Оставь для меня своё сердце

            — Я приготовила завтрак…       Тэхён не слышал, когда мама зашла в комнату и вот уже, как несколько минут, молча стояла и держала в руке стакан молока и тосты.       Он не помнит, сколько времени он так сидел, глядя в стену напротив. Он то проваливался в сон, то бодрствовал на его границах. Он просыпался и не мог понять сколько времени. Он снова засыпал и мозг играл с ним, наказывая его снова и снова, прокручивая моменты —самые жестокие и самые сладкие.       Ночь тяжёлым отпечатком осталась на его лице. Огромные мешки под глазами зияли потемневшими дырами, точно также, как и его душа. Усталость во всём теле была такая, словно он ходил несколько дней без отдыха, не поднимая головы, держа на своих хрупких плечах огромный вес.       Он не мог собрать себя воедино. Боль, огненным обручем обвитая о его хрупкое тело, не давала ему вдохнуть воздуха. По венам, вместо крови, текли осколки острого стекла, разрывая его тело на части, принося с собой нестерпимую боль, оставляя после себя ошмëтки его плоти.       Половину бессонной ночи он провёл с наушниками в ушах, на всю громкость включив музыку, только бы не слышать его слова, пытаясь вытравить их оттуда, что повторяло его сознание, без конца.       Ему казалось, что его просто разорвали на куски и они так и лежат со всех сторон, куда бы он ни посмотрел. Они гниют и смердят, добавляя ему страданий. Где-то он читал, что так пахнет умирающая любовь…       А любовь ли?       Первое чувство, которое снежным комом захлестнуло его, не дав ему на размышления ни минуты. То чувство, которое ему было незнакомо, с которым он не знал, что делать... А может быть он просто придумал? Просто придумал... И не было ничего?       Не было того поцелуя в пустом коридоре...       Не было его взгляда, что дробил его душу на мелкие кусочки.       Не было рук его...       Ничего...       А он, глупый, не осознав, грел и лелеял в своих руках то, что уже дало маленькие ростки, не успев только пустить корни. Или? Или всё же...       Последнее «или» он боялся закончить. Будто ему недостаточно плохо, и мозг, играя с ним ещё одну злую шутку, подбрасывал в костёр его боли, новую, от которой его сжимало изнутри. От которой хотелось исчезнуть и стереть память, вплоть до того самого начала, когда он увидел его в коридоре.       Его страшный оскал, когда он, стреляя в него всей своей ненавистью, топтал его своими словами. Бросал в него свою правду, совсем не думая, что убивал его этим. Что останется от него только безжизненная оболочка.       Она и дальше останется...       Она будет жить... Дышать...       Но его сердце растоптали, вдребезги разбили. А Тэхён не был готов... Не был готов к такой боли... Он знал только физизическую. Но не такую. Не такую жестокую... Когда тебя бьют в самое сердце, а оно продолжает стучать. Когда в тебя летят ножи, а ты продолжаешь жить. Чонгук просто посмеялся над ним... Готовил для него свои тортуры, потирая руки в предвкушении чужой боли.       Но, вопреки самому себе, Тэхён, не понимая ход своих глупых мыслей, пытается защитить его от самого себя. Боже, как это глупо!       Он просто расслабился, даже немного размяк. Он понимал, что несмотря на его дикость и грубость, он может хотя бы немного на него надавить, усмирить пыл, утихомирить его гнев и ярость. Он видел его глаза, он чувствовал его на каком-то другом измерении, неподвласное чужому глазу и влиянию. Он видел его превращение. Но как оказалось... Это всего-лишь его глупое верование в нечто, чего быть просто не могло…       А ведь и не было, на самом-то деле. Он ему ничего не обещал, он с ним даже не говорил. И с одной стороны он даже и рад, что не утонул в нём настолько глубоко, хотя сам себе признаётся, что это ложь чистой воды, но всё-таки, он старается и на повторе сам себе шепчет и шепчет...       И даже завидует Чонгуку, что тот оказался сильнее его. Сильнее во всём. Он открылся перед ним и, пусть, даже и в такой манере, но он открылся. А Тэхён... Тэхён не сможет... Он будет молча хоронить свои чувства под слоем боли и насмешек со стороны, под своей же изорванной плотью, что долго будет ещё кровоточить и ныть...       И даже получается усмехаться. Вот это да... Чёрт возьми... Чонгук не пустил в нём свои корни, лишь успел затронуть поверхность, а Тэхён уже считает свои шрамы и не позволяет им рубцеваться.       И губы до сих пор зудят... И ненавидит себя, что кожа до сих пор помнит его и требует новую дозу... губы болят и нуждаются в его анестезии...       Большое рыжее пятно просочилось на его колени и он машинально положил руку на кота, пальцами зарываясь в длинную шерсть, по привычке считая колтуны.       Первый. Второй. Третий…       Приятная вибрация прошлась по ладони и он опустил голову, глядя в изумрудные глаза.       — Я не голоден… — прошептал он маме, которая так и смотрела на сына.       А он только и мог, что выдавить из себя улыбку, не позволяя, чтобы страх поселился в её глазах.       — Мальчик мой...Что с тобой случилось? — она села возле него и он сразу положил голову ей на плечо, вдыхая её запах.       И сил совсем нет, и сопротивляться не хочется. Он только утыкается носом в нежную мамину кожу и дышит её запахом, срываясь на стон и позволяет себе быть тем маленьким мальчиком, которого никогда не любили.       — Мам... А всегда так больно? — подбородок затрясся и жгучая соль на глазах исказила перед ним картинку.       — О господи... — Джису прикоснулась губами к его лбу и надолго замерла, обдумывая ответ, понимая, о чём он спрашивает.       Так болит только любовь...       А что может она сказать? Она, по сути, не старше самого своего ребёнка, если смотреть на вопрос с этой стороны.       Большого опыта не имела и поделиться советами не могла. Сама, как слепой котёнок, ищет ласки и в мыслях её только один человек. Один человек из-за которого не спит, о котором думает так непозволительно много.       И, как девочка, плакала рано утром, выбрасывая в мусорное ведро, то, что с такой любовью готовила для него, краснела и на руки свои дрожащие смотрела.       — Я не знаю… Я сама ничего не знаю...— она хотела вдохнуть, но обида пронеслась вихрем, осев где-то глубоко в солнечном сплетении, больно кольнув под лопаткой и что-то внутри замерло, совсем не на долго, но это «недолго» показалось ей вечностью.       Боль иглой кольнула, словно стрела, вышла навылет и оставила за собой жжëный след. После нескольких секунд она вдохнула так громко, что Тэхён, словно выйдя из небытия, забыв о себе, развернулся к ней и прочитал тот ужас в её глазах, с которым им так часто приходилось сталкиваться.       — Мам… Мама... — он смотрел, как мать судорожно хватает воздух, открывая рот, сжимая тонкую кофточку дрожащими пальцами, но безуспешно.       На третий раз у неё получилось вернуть дыхание в норму и хриплый вдох, будто она только что всплыла на поверхность, вернул её в прежнее состояние.       Она задышала спокойно, мертвенная бледность таяла и едва видимый румянец робко возвращался на место, и она несмело улыбнувшись, повернулась к сыну.       — Бывает... Ты же знаешь...— прошептала Джису, успокаивая сына, что так крепко прижался к ней, обхватив руками её тонкий стан.       А в карамельных глазах страх никуда не уходил, силу неведомую набирая, и только и мог, что сжать губы в тонкую полоску, не давая уголкам потечь вниз.

