так хорошо, скрип кровати слышит и знает, что она не спит, ворочается... А в ванной комнате, как вор, рассматривает её принадлежности и трогает руками, пытаясь на всякий случай запомнить всё. Все её баночки и шампуни, маски и тоники, прокладки и тампоны… И так много всего там и так мечтает, чтобы в самом углу, когда-нибудь, там появиля бы его шампунь, три в одном. Не, ну а чё — побриться, голову помыть и искупаться. И отдельное его полотенце. Потом он снова прислушивается и на цыпочках выходит из ванной и идёт мимо, останавливается и ждёт... Ждёт... А потом уходит... Едва ли может заснуть, думая о том, что она там сама… А вдруг ей кошмар приснится… И тихонько так падает в нирвану, просыпаясь от тихого шелеста одеяла, когда она, словно кошечка, ныряет к нему и прижавшись всем телом шепчет:       — Там гром гремит и мне страшно…       А Юнги прислушивается и понять не может, а где гром-то? А потом до него доходит и он, накрывая её руки, прижимает к себе почти вдавливая в свой худой живот… Сон спокойный и как патока тягучий, накрывали его с головой, унося в своё царство, когда он ощутил, как по ногам забирается кто-то из сожителей и клубком мостится между ними. А следом лапы понаглее забираются на кровать и невольно происходит небольшая, баталия. Тихое шипение и короткий рык, как предупреждение. Он почувствовал, как её рука сжалась на его животе и дыхание стало тише, словно она прислушивалась.       — А ну-ка спать... Всем...— низким голосом проскрипел и возня между ног утихла и он почувствовал, что Наын улыбается…       И у самого ме́лем по душе разлился, забирая с собой всё, что тревожило ещё совсем недавно… И так и засыпают... Вместе... Под немые звуки грома...