***

      Огромный гипермаркет напоминает паука, который приземлился для прыжка. С нескольких сторон к нему поднимались эскалаторы, которые так и напоминали лапы чудовища, в ненасытное жерло которого, тремился поток людей, словно они идут туда на жертвоприношение. Только в жертву они приносят свои кровные, пóтом заработанные.       Непрерывный поток машин въезжает в подземную парковку, словно это одна длинная гусеница.       Кажется, что все жители и гости города сбежались в это место, привлечëнные огромными распродажами и скидками.       Запахи смешались и системы очистки воздуха едва справлялись со своей задачей. Из каждого отдела доносилась своя музыка и создавалась особенная какофония звуков, словно в огромном лесу идёт большое совещание.       Эскалаторы поднимают и спускают массу народа. Полки с товарами пополняются и на кассовых аппаратах пикающие звуки превращаются в один, бесконечный гул.       Огромное количество детей под строгим контролем родителей, пялятся на витрины с игрушками. Многим удаётся держать своих отпрысков в узде, хотя некоторые, увы, совсем не умеют управлять этими маленькими людьми, даже не пытаясь вникнуть в их желания и окунуться в другой мир, где правит фантазия, так чуждая взрослым ума́м.       Парочка близнецов, лет пяти-шести, убежали от родителей и, весело смеясь, побежали на эскалатор, много раз забегая на него, словно это их самый лучший аттракцион в жизни. Покрасневший отец несколько раз пытался схватить сорванцов, но те, скользкие и юркие, словно мальки, ускользали и, перекрикивая шум, смеялись своим же выходкам.       А настоящее представление устроил трусишка, около тридцати килограммов живого веса, золотой ретвивер, который в панике пятился назад, в ужасе глядя на огромные ступени, что движутся в непрерывном ритме и хозяину пришлось взять своего малыша на ручки, что привело в восторг не только детей, но и абсолютно серьезных взрослых. Абсолютно все пытались подбодрить огромную ляльку, который глазами ребёнка смотрел на мир людей и сердечко, под длиной шелковистой шерстью билось, не попадая в ритм.       Подземная парковка была доверху забита машинами и Сокджин никак не мог найти свободное место, несколько раз до этого объехав её по всему периметру. Медленно, на скорости, почти что равной скорости человека он кружил по направлению жёлтых указателей и ругался. Ругался, не понимая, откуда столько народу в утренние часы? Хотя, признаться, он тоже, с самого утра, внимательно изучив своё расписание и сколько у него сегодня часов, решил заехать и, пусть и не приобрести такие нужные для него покупки, но хотя бы ознакомиться со списком. Он смотрел на людей, что выходили из своих автомобилей, ставили их на сигнализации и их поглощали огромные двери на фотоэлементах, которые не успевали до конца сомкнуться.       На глаза попалась автомойка и он, не думая сразу свернул к ней, замечая молодого человека, который показывал тому рукой, к какому боксу ему ехать.       Взяв самое необходимое и оставив свою новую машину, которую ему доставили из сервиса по найму, он решил первым делом поменять запахи, что как-то неприятно витали в салоне, да и на сидениях он увидел пятна.       Поднимаясь по эскалатору, он мысленно пишет в голове список и сам же черкает всё, заново собирая в нужную для него очередь. В список, между исписаных, строк врывается его Сора и в глаза не смотрит. Но он чувствует её настроение, которое сам же и растоптал.       Полночи он ворочался, не спала и она. И чувствуя себя полной дрянью, он правда, ругал себя последними словами. И отчего-то память сама ему тогда подбросила кусочек воспоминаний, когда он пытался поговорить с женой о чужом ребёнке. Он тогда, как мог, подбирал слова, собирал их в приложения, ставил точки и запятые и… Ничего не получалось.       Она не могла переступить тот сложный этап, где нужно воспитывать чужого ребёнка. Ей нужен был свой...       И после долгих и тяжёлых разговоров, а потом и после криков со слезами, они с трудом смогли перевернуть страницу и забыть это, как тяжёлый сон. Они всё чаще стали избегать опасные темы, обрывая себя на полуслове, пока не сошли на нет.       И вот он снова погружается в тот мир, в тайне от неё, краснея от стыда, но вспоминая эти огромные глаза и не знает, как бы подвести её к логическому разговору о том, что и чужие дети могут стать своими.       Огромные витражные стекла переливались красками и пестрели персонажами из мультфильмов. Родители с детьми заходили в отдел и они, дети, сразу расползались по всем щелям и углам, пока мамочки перебирали бесконечно длинные полки с вещами и закидывали тележки нужными и даже ненужными вещами и игрушками, щебеча между собой, обсуждая последние новости.       Молодые продавщицы вот уже, как добрых десять минут, рассматривают мужчину, который сидел перед детским отделом и вот теперь стоит истуканом и пялится на полки, до́верху забитые игрушками и только глаза его бегают и взгляд такой, словно он сейчас не в своей тарелке и стоит на него голос повысить, так он и расплачется.       А так и есть... Таким потерянным он себя ещё не чувствовал. Да... Он всегда стремился быть ближе к детям. Ему нравилось общаться с ними. Но то, что они бывают и такими — шумными и быстрыми, он не то, что не догадывался, он просто никогда не обращал внимания. Он привык разговаривать на равне с ними, думая как они, иногда и поступая как они, но только в мыслях.       Ему казалось, что он так долго просидел перед отделом и стал замечать на себе подозрительные взгляды. Несколько раз он хотел всё бросить и уйти и перестать быть посмешищем, но стоило вспомнить её глаза, её голос и глубину своей души, куда эта малышка смогла добраться, останавливал себя, ругал и мысленно называл себя слабаком и трусом.       — Я могу Вам помочь? — женский голос вырвал его из кокона, в котором он закрылся, прячась от стыда.       — Мне? — от неожиданности он подпрыгнул на месте и голос сорвался на высокие ноты, слишком так, по-женски даже и не узнав собственного голоса, он дико стушевался и понял, что во рту жутко пересохло.       Моложавая женщина учтиво поклонилась ему и улыбаясь так, словно она смотрела не на взрослого человека, а на восьмилетнего мальчугана, который ненароком попал не туда и выхода не найти ему. Так снисходительно и с поразительным терпением присущим только женщинам, работающим в непосредственной близости от детей.       — Господин... Я думаю... — она подошла ближе и он инстинктивно приблизился к ней, готовый услышать какую-то тайну, — Я думаю, что Вам нужна моя помощь, — она ещё раз кивнула и с улыбкой смотрела, как он кивнул в ответ, будто отзеркаливая её действия,  — Я в этом просто уверена, — она смотрела в его глаза и точно видела там такую присущую мужчинам беспомощность, — Пройдемте со мной и Вы мне скажете, как я могу Вам помочь.       Она грациозно развернулась и пошла по своим владениям, паве подобно, пока за ней следовал тот, кто так лихо разбирается с подростками, а вот игрушки для девочек для него страшнее неизвестности. Плечи опущены и даже походка неуверенная, что особо бросалось в глаза и вызывала умиление у доброй половины отдела.       Сокджин смотрел на женщину и краем глаза замечал, как на них смотрят все! Все, кроме детей, которым был совсем не интересен высокий дяденька, у которого в глазах стоит неподдельный ужас. В этот момент он чувствовал себя огоромным слоном, что так и кладётся среди хрусталя.       Пока женщина отводила его в сторону, указывая тому на яркого цвета и смешной дизайн дивана, он заметил, как остальные девушки смеются над ним, отворачиваясь, хотя и стараются этого не показывать.       — Я наверное выгляжу полным идиотом, да?..— он опустил голову и не смотрел ей в глаза, пряча пунцовые щёки и совсем не ожидал того, что она скажет.       — Есть немного, — тихо засмеялась и так ласково накрыла его руку своей, — В Вашу защиту скажу, что все мужчины абсолютно одинаковы… Здесь Вы, мужчины, в принципе редкость, — и она кивнула ему головой в сторону зала, а Джин послушно последовал её примеру и внимательно осмотрелся.       И действительно, в зале, кроме детей не было ни одного мужчины. Кроме него конечно и нескольких пацанов, которые уже гоняли машинки, изображая гул ралли.       — Мне нужно, — начал он, прокашлявшись и украдкой посмотрел на персонал, что так и не могли отвести взгляды от такого красивого мужчины и шептались между собой, глядя на него и улыбаясь.       Женщина одним движением пальца указала им вернуться к работе и девушки, как по команде, разбрелись по залу.       — Я вся внимание, — начала она и сложила руки на коленках в ожидании, располагая его к разговору.       — Мне нужны подарки... Для девочки… Она... она маленькая... И я... Я не знаю, что ей нужно…       — Мг, — со знанием своего дела она кивнула головой и спросила, сколько лет ребёнку.       Джин захлопал глазами и подумав, выдал то, что так часто наблюдала женщина в этом зале.       — Вот такая, — он встал во весь рост и приложил руку к своему бедру, показывая высоту девочки.       — Мг... Я поняла. Девочке от пяти до шести лет, — она немного наклонила голову и выжидательно посмотрела на мужчину.       — Да? — выдавил из себя он и с надеждой посмотрел на женщину.       — Ну-у… Судя по Вашей информации, так и есть.       Она видела, как он мнëтся, как трëт свои красивые руки и не решается спросить, давая ему возможность высказаться.       — А что обычно любят такие девочки? — спросил Джин и вытер лоб, на котором от отчаяния уже выступил пот.       — Давайте поступим так, — она снова посмотрела на мужчину и продолжила уже так, словно она является хозяйкой положения.       — Вы мне скажите, на какую сумму Вы рассчитываете и по какому поводу хотите сделать подарок, а мы... — она сделала паузу, и Джин как и подобает хорошему мальчику прислушался к совету доброй феи, — Мы постараемся сделать для Вас всё наилучшим образом.       Джин посмотрел на неё глазами, полными благодарности.       — Этот ребёнок… — голос внезапно сел, — Эта девочка… — он кинул на неё отчего-то виноватый взгляд,  — Сонна́... Её зовут Сонна… Она...— он снова стушевался и, к своему удивлению, она заметила, как его подбородок затрясся, совсем на несколько секунд, но ей хватило, чтобы душа вздрогнула, — Она из Детского дома, — с каким же трудом он выдавил это из себя, признаваясь совершенно незнакомому человеку, — И я... Я хочу её удочерить… Мы... Мы с женой хотим,— проговорив последнюю фразу он сам себя испугался, но отступать уже некуда.       От этих слов женщина замерла и только хлопала глазами, в которых собирались слёзы. Потом приложила руку ко рту и улыбнулась, пока её губы дрожали.       — Мы подберëм для девочки всё самое лучшее. А Вы, пожалуйста, подходите через час, и сможете забрать свои покупки.       — Я не могу через час... — он захлопал ресницами, глядя на неё во все глаза, — У меня лекции...       — Мы будем здесь... — она встала и он, раскланявшись вышел из отдела, а женщина ещё долго смотрела ему вслед.

***

      Гарфилд сидел на коленях, прижав уши, словно чувствуя тяжёлую ауру вокруг себя.       Тэхён смотрел в кружку и наблюдал, как пар исходит оттуда и рассеивается, превращаясь в лёгкий осадок влаги на его руках. Глаза сами закрывались, не в силах смотреть на маму, которая вот уже как два дня много молчит и только изредка улыбается, едва встретившись с сыном взглядом.       — Мам... Почему ты не кушаешь? — тихо спросил он, глядя на нетронутую еду перед ней.       Он так сильно переживал за неё, пока у самого душа разрывалась на части.       Именно сейчас ему было страшно смотреть на маму. Она снова стала бледной, молчаливой и заметно похудела, всего-то за пару дней.       Тэхён не мог подобрать слова, чтобы сказать маме страшную правду о учителе, а это именно та причина, из-за которой мама не на шутку сдала. Он ведь всё понимает.       — Он обещал прийти, — шёпотом сказала она, будто читая мысли сына.       Она немного прокашлялась, и как-будто извиняясь перед сыном, улыбнулась через силу.       — Всё хорошо, малыш… Всё хорошо...— женщина протянула к нему руку и они скрепили их в замочек.       Джису с трудом отхлебнула чай и проглотив его, побледнела и стараясь незаметно от сына, прижала левую руку к груди, рвано при этом вдохнув.       — Мам... Мама... Ты пила таблетки? — и кажется ему, что это дежавю.       Всего-лишь пару дней она была как на крыльях. Порхала девчонкой по дому, забыв о боли, забыв о врачах, забыв о больном сердце. Джису посмотрела в глаза напротив и Тэхён увидел в них слёзы.       — Он не придёт... — какие таблетки??? Господи... Ей тошнит от них... — Он не придёт… — снова шёпотом повторяет, самой себе врать не хочет, — Не придёт...       Тэхён смотрит на маму и незаметно для неё берёт её маленькие руки в свои, крепко их сжимая, полностью обращая на себя внимание.       — Он в больнице, — больше не выдерживая эту молчанку, выдаёт правду-матку Тэхён,  — Его машина сбила… В тот же день... Когда он был здесь… — он боялся поднять на неё глаза и только прислушивался.       Он слышал её вдох.       Он слышал её всхлип.       Почувствовал, как она хотела вырвать свои ладони, а потом посмотрел на неё. В её глазах мешалась надежда и боль, неверие и какое-то счастье. Всё смешалось в одну палитру и она не могла точно дать определение всему, что сейчас происходило с ней.       — Значит... Значит… — она боялась сказать то, что хотелось бы.       Страшно быть эгоисткой и радоваться за то, что он не врал, а просто в больницу попал. В её глазах вспыхнул огонь.       — Я наверное ужасный человек, да? — не скрывая больше эмоций, дрожали её руки и слёзы катились по щекам, попадая в уголки её красивых губ.       — Мам… — Тэхён, не выпуская её ладоней из своих рук, сел перед ней на корточки и смотрел в глаза, — Он не забыл тебя... Как можно? Ты у меня такая красавица… — она улыбнулась сыну, поджимая губы.       — А ты у меня такой подлиза, — Джису погладила его по нежной щеке и повернула голову, глядя на остывающий чай, — А я есть хочу...       — Ну вот и славно... — он вернулся на своё место и взяв тост в руки, намазал на него масло и сверху немного варенья, — Давай, сходим к нему, хочешь? — он следил за ней, как на её лице менялись эмоции и словно кто-то зажигал свет изнутри. Глаза засветились и румянец проявлялся на щеках.       — Ты кушай, мам... А после учёбы мы вдвоём сходим, хорошо?       Она только кивала головой, откусывая кусочек и запивая его тёплым чаем. И только потом она заметила, что сын не прикоснулся к завтраку.       — Ты почему не ешь? — спросила она, пока Тэхён отпивал свой чай и смотрел на дно кружки, как чаинки спокойно лежат на дне, никем не потревоженные. И он также хочет.. Быть никем не потревоженым...       — Я пока что не голоден... И... Мне пора...       Выйдя за дверь, улыбка, что была натянута, словно чужая кожа на другую оболочку, исчезла, словно там её и не было вовсе. Взгляд потух и вся боль, что была на несколько минут приглушена, вновь вернулась, удобно усаживаясь в кресло его сознания.