***

      — Где я…       Холодный воздух и запах лекарств плотно въелись в ноздри и оголëнные нервы при каждом вдохе словно окатывало ледяным потоком. Глаза не могли открыться и через тонкие веки он только мог увидеть тени и свет. Свет исходил из телевизора, а тени были ни чем иным, как действиями на экране телевизора.       — Где я… — хриплый голос пытался кричать изо всех сил, но только не было их, сил.       Вокруг него была абсолютная тишина и только противное пищание аппарата врезалось в барабанные перепонки, нагружая пустой мозг. Он подëргал рукой и постарался сжать ладони, но внезапный и протяжный писк раздался в тишине и всё, что он смог сделать, это прислушаться. Писк продолжался и нарастал становясь, всё громче и отвратительней, хотя на самом деле он не менялся вовсе.       В ординаторской тишина.       Холодный свет с коридоров просачивается и оставляет полосы на полу, медленно взбираясь по забитым шкафам и едва касаясь потолка. На маленькой тахте лежит подушка и скомканый плед, рядом открытый учебник и несколько исписаных листков бумаги. Стол возле окна блестит в свете фонаря, отражая простую обстановку. На краю стола давно остывший кофе в кружке и контейнер с подсохшими бутербродами. Посередине открытый ноутбук. Процессор едва гудит и открытый текст в окне замер на исписаной странице. Перед самим ноутбуком сладко спит молодой парнишка. Его оранжевые волосы смешно упали на клавиатуру, рот, в форме удивлëнной рыбки, приоткрыт и маленькая струйка слюны уже оставила блестящее пятно.       Чимин снова видит этот сон.       Будто бы он идёт по длинному коридору и кажется ему, что все двери закрыты. И только в последней Он стоит и смотрит на него так, что хочется от него бежать и прятаться. И видит он, как одна комната освещена огнём и такое тепло идёт оттуда и стои́т в этом огне человек, силуэт ясно очерчивается, только не разобрать лица совсем и тянет его туда, хочется узнать кто это, хочется увидеть, да только с каждым шагом, как только он приближается, так силуэт отдаляется от него. И одно он знает, что туда ему нужно добраться и со всей силы своей он спешит, но дверь перед ним закрывается! Толкает он её и поддаётся она, в стороны распахиваясь перед ним, только это уже не та комната, а незнакомая местность, солнцем освещëнная и потоки свежего воздуха бьют его в лицо и надышаться он не может. И хорошо становится ему. Он смотрит вокруг и вниз. Видит свои босые ноги и чувствует мягкую траву под ступнями. Но вдруг незнакомый звук врывается в его уши! И такой неприятный и становится всё громче и громче! Он оглядывается в поисках этого звука и не понимает, откуда тот исходит. Чимин закрывает уши, но кажется, что всё пространство вокруг него туманом покрывается и звук уже идёт не из воздуха, а из его головы, взрывая мозг! Он прикладывает руки ко рту, чтобы не закричать, но с носа начинает капать кровь. Такая тёплая и он отчётливо ощущает запах металла. Голову, словно обручем, стягивает и от такого сильного напора он падает, сильнее зажимая руками уши, больно бьётся о землю и...       Чимин подпрыгнул на своём стуле, ещё сонным глазами глядя вокруг, с трудом в темноте узнавая ординаторскую. Дрожащее дыхание мешает вдохнуть полной грудью и он, хватая себя шею, словно хочет разодрать на себе тиски, что не дают ему нормально дышать. Сглатывая тугую слюну, что стала поперёк горла, он начинает кашлять и увидев на краю кружку, жадно выпивает остывший кофе и только после этого у него получается немного расслабиться. Он, словно только что пробежал эстафету, облокачивается на спинку стула и руками трëт лицо, стирая с себя остатки сна. Тихий и монотонный звук растекается по комнате и он промаргивается и хмурит брови, оглядываясь вокруг. И только сейчас замечает, как кнопка на панели вызовов мигает и датчики показывают остановку сердца... Потом он оглядывается и ужас, словно громом, поражает его! Он здесь совсем один! Он ещё не знает, что нужно делать и как себя вести в таких ситуациях!! Да, они проходили этупрограмму. Но, ведь это теория. А на практике он с этим ещё не сталкивался! И тем более. Сейчас ночь... Перед самым рассветом... А как известно именно это время считается самым тёмным.       Именно так себя чувствует и Чимин.       Он словно маленький котёнок, в тёмной комнате и пытается найти хоть кого-нибудь, с кем можно было бы справиться. У кого попросить помощи. Он смотрит на мониторы, определяя номер палаты и только сейчас понимает, что там находится отец Чонгука. Ужас, пуще прежнего, змеëй опоясывает его, делая его ноги деревянными. Он так сильно спешит, несётся по коридору, спотыкается, падает и снова поднимается, потирая ушибленную коленку. Чуть не плачет от досады и, превознемогая боль и страх, открывает палату и сразу, оперевшись на стенку, сползает вниз, словно ноги не его вовсе и он не умеет ими управлять… Он, словно деревянная куколка на нитках, складывается весь и плача смотрит на спину медсестры, которая тихим голосом отчитывает непослушного пациента, уговаривая его лечь и вернуть на место датчики, которые он сорвал со своего тела.       — Вам нельзя вставать, Хосок-щи... Доктор запретил Вам вставать... Вам нужно спать.. — тихонько она уговаривала его, пока они не услышали тихое шмыганье носом.       Оба повернули головы и Чимин поднял на них свой взгляд, улыбаясь сквозь слёзы…       — Эй... Чим-Чим… Ты чего?.. — нежно позвала его медсестра и подошла к нему ближе, присела перед парнем. А он не мог сказать ничего, и только улыбался. — Случилось чего? — допытывалась девушка, теребя его волосы.       — Плохой сон приснился, — едва слышно прошептал он и рукавом халата вытер нос. И с улыбкой посмотрел на неё, полностью избавляя её да и себя тоже от страха.       — Не пугай так больше, ладно? — как-то слишком тихо попросила она парня и в палате стало слишком жарко… Слишком тихо.       И Хосок понял, что он здесь, как-будто, немного лишний. Он так неловко натянул на себя одеяло, и даже поджал губы, и едва слышно попытался прочистить горло, но в этой тишине это послышалось слишком громко. Двое в углу комнаты встрепенулись, ухваченные на горячем и как-то неловко замялись, особенно паренёк. Он подошёл к койке и поклонившись старшему, очень стесняясь смотреть тому в глаза, а особенно на огромную гематому почти на половину лица.       — Меня зовут Чимин... И я буду Вам помогать... Всё, что нужно, обращайтесь теперь ко мне.. пожалуйста... Я волонтёр...— как-бы оправдываясь говорил он тихим голосом и, часто моргая, смотрел куда угодно, но только не на мужчину.        И только медсестра не понимала, почему между ними такая натянутая атмосфера, хотя Хосок выглядел совершенно спокойным, если не считать его состояния. По сути можно было увидеть, что именно Чимин чувствует себя неловко в присутствии этого человека, нежели сам больной, который вопросительно смотрит на медсестру, переводя взгляд на стушевавшегося паренька.       — Ладно, Чимин, можешь идти... Я сама справлюсь, а ты пойди лучше подготовь всё постельное, его нужно поменять...       Он на ватных ногах вышел из палаты и прислонившись к стене, вытер лоб, по которому текли крупные капли пота.