***

            Чимин стоял и смотрел в окно, как синхронно две метлы метут давно опавшие листья. Тёплая осень давно простилась и ей на смену пришли холодные дожди, свинцовые облака, что так низко наклонились над землёй, придавливая всё своей тёмной аурой. Ветер рвёт кроны невысоких деревьев и клонит их к земле, пока два дворника, смеясь, бегут ему навстречу, подпрыгивая и проверяя кто же из них сильнее. Взрослые люди, а всё туда же. Веселье-то никто не отменял. А почему бы и нет?       Потоками ветра листья летят и плашмя бьются в окно, замирая на них чёрными кляксами. Дождь полосует по окнам, смывая всю пыль, накопившуюся за короткое время.       Пытливые глаза переводят взгляд под навес, где сидит, сжавшись в комок, маленький пёс. И душа внезапно заболела, представив, что у него нет хозяина. Волнение охватывает юнное сердце, при виде несчастного животного и уже через минуту глаза над белой маской улыбаются, растекаясь милыми лучиками вокруг, когда один из дворников, подбегая к собаке, растëгивает куртку и собака, словно по привычке, весело махая хвостом, ловко забирается внутрь, уютно устраиваясь в тёплых объятиях.        «Одна спасëнная жизнь» — проносится в его голове и он, отворачиваясь от окна, с лёгким сердцем переводит взгляд на спящего человека.       Гематома уже не вселяет ужас, как прежде и он теперь находит этого мужчину привлекательным.       Медленно перебирается глазами, словно щупальцами, останавливаясь на каждом сантиметре, пытаясь отыскать на незнакомом лице только ему знакомые черты.       Умиротворëнное лицо спокойно, пухлые губы расположились под маленьким, немного вздëрнутым носом. Заострëнный подбородок красиво гармонирует с высоким лбом и и всё-таки не находит...       Не находит крупный нос. Не находит милую родинку под губой и точëные скулы. Его руки красивые, ухоженные, без обычных кровавых царапин, таких милых сердцу.       Он глубоко вздыхает и отворачивается, пытаясь включить в себе будущего врача терапевта, внимательно рассматривая пустеющую бутылку с физраствором. Потом поднимает глаза и всматривается в показания и переводит взгляд на планшетку, висящую на изножье койки.       Все его движения медленные но такие плавные, будто он не больного проверяет, а на сцене порхает, в медленном танце кружась, эмоциям отдавая своё тело и разум.       Чимин посмотрел на свои часы и записал время в историю. Потом для чего-то поправил несуществующие заломы на одеяле и ещё раз окинув взглядом пациента, тихо, почти на носочках, вышел из палаты.       ...Улыбка разошлась на красивых губах и глаза открылись, глядя на закрытую дверь. Глубоко вздохнув, Хосок аккуратно перевернулся на бок, насколько ему позволял гипс и немного поморщился, когда спина, атрофирована от лежания, ныла и требовала размяться. Уютно улечься получилось не с первого раза и только намучавшись, с перерывами, он лёг и закрыв глаза представил ту, которая улыбалась в поцелуй и дрожала как на первом свидании...       Ещё слабый организм в сладкой истоме от лекарства, погружался в сон, изо всех сил стараясь не потерять её образ, что так манил к себе и душу грел. И только одна ложка дёгтя мешала. Знает ли она..?       Ординаторская опустела.       Хмурое небо делало её ещё темнее и только свет от компьютера освещал часть стены, аккуратно расползаясь по углам, проганяя всех чудовищ прочь.       Чимин долго смотрел на подушку и проиграл в неравном бою, когда только сев на диван, положил на неё свою маленькую ладонь и не заметил, как сладко уснул, под едва слышимый звук компрессора и равномерное капанье с крыш.       И совсем не ощущал, когда чужая рука нежно убирала волосы со лба и заправляла прядки за маленькое ушко. И не знал мальчик, как чужие губы хотели коснуться его, таких сухих и пухлых, как пальцы взрослого человека нежно трогали щёчки, и глаза рассматривали вблизи такие милые черты, пока он спал. И замирал педиатр, как тень, сидя изваянием на полу, перед маленьким пареньком, когда тот тихо вздыхал и плямкал губами, переворачиваясь на другой бок, оказывая себе медвежью услугу.       Мужчина заставлял себя отвернуться, оковывал себя цепями, сжимал пальцы в кулаки, не разрешая себе нарушить его сон, только бы не коснуться этого тела, что так красиво возлежало перед взором, задрав больничную одежду, оголяя молочную кожу на спине. ***       — Молодой человек! Я не думаю, что это правильное решение — пить пиво на пороге нашего университета! — до омерзительного писклявый голос прокричал почти над его ухом, волной растекаясь по мозгам, добавляя и без того головной боли, — Я к Вам обращаюсь, молодой человек! — последнюю фразу он произносит с издëвкой, расстягивая каждую букву и отчётливо слышится этот диссонанс между самой фразой и тем, как её выдали, — Или Вы не согласны с моим мнением?       Брюнет, сидя на первой ступеньке, подложив под себя рюкзак, холодно всё-таки, спокойно допил пиво, на последних глотках сжимая в руке тонкую жестяную банку, также неспешно поднялся и бросил её в мусорную урну, специально не добрасывая её до цели, просто нутром чувствуя, как собрался маленький человек изнутри, готовя себя к прыжку, в мыслях уже разрывая недоноска, что возомнил о себе не Бог весть что.       Чонгук демонстративно повернулся к завхозу, конечно, с лёгкостью узнавая его голос, поклонился ему слишком низко и подняв с земли свой рюкзак, закидывая его на плечи, бросив через себя, с улыбкой посмотрел на маленького мужчину, у которого глаза, через толстые линзы очков, выглядели до отвращения смешно, с улыбкой гиены спросил:       — А плечи у Вас не болят, уважаемый? — и подойдя к нему всего-лишь на метр, с удовольствием отметил, как тот сжался, готовясь бежать.       Но!       Гордость не позволит! И этот ублюдок не посмеет! Они нá людях! Хотя, завхоз, не кривя душой, принял бы на себя удар, возможно потом жалея, зализывая раны, но, только ради того, чтобы все увидели, какое этот Чон, чудовище.       — Отчего они должны у меня болеть? — не понял вопроса он, глубоко в душе, надеясь на юношескую глупость.       Он хмыкнул, вскидывая голову, поправляя огромные очки, что неизменно сползали вниз из-за тяжести роговой оправы и с ожиданием посмотрел нахалу в глаза, с удовольствием отмечая, как постепенно собираются зрители, почуяв, пусть и не драку, но хотя бы словесную битву. Он не один.. Его спасут... Так ведь??       — От того должны болеть, что я на них хуй свой положил, немалых размеров, между прочим...— и улыбнулся ему так, что тому стало страшно, но лишь на секунду он показал его, свой липкий страх, что расползался по спине, как щупальца огромного осьминога.       Впитывая в себя его слова, смысл которых доходил до него в ужасающих масштабах, вселял в завхоза лютую ненависть и он сжимал свои тонкие кулачки, в разгорячëнном могзу пытаясь найти хоть что-то, чем бы он мог ударить побольнее, ведь его слово должно быть последним!       А он постарается! Он из кожи вон вылезет, но постарается!       — Да что ты себе позволяешь, ублюдок? — прошипел он своим змеиным голосом, когда заметил, как к воротам подъезжает машина преподавателя японского языка и сзади себя услышал голос самого декана.       Страх отступал и на его место приходила бесшабашность, кровь вскипала и месть, окрылëнная яростью, расправляла свои жалкие крылышки, готовясь к бою.       — Что здесь происходит? — низкий голос декана громом раздался на территории и все повернули головы, а кто-то даже недовольно промычал понимая, что представление закончено.       — А вот, господин Ким, полюбуйтесь… — и завхоз, сложив руки перед грудью, оглянулся на него и хмыкнув снова взглянул на Чона, надеясь на взбучку от самого главного, — Совсем распоясались! Ни стыда ни совести!       — Всем разойтись! — рявкнул Ким, прежде всего разочаровывая самого завхоза, а только потом толпу, что так и не узрела шоу.       — Как… Но… Я же...Он... — пытаясь остановить высокую фигуру декана он пальцем тыкал в Чона, и со злостью глядя в довольное лицо брюнета.. ***             Автобус подъехал и передним колесом размазал остатки лужи на остановке. Тяжёлое утро не предвещало ничего нового и он вышел из автобуса, глядя на шпиль универа через соседние крыши. Идти туда не хотелось, как никогда.       В животе собирался комок какого-то неприятного волнения. Голова болела и всё, что хотелось ему, это вернуться домой, укутаться в одеяле, спрятаться от всего мира и отключить тяжёлую голову от всего и выспаться.       Простояв так несколько минут и не предприняв попыток вернуться и сделать то, чего так хочется, он вдохнул глубоко, принимая новый день, как наказание и поплëлся по дороге, обгоняемый проворными студентами.       — Шевели булками, Ким! — крикнула парочка парней и Тэхён почувствовал сильный удар по рюкзаку.       Сил отвечать не было совсем и он только посмотрел вслед им и даже позавидовал, что вот они могут так, а он нет.       Дойдя до ворот он первым делом увидел толпу, что собралась на ступеньках, а после перед ним проехала машина, окатив водой из лужи.       — Да что б тебя... — пробурчал он недовольно, струшивая с ботинка воду и глядя на большое мокрое пятно на джинсах.       Из припарковавшейся машины выскочила парочка ребят и с окриками,       «Давай быстрее, там туса!», побежали к ступеням, в надежде, с самого утра зарядиться драйвом и перетирать новости до конца учебного дня.       И только сейчас Тэхён понял, что там что-то происходит. На ступени стекала масса зевак, понаблюдать за чем-то интересным. И он, влекомый общим настроением, потянул себя туда же. Пытаясь протиснуться в центр он подпрыгивал и обходил толпу, когда услышал голос ректора.       — Всем разойтись! — по толпе пронëсся недовольный гул и только сейчас он смог рассмотреть «главных героев».       Чонгук стоял напротив низкого мужчины и между ними искры летали. Его кулаки огромными молотами свисали из-под манжетов куртки и вся его стойка вопила о том, что лучше не стоит связываться с таким, агрессивно настроенным, парнем.       А маленький завхоз смотрел на него, собирая всю свою ненависть в один огромный сгусток и Тэхён отчётливо видел, как дрожало его лицо и сверкали глаза за толстыми линзами.       И сердце забилось сумасшедшим ритмом, отстукивая только ему известный марш, стоило только рассмотреть огромную спину, что подобно стене высилась над всеми.       Дыхание спирало и хотелось убежать и, мучая себя, прокручивать в воспалëнном мозгу его фигуру. Стыдно? Да...       Но у него не получалось не думать и он только и смотрел на эти длинные и ровные ноги, на подтянутые ягодицы и широкую спину, что так и хотелось тронуть пальцами, почувствовать волну мышц, что пробежала бы под его пальцами.       Тэхён отводил глаза, чтобы не утонуть в его образе и в этот самый момент он почувствовал чьи-то нежные руки на своих плечах.       — Не стой здесь... Это опасно...— голос учителя Сокджина вселил в него немалую силу и он, проморгавшись от наваждения, расслабился, громко выдыхая, ловя себя на том, что и не дышал вовсе.       А тем временем, сам учитель, тактично оттянув Тэхёна от толпы, прошёл внутрь, где без кулаков и драк уже происходило что-то страшное и, взглянув в глаза декана, получив одобрение, осмотрел толпу и мягко обратился ко всем.       — Так... Всем спасибо... Все расходимся...— он оглядел ещё раз и закивал головой, когда молодые парни и девушки недовольно стали уходить, разочарованные, что так и не получили дозу адреналина.       Ступени постепенно пустели и только заядлые зеваки не хотели покидать улицу, несмотря даже на холодную погоду. В воздухе всё ещё чувствовалось напряжение.       Завхоз не спускал с Чонгука взгляд и не мог так просто уйти. Его слово должно быть последним.       — И не забудь пойти пожаловаться папочке! — с ядовитой улыбкой, он, через плечо посмотрел на Чонгука, который только достал сигарету из кармана.       Чиркнув зажигалкой, он прикурил и пламя отразилось в его чёрных глазах, подобно вулкану.       Желваки заиграли на скулах и мужчина отчётливо понимал, что задел за самую болючую струну. Радость взыграла и он, чтобы полностью насладиться его яростью, впитывая в себя всю её, до последней капли, улыбнулся, скорбно сложив руки на животе и склонив голову вбок, подобно мученику.       — Ах, да... Я ж совсем забыл… Твой папочка... — он цыкнул несколько раз языком и покачал головой, — Он настолько сильно устал от своего несносного сыночка, что даже сбежал от него в больницу... Притворяясь, что его сбила машина. Ах, какая досада, — и с огромным удовольствием отметил про себя, что именно из его уст все услышали эту новость.       Гул прошёлся по толпе, передавая из уст в уста новую шокирующую весть, что всеми любимый «англичанин» сбит машиной.       Новая медалька очередной подлости незаметно приземлилась на потëртый лацкан пиджака и он даже спустил вниз глаза, мысленно её представляя и протирая новенькое украшение краешком манжета.       После его слов и шушуканий толпы, кажется, стало ещё тише и только за воротами слышались проезжающие машины и далёкие голоса, не вовлечëнные в этот монолог.       Студенты, словно почуяли запах крови, как жадные до чужой боли звери, и безумно радые, что шоу продолжается, вернулись на свои позиции, чтобы уже в следующую секунду девчонки завижали, когда Чонгук, не совладав с эмоциями, и на всю радость и восторг завхоза, с матюгами и кулаками, бросился на щюплого мужичонку, который так и ждал своей Минуты Славы.       И как же велико́ было его разочарование, когда он так и не почувствовал на своём теле его кулаки, а только лишь зажмурившись, слушал животный рык, похожий на волчий.       С двух сторон Чонгука крепко держали два Кима. Сам декан и «япончик». Откуда такая скорость у двоих олдов? Они, словно тисками, сжали сильное тело, пытаясь удержать на месте.       А Тэхён только смотрел на Чонгука. На его по-настоящему звериный оскал, слушал его рычание и понимал, что ещё секунда и он от страха потеряет самообладание.       Одно только ему было непонятно. Страх за кого? Он огромными глазами смотрел, как два взрослых мужика, едва могут удержать рвущегося парня в драку, не давая ему возможность совершить глупость, о которой он может потом пожалеть.       Он смотрел на «япончика», у которого пот на лбу выступил и сам он почти повис на огромных руках, пытаясь удержать мощное тело, что-то ему говоря на ухо, но по-видимому, тщетно.       Он видел искажëнное от перенапряжения лицо декана, его сведëнные брови и крепкие руки, что упëрлись в грудь молодого парня.       И видел, как Чон смотрел на завхоза, который просто наблюдал и едва улыбался, приподняв уголки тонких губ и его глаза... Жуткие и ужасные глаза, которые за толстыми линзами выглядели ещё опаснее, что словно наслаждались чужой болью, упиваясь ею, поглощая в себя весь негатив, что исходил из Чонгука.        От страшной картины перед глазами дрожали и руки и ноги. Во рту пересохло от страха и липкий пот скатился по позвоночнику, словно тёплая и мерзкая змея.       Толпа студентов, с открытыми ртами, смотрели на молчаливую войну и жались к стена́м, боясь пошевелиться и попасть под горячую руку. И только Тэхён рвался туда, совсем не понимая опасности, оказаться в самом центре шторма.       Он с ужасом наблюдал, как никто, кроме Кимов, не делает ничего! Никто не собирается помочь, а только ждут исхода этого спектакля.       Он дрожал изнутри так сильно, ужас пробирал его от макушки до самого копчика, адреналин бесился и рвался наружу, и он не уловил тот момент, когда ноги сами двинулись туда, в самую гущу событий и на периферии он услышал чей-то громкий «о-о-ох», и такой далёкий голос «япончика», предупреждающий того не делать глупостей!       Но всё уже наверное сделано. Сделано его подсознанием, что так ясно обрисовало картинку его действий.       Ещё до того, как ему подойти максимально близко и заглянуть в чёрные глаза.       Ещё до того, как тонкие руки коснутся чужого лица, чувствуя лёгкую небритость и тот последний момент, когда можно было просто передумать. Отступить... Уйти в тень и спрятаться...       Последнее, что он помнил – это голоса с окриками «Не-е-ет!» и губы слились с губами...       Перед всей толпой...       Перед всеми студентами...       Перед деканом и Сокджином...       Где-то далеко, словно через стену водопада, он слышит протяжное «о-о-о-о-ох», и даже отдалëнный звук фотоаппарата, и далёкие, словно выстрелы, одиночные аплодисменты…       И плевать он на всё это хотел...       Пусть говорят...       Пусть видят...       И пусть он врёт сам себе, напоминая в своём мозгу, что это всего-лишь психологический приём, отвлечь человека от его действия...       