***

      Как бы Джин ни старался, он видел, что жена немного не в своей тарелке. Как-то натянуто улыбалась. Ела без удовольствия. Слушала в полуха. Только сильно беспокоилась и плакала, когда он за аварию сказал. Видела, как на такси домой приехал. Смотрела так, словно видеть его ей суждено совсем недолго и насмотреться пытается... Словно навсегда... От каждого его слова и голоса в солнечное сплетение будто кто-то иглы раскалëнные вгоняет. Ведь знает его и видит... Видит, что что-то он не договаривает... Что-то скрывает... И сама его спугнуть боиться, будто он и есть бабочка, что присела отдохнуть на её ладони. Словно она его сердце там держит и от каждого вдоха по нему дрожь проходит. И за ужином она почти не говорит. А только едва улыбается, удерживая уголки губ горизонтально… А он после каждой неудачной шутки смеётся слишком громко и видит, как она вздрагивает нечаянно. А сама по тарелке палочками водит, вензеля только ей известные выводит. И отчего-то больно... Отчего-то тоска пробирает до могза костей, выуживая на поверхность всё, что было раньше недосказано. Недослушано… И хочется взять в руки эту боль, сжать её в комок тугой и бросить далеко-далеко, чтобы до самого солнца и пусть там и сгорит, только бы следов от неё не осталось… и даже пыли... Ночь тяжёлой была. Долго уснуть не получалось. К рассвету голова разболелась и только лучик маленький светился во тьме той тьмущей. Сколько сигарет выкурено уж не вспомнить. И подушка неудобной вдруг стала.       А Сора спящей притворялась. И не позволил он себе разрушить её игру, пусть думает, что верит ей, будто спит она сном крепким. И лишь встал, невмоготу больше лежать, как сжалась она вся, как лист продрогший, что так и остался лежать на сырой земле, дрожа то ли от холода, то ли от страха… А у него-то глаза, ох, как велики...       Нарисовала сама себе, глупая, что на стороне завёл себе другую… И страх этот снежным комом теперь с горы скатывается и не остановить его. А если остановить, да растает вся вода… Да утонет она в слезах этих, не переживёт, ведь, знает…       А он сидит в гостиной перед телевизором потухшим и смотрит, как дым от сигареты вверх уходит и облаком сизым там зависает и сил нет подняться и открыть балкон, впустить воздух свежий. И только и думает, как же сказать ей?? Как подготовить... Ведь он теперь ни за что не хочет отпускать Её... Словно потерял он Её давным давно да и забыл видать, чарами злыми околдован... И теперь нашёл, словно частичку себя...       И так они и молчат...       Он один, на диване своём…       А она одна, в постели в безмолвном крике заходится…

***

      Маленький ночник в виде Божьей коровки освещает маленькую комнату. На кроватке спит маленькая девочка, сопит смешно, ножками сбросив цветное одеяло, что всё ромашками усеяно… Кошка с котёнком в коробке своей спят и время от времени снится что-то маленькому. Лапками дëргает и маму зовёт. А она здесь, рядышком, на ушко маленькое мурлычет и страхи детские отгоняет, сон малыша своего оберегает… На столе карандаши разбросаны. Не сложили вовремя, так и лежат, покинутые. И грифель сломанный у одного остался. Завтра рука умелая его наточит и на место всё сложит, правда? Рисунок на столе лежит, что всех картин дороже будет… И не сыскать цену той картинке. Судьба там нарисована. Возле тëтеньки красивой, что цветы и шарики держит, дяденька появился, в очках смешных, а между ними стоит она, словно гномик, маленькая, да кошка Омма с малышом своим за лапки держатся… И замерла на личике розовощëком слезинка, высохла уж совсем. Только изредка малышка вздрагивает и ручки тянет, ладошку свою сжимая…