Он явно чувствовал сухие губы, слегка потрескавшиеся, с крошечными пиками по эпидермису, он чувствовал, как они расслабляются и первое, лёгкое движение губ ему навстречу.       Такой лёгкий, едва заметный выдох и резкий вдох, и кажется стон... Настолько тихий, что кажется и не было его вовсе.       Губы напротив осмелели и Тэхён почувствовал его язык. Может быть совсем чуть-чуть, а может быть это было его воображение, но жар прошёл по губам его, выбивая из него дух.       Он понимал, что поступает абсолютно безрассудно, продолжая своим языком ласкать чужой рот, отводя его от проблем, подальше...       И признаётся себе, что теперь ему прохода не дадут, но это всё потом...       Ему сейчас важно, чтобы тот, кто пялится на него, в двух-трёх сантиметрах от его лица, приходит в себя и его брови сходятся на переносице, полностью переключаясь на другое.       И пусть всего-лишь в полуметре от них, два взрослых мужика смотрят на него, как на диковинку, один из которых ему почему-то важен, только это сложно объяснить словами, это где-то на ментальном уровне и, даже понимание того, что его могут исключить, не пугает его.       Тэхён прикрывает глаза...       Не от того, что ему хорошо, а чтобы просто не видеть презрения со стороны.       Враньё!!       Ему хорошо!!       И в теле током бьёт, разнося импульсы в конечности.       Прикрывает глаза, чтобы не видеть, как брови хмурятся и глаза распахиваются у тех, кто рядом стоит.       И абсолютная тишина... Это то, что действительно он отчётливо слышит. Или не слышит.       Не слышит ни единого звука. И пусть комар пролетит мимо и его услышат все, кто сейчас здесь стоит, а стоит здесь сейчас, ой как, много людей...       И понимает он, что теперь можно забыть о спокойствии, он теперь тема номер один.       И происходит то, что должно произойти. С громким чмоком, прозвучавшим, словно выстрел в тишине, он отстраняется от него и переводит взгляд на его глаза, на его длинные ресницы, которые порхают, как мотыльки у свечи, опьянëнные и шальные, и самое важное, что он понимает, что он больше не скован в тисках сильных рук.       И в драку лезть — не полезет. И миссия его выполнена и сил не остаётся... Он просто отступает в сторону, а потом ещё на шаг и ещё.       И уходит, медленно, не глядя никому в глаза, смелости не хватит... И только тишина ему попутчик, и шаги, словно не его…       А ноги деревянные и непослушные, но следуют по привычке своей. И только сейчас он понимает, что наделал, непрошенные слёзы с глаз смахивая. И затылок сгорит наверное, сколько пар глаз пялится сейчас на худенькую фигурку в великоватой одежде.       По коридору начинается движение, и первое, что он слышит за своей спиной, прежде чем завернуть за угол, это протяжный свист. И выдохи студентов, которые теперь ни за что не забудут, что только сейчас было.       В глазах темнеет, в ушах свист нарастает. Но не тот, что в коридоре. Как раз его-то он и не слышит. Тот, что идёт изнутри.       Тупая боль бьёт по́ сердцу, отбирая дыхание. Пелена слёз выжигает солью глаза. Руки сами упираются в стену, ощущая в ней опору, сил в ногах нет и последнее, что он понимает — это быстрые шаги и высокое пятно, приближающееся к нему.       Чьи-то руки подхватывают его в тот момент, когда он почти касается пола и со стоном выдыхая, хватается пальцами за грубую ткань пальто, вдыхая знакомый аромат.       И такой далёкий голос, словно через толщу воды произносимый и непонятно кому адресованный.       — Мальчик мой родной…       И темнота... Такая нужная и расслабляющая. ***         — ...... я не знаю просто что со мной. Несколько тарелок разбила, представляешь. Какая-то вся такая... Размазня... Ты знаешь, — Сора повернулась к подруге и, склонив голову набок, смотрела на её красивый профиль.        Грива из волос аккуратно собрана в ракушку и только несколько прядей выбились из заколки, что плотно держала всю конструкцию, грозясь сломаться от одного неверного движения.       — Ты меня даже не слушаешь...— она отвернулась, чувствуя укол обиды и тут же отгоняя его от себя, немного краснея.       Она ведь терпит ..       Терпит её и молчит...       И понимает...       Глубоко вдохнув, Сора возвращается в свой скучный виртуальный мир, поглощая глазами надоедливые цифры, которые, как назло, не хотели собирается в одно целое.       Она снова обернулась и посмотрела на подругу, что так и сидела на своём месте, не сдвинувшись ни на сантиметр.       — Э-эй... Ау...Ты здесь? Приём...— в шутливой форме она пыталась достучаться до подруги, но та изваянием сидела и только брови её жили своей жизнью...       — Ну ты чего… — она подошла к ней со спины, нежно положив руки на плечи и только сейчас Хёна вздрогнула, как от удара током.       — Господи... Ты напугала меня...— тихо пробурчала та, сама того не желая произнесла фразу немного резче, чем ей хотелось, — Ради Бога... Прости... Я что-то не в духе... Наверное что-то съела...       — М-м-м... А что я говорила тебе?.. Не покупай всякие гадости в супермаркетах и не ешь находу. А ты: метаболизм... метаболизм... — она ласково перекривила подругу и снова обняла со спины.       Потом легонько чмокнула в висок и села на свой стул, ловко разворачиваясь на нём, как заправская актриса и бросив взгляд на опостылевший экран, вздохнула и снова обратилась к подруге, не поворачивая головы.        — Всё оно хорошо, когда... — и повернула голову, когда услышала стук каблуков, убегающих в уборную.       Сора посмотрела ей вслед и вернув взгляд в белый экран компьютера не увидела там ничего, кроме перепуганных глаз подруги.       Она стояла в кабинке и смотрела в стену, пытаясь удержать слёзы.       — Этого не может быть! — вопило её сознание и в голове стояла картинка, как Сокджин, тот самый, лучший муж и друг в мире, выходил из детского отдела, сопровождаемый красивой девушкой.       Мысль о том, что он изменяет своей подруге не давала ей спокойно дышать. Боль за неё разрывала её изнутри и она готова была вцепиться в его глаза. Зачем он туда ходил? Туда ходят за игрушками и одеждой! Для детей!! А он? Он тоже?       Недавние события диафильмами проскальзывают у неё в голове, некоторые из них прочно застревают там и заезженой пластинкой крутятся на одном месте, проигрывая всего-лишь несколько секунд, перескакивая на одном и том же месте, искажает звук и картинку, как в неприятном фильме ужасов.       Только не хватает воя волка и жуткий окрик совы. Да травы по пояс, что так и норовит опоясать тебя жуткими стеблями и утащить в небытие.       Мозг подкидывает живые кадры, где он разговаривал с женщиной своего же возраста и юные девушки смотрели на них, пока сам он краснел как мальчишка.       Хотелось крикнуть на себя, хотелось не накручивать себя, но не получалось и даже здравый смысл тихонько закрыл за собой двери.       Сознание боролось с ложью и старалось вытравить её, ложь, оттуда, не дать отравить себя ложной красотой и слабостью, чтобы после не почувствовать жуткий дëготь на языке.       Только не действовать сгоряча... Ну мало ли, что он там делал? Может быть по работе? Господи...       Он взрослых людей учит...       А тут для малышей всё...       Но неприятные картинки всё-таки проносятся в её горячей голове, как непрошенные гости. А что если?.. Господи, только не это... Но... А если?       Ведь в жизни всё может быть. Она вспоминает, сколько раз ей Сора говорила, что опять они говорили о детях. И тема тонким лезвием полосует по телу, принося мерзкий ужас от мыслей, которые уже беснуются на подходе, ломясь наперегонки в двери её сознания.       А что если... Ну мало ли в жизни подводных камней? Были вместе и нет... У каждого другая семья... Дети... Нет! Нет!! Нет!!!       Он не поступит с ней так, чтобы за её спиной. А черти в омуте так и мутят... так и мутят... Неужели???       Неужели у него появился кто-то?       Самый страшный вопрос появился на горизонте и от него Хёна почти пополам согнулась, боясь представить, что будет с подругой...       И внезапно поставила себя на её место. Она бы не пережила... Не смогла бы переступить через измену. Такую подлую... Низкую...       И боль змеёй противной вокруг души обвилась, пасть свою мерзкую раскрывая и языком пробуя на вкус страх, что сидит рядышком и с углом пытается слиться.       Дверь тихонько открылась и Хёна, прислушавшись, быстро вытерла слёзы и нажала сливной бачок, громко при этом откашливаясь.       — Хёна… — тишина...       И только звук воды, что поступает в бачок журчит так глупо в тишине, отскакивая от стен, эхо создавая,       — Хёна...       — Иду... — слышит голос подруги и смотрит вверх, не позволяет новым слезам вырваться. Заставляет себя улыбнуться, да только оскал получается.       Затыкает рот ладонью, и сильно жмурится, пытаясь не потечь лицом перед подругой и несколько раз глубоко вдохнув, щелкает шпингалетом, открывает двери и видит перед собой её.       Почти сестра, настолько близкая. До сумасшествия красивая, словно проклята высшими силами. Глаза распахнуты и забота в них со всех щелей.       Глазами пытается найти проблему и себе забрать, только бы ей было не так больно. Ей ведь отчего-то больно? Сердцем чувствует...       — Ты чего? — и в объятиях своих укрывает, словно мать своего птенчика кутает.       По волосам пушистым гладит и к себе прижимает. И так бы и стоять, боль друг у дружки забирая.       — Что случилось? — голос такой нежный, любовью пропитанный и лаской, — Ты поплачь, если хочешь. Нам ведь, девочкам, можно, знаешь…       И так аккуратно отодвигает её от себя и в глаза смотрит. Все черточки на лице знает и родинки. Молодые морщинки, что только о мудрости говорят, считает. И слёзы с ясных глаз высушить старается. И знает ведь, что не полезет с наглыми распросами, а только для поддержания разговора шёпотом спросит:        — Что случилось?       Господи... Ну почему она такая? Почему не другая? Почему не полезет в душу? Почему не расковыряет распросами до кровоподтëков? Почему не выведет на чистую воду и не доведёт до белого каления, чтобы легче было гадости в лицо выплеснуть?       А она просто стоит рядом и ждёт, когда дыхание в норму придёт и просто без слов причёску поправит и в глаза посмотрит через отражение зеркал.       А потом улыбкой своей мягкой к жизни вернёт и всё-таки останется корректной.       И это наверное и есть её карма.       Вот ты такая слишком хорошая, да? Ну тогда вот тебе и немного драйва, чтобы жизнь малиной не казалась. Хотела ведь, чтобы любимый был счастлив?? Пусть и не с ней.       Получите — распишитесь!       А мысли-то хорошие в голову никогда не лезут, когда на душе только горечь. И сама себя пугается, когда всего-лишь лишь на секунду видит картинку, где стоит она одна возле красивого камня цвета изумруда и смотрит на вечно застывшую улыбку, а потом и он, кто виноват в том, что не удержал её, что отпустил, подходит и никого не замечает вокруг себя...       Словно зомби падает на колени перед памятью о ней и плачет... Горько плачет, слёз больше не стесняясь...       И до конца своих дней будет ей в поклон носить цветы любимые... Огромные герберы с подсолнухами. Ровно семь букетов покроют цвет изумруда и сам ляжет рядом, не выдержав разлуки...       От страшной картины, словно от наваждения, голос вызволит её мелодичный и посмотрит она в эти озёра, и поклянётся, что в могилу тайну унесёт.       — А давай напьëмся, а? Давай? — с улыбкой через слёзы смотрит, — Я ты и они... — зная их, уже и представить страшно, что мужья скажут. Как в глаза смотреть будут...       Хёна согласно кивает и пряча глубоко печаль-тоску, выходят они вдвоём, рука об руку, чтобы уже этим вечером сходить с ума, танцуя на столе в маленькой гостиной, под биты популярной музыки и визжать во всю глотку, переходя в крик. Кричать, чтобы боль ушла, кричать, чтобы легче стало.       А вечером, затерявшись где-то на парковке в неудобной машине по найму с непривычным запахом, отдаваться мужу как последняя женщина... Как последний раз... Кричать от оргазма ему на ухо, крепко прижимая к себе, пока он мнëт полную грудь и врывается в узкое тело, насаживая на свою толстую плоть. Сливаться с ним воедино и шептать слова любви пьяными губами.        А потом набросится на него в квартире, как рысь, разрывая рубашку, не давая возможность раздеться, сходить с ума на кровати, под сильным телом и принимая его в себя без остатка, с последним криком закопаться под него и терясь во времени и пространстве, засыпать на его плече, убаюканая его рукой, что так нежно и долго заправляла локоны волос за маленькое ушко и водил длинными пальцами по спине, не успевая пересчитать все мурашки.             Тэхён смотрит на него, воруя его движения, запоминая до мельчайших деталей.       Смотрит, боясь моргнуть и потерять его во взмахе своих ресниц...       Склонив голову любуется им, пока он по привычке достаёт из кармана сигарету, прикуривая, и пока горит огонь видеть в зрачках его демонов, что исполняют только им ведомый ритуал...       Губы смыкаются, когда он очень медленно подносит сигарету ко рту, окунает фильтр меж красивых, почти кукольных уст и втягивает щёки, затягиваясь горьким дымом.       Первый дым сизым облаком покидает этот красивый рот, обволакивая брюнета, пока он куда-то вдаль смотрит. А на выдохе слегка приподнимает голову, пальцами одновременно заправляя волнистый локон за ухо, демонстрируя три родинки, что так красиво расположились у виска. Такое красивое лицо...       Такое спокойное, словно перед софитами стоит, готовится, демонстрируя свою красоту для жадного зрителя... А глаза опускаются и печаль тенью проходит по его лицу и так больно становится, будто принял на себя его груз. Внимание переключается и он слышит звук, исходящий ниоткуда, напоминающий удар бубна, словно кто-то над ним ритуал проводит.       Мурашки по коже бегут, сходясь в одном месте, на затылке и страх тяжёлым камнем собирается в животе...        Лишнее движение боль приносит, словно руки и ноги не его вовсе. Дрожь по телу проходит и окоченение сменяется на горячую боль, приносящую невыносимую пытку. Кажется, что кровь заново устремляется по сосудам, разрывая их томительно и медленно, словно удовольствие получая. И пальцем больно пошевелить и растревожить страшно этот и потоки лавы, что так медленно возвращают конечности к жизни... Люди... Так много людей... Они словно волна, проходят мимо него, мелькая одинаковыми лицами... Они проходят... Они уходят... Они растворяются... Он не понимает... Не понимает, почему никто его не касается, словно его нет... Словно он дымка... Только краем глаза он видит лица людей. А ему, несмотря на жуткий страх, хочется встретиться глазами... Он оборачивается, заглядывает людям в лица, пытаясь угадать их эмоции, их настроения. Они пугают его, они пялятся... Все глаза, словно инфракрасные излучения попадают прямо к кристалик, огнём обжигая... Ему хочется вернуть взгляд в ответ, но стоит только сцепиться глазами, как лица меняются, превращаясь в ужасные, обожжëнные пятна, от которых разит и убежать хочется. Его грубо толкают и он, падая, больно бьётся коленями, а руками хватает пыль, впиваясь пальцами в рыхлую почву, что пропахла жжëными следами миллионов ног, что проходят свой путь, стирая обувь в труху, а ноги в кровь... Отчего-то больно становится, когда понимает, что остался один… Один, под палящим солнцем. Все образы исчезли и на смену им, появляется тонкий женский силуэт, идущий ему навстречу, словно дымкой окружëн, будто он и есть мираж в пустыне. Силуэт замедляется и он отчётливо видит чёрные волосы, что водопадом льются с плеч, прикрывая тело. Он всматривается, прищуриваясь и понимает, что это его мама... Господи... Как же она красива... Только слишком молодая, но такая же удивительная. Она тянет к нему руки и останавливается, оглядывая своё творение с любовью... В глазах печаль застыла, а на лице улыбка, будто бы извиняется она за что-то... И делает он к ней первые несмелые шаги и руки свои тянет... Только руки не его. Это руки ребёнка. Он поворачивает к себе ладони и смотрит на пухлые и нежные ладошки, ничего не понимая. Но ему не страшно вовсе. В ней он видит спасение своё и поднимается, чтобы снова упасть во весь свой рост. Хочет выругаться из-за своей нерасторопности, но вместо голоса и слов из него выходит только плач... Он хватается за горло, боясь снова услышать эти звуки, такие чуждые ему.       — Смотри на меня...Смотри только на меня, малыш... — шепчет она ему тихо и уверенно и садится на корточки, с любовью смотрит и улыбается, как когда-то, давным-давно... — Ну же... Давай, малыш… Ты сможешь... — тихо говорит она ему и понимает Тэхён, что к нему она обращается и спешит он, поднимается. Ручками упирается в землю и, кряхтя, выпрямляется, с трудом удерживая равновесие. А мама смотрит и протягивает к нему руки. Маленькими ножками, делает первые самостоятельные и такие неуверенные шаги. Спешит и падает, снова встаёт, сдерживает слёзы, что так и просятся наружу, и с непониманием смотрит на свои маленькие руки, вымазанные в пыли. — Ещё совсем немного, малыш... Давай... Давай, медвежонок... Я жду тебя, Бао-Бао... — он издаёт звук, совсем не похожий на его голос.       Но чувства теперь совсем другие. Не страшно... И спешит он вперёд, бросая позади себя волнение и страх. Шаг... Ещё один... Ещё... Мамины руки поднимают его над головой и он смеётся. Слышит свой голос и принимает его. Звонко так смеётся, что от радости мама плачет и прижимает к себе ребёнка.       — Ты у меня самый лучший, слышишь, Тэ-Тэ? — Джису смотрит в его глаза, растворяясь в них, пока он молчит, и видит себя маленького в отражении её зрачков…       Маленькие пальчики трогают волны волос и он зарывается в них лицом, вдыхая лучший запах в своём маленьком мире.       — Никогда не сдавайся и живи полной жизнью, слышишь?       Тэхён маленькими ручками обнимает маму и носиком тычется в шею туда, где жилка бьётся.       — Мама... — шепчет Тэхён и почему-то плакать хочется.       — И ничего не бойся, малыш, слышишь меня? — голос неожиданно звучит строже и страх пробирается в маленькое сердечко и так и сжимает его...       — Мама… — маленький мальчик, чувствуя переживания, куксится и первые жгучие слёзы наполняют ясные карамельные глаза...       — Пожалуйста... Пожалуйста не волнуйся...Так должно быть... — она смотрит на него через слёзы, что стекают по бледным щекам, разрезая лицо на страшные ломаные линии.       — Мама… — голос его меняется. Он ломается, словно гнëтом бремени прижат.       — Не бойся... Ты не один... Ты теперь не один... Он рядом...— она отпускает его со своих рук и сама кутается в нём, как в лучшем пледе.       — Кто рядом? Мама о чём ты... О ком ты говоришь? — голос... Это его голос. Он и рад и смертельно страшно ему.       — Ты больше не одинок, сыночек... Доверься... Просто доверься ему…       Он видит её с высоты своего роста, глядя на неё сверху вниз.       — Мама... Мне страшно... — тёмная макушка соединяется с красивыми губами.       — Прости… Прости меня… Прости сыночек...— она крепко обнимает талию сына, поднимая руки туда, к сердцу. Она чувствует его биение и улыбается и отходит.       — Куда ты? — расстояние между ними увеличивается, холодный ветер задувает под одежды, принося новую порцию страха.       — Прости… — она отступает, целуя свою ладонь и посылая воздушный поцелуй сыну.       — Ты пугаешь меня, мам...— с места сойти не получается, руки плетьми висят, налитые тяжестью... Она уходит медленно, превращаясь в незыблемую Фата Моргану...       — Мама!!!       Холодный ветер дует в лицо зловонным запахом. Этот запах обволакивает.       Образы меняются. Он снова чувствует себя маленьким мальчиком, оставленным мамой на карусели.       На старой карусели.       С каждым вращением он слышит жуткий скрип и уродливые фигуры сами бросаются ему в лицо, пугая облезлой краской и выцвевшими глазами.       Мимо него пролетает огромный клоун, с уродливым лицом, больше похожим на маску, под которым, он уверен, прячется монстр.       Глаза Чонгука проплывают в сизой дымке и он тянется к нему, чуть не выпадая с фигуры огромного коня, за круп которого он хватается в страхе.       Он сильно жмурится и кричит.                         Резкий запах нашатырного спирта врывается в мозг, и он руками машет перед собой.       Препятствие чувствует и плачет… Руки... Тёплые руки обнимают лицо, неприятно фиксируя его в одном положении.       — Тэхён... Тэхён… Очнись...       Голос далёкий, как из-под слоя ваты. Потом шёпот и снова он слышит своё имя. И, терзаемый любопытством, открывает глаза, сталкиваясь с мягкими глазами напротив, словно глядя в отражение. Рукой проводит перед собой, смахивая наваждение и… Касается тёплого лица. Пытливые глаза смотрят нежно и взволновано. А потом и голос прорывается через тишину, врываясь в барабанные перепонки громом.       — Тэхён… Ты так напугал меня…       Такая близость его пугает и наваждение волной смывает, словно его и не было.       — Что...— он сглатывает тугую слюну, всё ещё морщясь от жуткого запаха нашатыря и видит перед собой стакан воды.       Выпивает его не глядя и только сейчас ясно понимает, что он в кабинете декана на маленьком диване лежит. Кожа заскрипела, когда он попытался встать, но сильные руки остановили его.       — Не вставай...Полежи... — тихий голос Джина звучал обеспокоенно и Тэхён послушно лёг, оглядываясь.       У окна стоял декан и тихо говорил по телефону. Потом повернул голову в сторону стены и наткнувшись взглядом на мальчика, сразу перевёл вопросительный взгляд на коллегу. Сокджин кивнул ему и улыбнулся уголками губ. Потом старший снова перевёл взгляд и заметно выдохнул.       Тэхён сильно зажмурился, когда события, будто бисер, нанизаный на цепочку, стали возвращаться в его сознание, принося с собой трепет и волнение. А иногда и жар в животе. Он отвернулся к стене, вспоминая последние минуты. Яркий румянец покрыл его щёки, захватив и кончики ушей и наверное волос. Подтянул под себя ноги и обнял коленки руками.       — «Маленький… Совсем ещё ребёнок...» — пронеслось в мыслях Джина и он едва коснулся его спины, когда увидел, как даже от такого касания, тот свернулся ещё больше, кутаясь в кокон собственной безопасности, — Тэ... Всё хорошо, Тэ...       Только эти слова никак не укладывались в голове нужным смыслом. Почему-то ему показалось, что это слово «хорошо» он будет только слышать, но не чувствовать…       Тэхён неожиданно быстро развернулся на диване, тем самым напугав Джина, глядя на мужчину и не видя его особо. Он огромными глазами смотрел как-будто сквозь него а в глазах рождался страх.       — Мне домой надо…       — Хочешь... Я отвезу...       — Нет... Я сам...             Домой он бежал быстро, как никогда. Не помогало ничто. Ветер распахивал его куртку, врывался в глотку холодным вихрем, забирая вдох, кашлял и вытирал слёзы, что помимо воли текли по щекам. Губы отчего-то тряслись, а ноги казалось, на месте стояли.       Каждый шаг приносил боль и думал он, что только отдаляется от дома. Заветный поворот замаячил и душа встрепенулась, чем-то сильно потревожена. Ещё совсем немного…        Вот только несколько шагов и он зайдёт за этот угол и увидит свой дом. Свой подьезд. Свою яблоню. Рюкзак становился тяжелее, будто кто-то с каждым его шагом накидывал туда камней и на последнем шаге он уронил его.                   Сильный хлопок белой двери с огромной красной надписью подействовал на него подобно выстрелу.       Даже птицы взлетели от страха над деревом и приземлились, громко щебеча, побеспокоенные страшным звуком.       Карета скорой помощи, включив мигалки отъехала от подъезда, а сердце его ухнуло и громко упало, разбиваясь на осколки…       Он машинально посмотрел на окно второго этажа и не увидев там никого, схватился туда, где больше не билось его собственное сердце. Окна были плотно закрыты и только Гарфилд сидел на подоконнике и жалобно мяукал, царапая грязной лапой по стеклу.       Двое соседей смотрели вслед «Скорой» и один из них повернулся и пару раз коснувшись женщину по плечу, спрятал взгляд...       И женщина, увидев мальчика, только рот рукой закрыла и увидел Тэхён в её глазах боль... Боль и слёзы... Сострадание и сочувствие... А ещё такую беспомощность, когда ты просто стоишь и смотришь и предпринять не знаешь что...       Ужас окутал его всего и не понимая себя, он из последних сил пошёл за белой машиной, которой и след простыл, только оставив на тротуаре мокрые следы и, как эхо, звук сирены.       Последние шаги он не мог сделать. Только горло выдавало крики, смешанные со стонами и рыданиями.       — Мама… — рвалось наружу.       Да только вместо этого беспомощный вой и чьи-то руки, что обнимали, крепко прижимая к себе...       Люди смотрели, как двое взрослых людей пытаются поднять с земли мальчика. Лицо его грязное от слёз, а рот перекошен в страшной гримасе. И только непонятные звуки исходят из него, переходящие в крик, от которого кровь в жилах стынет…