Оставь для меня своё сердце

                   — Вы уверены, что это здесь?       Автострада жила своей жизнью. Огромные полчища машин, словно неугомонные и трудолюбивые муравьи, носились туда-сюда, подгоняя под колёсами пыль и сухие листья и уносили в своих железных утробах людей, что вечно куда-то спешат. Спешат на работу. Спешат домой. Спешат к любимым и от них же убегая.       Водитель посмотрел в зеркало заднего вида и сразу перевёл взгляд на боковые зеркала. Спустил своё окно и протëр пальцем зеркало, собирая с него всю пыль и грязь дорог. Недовольно посмотрел на испачканные пальцы, привычно плюнул на них, и вытер походной тряпкой, что лежала в кармашке двери.       Мимо пролетали машины, объезжая такси с включëными аварийками.       — Ну здесь, так здесь, — сам себе ответил, не дождавшись от пассажира ни одного звука.       Потом снова перевёл на пассажира взгляд и, повернувшись к нему в полоборота, поправил кепку и шмышнул носом.       На заднем сидении красивый мужчина пялился в окно, бегая глазами и искреннее недоумение читалось в его взгляде.       — Где-то здесь… Но… Я не уверен… Такое всё одинаковое…— сам себе говорил тихо под нос, не поворачивая головы к водителю. Подносил пальцы ко рту и тихонечко покусывал ноготь на большом пальце.       — Если нужно, я и подождать могу… — кидает тому надежду, что не уедет и не бросит неуверенного в себе пассажира.       — А может быть не здесь… Или… Я точно не помню… — бубнел Сокджин себе под нос, хвастался за лоб и заметно потел, глядя на забор, что на несколько сотен метров протянулась вдоль трассы, — Он такой длинный…— ответил загадочный клиент и цыкнув увалился на спинку сидения, явно разочарован собой.       Посидев так с полминуты он резко открыл дверь и вышел из машины и его тут же обдало ветром, оставляя на пальто запах пыли и бензина. Какое-то время он смотрел на проезжую часть, всматриваясь в ровный асфальт, пытаясь что-то высмотреть только ему знакомое. Потом повернулся к ограде, обвитой диким виноградом, и пошёл туда, медленно ступая по пожелтевшей траве.       Подойдя ближе Сокджин осмотрел выцвевшую краску и шпили на каждом куске арматуры, что тянулись ввысь. И перевёл взгляд туда, вглубь, пытаясь увидеть. Только что увидеть? Хоть что-то… Кого-то… Разочарованный он вернулся в тёплый салон машины и посмотрел на водителя молящими глазами.       — Тут авария была… Большая… Авария… — мужчина неловко улыбается, объясняя водителю, куда нужно ехать, — Может быть там ещё есть крошки от стекла. По ним и найти можно… — и сам даже про себя немного улыбнулся, вспоминая детскую сказку.       Водитель мотнул головой и громко ухмыльнулся, не скрывая улыбки.       — Ох… Тут аварий бывает много… За день и не сосчитать. — он снова посмотрел на мужчину в зеркало заднего вида и выдохнув, снова повернулся к нему, — А искать по стеклу так и вовсе затея пустая… — он видел, как надежда, найти нужное место, таяла в глазах, — Может быть я могу помочь? Что конкретно Вы ищете?       — Я? — они встретились глазами и мужчина стушевался.       Сокджин старался подобрать правильные слова, густо при этом краснея.       — Маленькая девочка… Здесь была маленькая девочка… Я… — он повернул голову в сторону и положил руку на большой пакет, — Я подарки ей привёз… — честно говорит мужчина, а у самого щёки приобрели алый оттенок, что никак не ускользнуло от взгляда водителя.       — А где живёт эта «маленькая девочка»? — спросил его водитель и неоднозначно улыбнулся, подмигивая.       — Там…— Джин кивнул в сторону ограды и виновато опустил глаза.       А водитель только захлопал глазами и рот приоткрыл от удивления. Потом он нахмурился и помолчал некоторое время, а затем развернулся к своему рулю, скрипя кожей сидения. Положил на него руки и просто пялился в лобовое стекло, анализируя слова, которые сказал ему странный пассажир, жуя губы. И уже через несколько минут он снова развернулся к нему и прямо спросил у него, глядя тому в глаза, прищуриваясь.        — Слушай бро… А с тобой точно всё в порядке? Ты там ищешь? — он склонил голову и лукавая улыбка расплылась на лице, — Может быть тебя нужно отвезти в Lovely?       — Куда? Lovely? Что это? — явно озадаченый Джин придвинулся к водителю, переспрашивая и внимательно слушая его.       — Ну… Lovely… Девочки… Подарки… — водитель поиграл бровями и повернулся на сигнал проезжающей машины, и так смачно облизал губы.       А пассажир некоторое время просто сидел, хмурил брови и не мог понять — правильно ли они понимают друг друга.       — Что такое Lovely? — совсем по-детски переспосил он и не понял, когда водитель громко хмыкнул, пряча улыбку за сигаретой, которую уже успел прикурить от скуки.       — Это ночной клуб… — пояснил тот, устало глядя на странного мужчину, затягиваясь дымом и глядя на счётчик.       И только сейчас до Сокджина доходит, в какую нелепую ситуацию он попал. И громко так протянул гласную «о», что водитель развернулся к нему и некоторое время просто смотрел на него.       — Нет! Нет!!! Нет-нет-нет…— хлопнул себя по лбу и краснея улыбнулся, представив ту, к которой пришёл, — Маленькая девочка. Она сказала, что она из детдома… А он где-то там… — и снова кивнул на посадку, сжимая губы в тонкую полоску, понимая, насколько глупо он сейчас выглядит.       — А-а-а… — потянул водитель и посмотрел на него через плечо, — Так бы и сказал… — он выключает аварийные огни, снимается с ручника, медленно вливается в поток машин и уверенно набирает скорость, увозя странного пассажира по адресу.

***

      — Хочешь, я тебе кисель сварю? — на низком табурете сидела женщина и смотрела на бесформенную кучу одеяла.       Оттуда послышался слабый отрицательный писк. Женщин приложила руку к подбородку костя      шками пальцев. Тихо вдохнула и улыбаясь снова прошептала.       — Сегодня очень вкусные пирожки с грушовой начинкой, — попытка не пытка.       — Не-а… — доносится тихий голос из-под груды одеяла.       — А смотри, что я тебе принесла, — шёпотом сказала женщина и достала из большого кармана яркое яйцо Киндер сюрприза.       Маленькая ручка появилась из-под одеяла и смешно, несколько раз похлопав по простыни, пальчиками наткнулась на предмет, утащила угощение и снова воцарилась тишина, нарушаемая только шелестом обëрточной фольги и начинающегося дождя, который устроил своё представление по крыше и окнам детского дома.       — Снова дождь… — зачем-то она сказала вслух и глубоко вздохнула, — Не люблю дождь…       — Почему? — тихий голосок прошептал под одеялом и самый его кончик сполз вниз, открывая женщине вид на чёрную макушку, а после и на любопытные детские глаза.       — Не знаю… Становится грустно… И в гости никто не ходит…       — А кто должен прийти? — любопытство девочки разгоралось и ей хотелось о многом расспросить.       — Люди… Дети… Гости…— тихо перечислила няня и положив ладонь под подбородок смотрела в окно, как дождь срывает последние плоды груши и как они падают в пожелтевшую траву, кутаясь в холод и опавшую листву, — Я не люблю осень… Это как старость самой жизни…— женский подбородок задрожал и она окунулась в самую весну.       Весну своей жизни.       Когда всё только-только начинается. А уже и пора пришла. Осень… Это как прощание с молодостью и принятие себя такой. Такой же слезливой, как и эта погода, такой же остывающей как и любовь. Закат жизни.       — Но ведь не всегда осень плохая?! — детская голова оказалась полностью открытой и ясные глаза с волнением смотрели на любимую нянечку.       — Конечно не всегда… — она потянулась рукой под одеяло и достала оттуда градусник.       37.8       Женщина с печальной улыбкой посмотрела на девочку и протянула к ней руки, когда поняла, что Сонна хочет на ручки.       — Ты где так простудилась? — тихо спросила она, кутая маленькие ножки в одеяло и аккуратно откладывая градусник на тумбочку.       — Не знаю… — прошептала она, крепко-крепко зажмуриваясь, пряча лицо в барханах одеяла, чтобы нянечка не увидела, как та пытается скрыть пунцовые щёчки, боясь признаться, что она снова была там, где не позволено, — Няня… А почему взрослые обманывают? — тихий голос вырывает женщину из глубины мыслей и она, даже не поверив с первых секунд, переспрашивает, — Когда вы, взрослые что-то обещаете, а потом забываете это выполнить, вам стыдно? Или вы просто забываете? — чистые глаза смотрели прямо, прямо в душу, словно клещами вытягивая тяжёлую и болючую правду на поверхность, — Забываете и притворяетесь, будто бы и не было ничего. И надеетесь, что всё забудется, само по себе, да?       Детская непринужденность выбивает почву из-под ног и заставляет задуматься. Взрослая женщина смотрит на ребёнка и слов не находит. Она виновато улыбается и смотрит в другую сторону, скрывая свою неловкость.       — Почему ты так думаешь? — не найдя правильного ответа она отвечает вопросом на вопрос, выигрывая для себя время, чтобы успеть хотя бы немного обдумать и попытаться ответить или просто. Забыть… Притвориться…       — Я не знаю… Мне так кажется. — отвечает Сонна и медленно моргает сонными глазками, что конечно умиляет женщину.       И освобождает её от ответственности отвечать на скользкие вопросы. А ведь девочка действительно права.       — Мне кажется, что вы, взрослые, просто боитесь быть честными… — тихо пробормотала девочка и положила голову на женскую грудь, ощущая её мягкость и теплоту.        — Наверное потому, что взрослые больше не верят в сказки… — тихо сказала женщина и поцеловала в лоб девочку, оглядываясь в поисках аптечки, — Что-то мне не нравится, как ты выглядишь…       Как-то встревоженно она осмотрела её и отметила, что глаза сверкают по особому и щёки неестественно стали пунцовыми. Глазками ребёнок смотрел на няню и медленно моргал длинными ресницами, с каждым разом всё плотнее прикрывая их вместе. Девочка сжималась в маленький комочек и сильнее жалась к женщине, когда старшая почувствовала, как по маленькой спинке прошла крупная дрожь.       — Милая моя… — волнительно она прошептала и нахмурившись посмотрела на малышку, — Ты наверное полежи, а я сейчас приду, хорошо? — женщина переложила её обратно в кровать, подминая тёплое одеяло под ноги и схватив плед укрыла сверху, — Ты полежи, а я скоро…       — Няня…— тихо прошептала Сонна и проследила за её взглядом в сторону окна.       — Господи… Кому дома не сидится в такую-то погоду? — она пристально посмотрела в окно, прищуривая глаза и цыкнула про себя, — Вот точно кому-то нечего делать… — первая мысль о том, что именно сейчас ей придётся ублажать толстосумов и меценатов, которые не часто захаживают в их скромную обитель, вместо того, чтобы уделить внимание ребёнку, — Нужно было именно сегодня прийти, да? — зло спрашивает скорее у себя, чем у непонятного человека, замершего под дождём, как статуя.       Дождь набирал силу и барабанил в лобовое стекло, глухо падая на его поверхность, полностью искажая перед собой обзор, смазывая видимость и превращая всё в одну поплывшую серую картинку.       — Вот пожалуйста… — водитель заглушил мотор и скрепя кожаной курткой повернулся к странному пассажиру, что просто пялился на неприглядные ворота детского дома, как на страшный кабинет стоматолога, — Я могу подождать, если что, — неопределённо буркнул он, одним только поворотом головы глядя на яркого цвета счётчик, на котором уже читалась немалая сумма.       — Нет-нет… — быстро отозвался тот, глупо улыбаясь, но со страхом поглядывая на улицу, — Нет, благодарю… — уже тише ответил красивый мужчина и полез в карман за деньгами.       Сокджин вытащил нужную сумму и прибавил чаевые, которые другой взгляд уже успел прикинуть в уме, плюсуя всю сумму в голове, мысленно просвистывая, определяя конечную сумму.       — И всё-таки… — теперь уже улыбнулся водитель, найдя очень приятным этого странного человека, хотя совестью своей понимал, что это на него так действует шорох тонких бумажек, он ещё раз окинул его взглядом, возможно напрашиваясь на дополнительный бонус, — Если нужно… — и тут же понимая глупость своей затеи, он виновато улыбается, не глядя на мужчину и просто вынимает из нагрудного кармана визитку, протягивая пассажиру, — Так… На всякий случай… — скорее риторически сказал ему, не дожидаясь ответа.        Мужчина молча взял маленький картон в руки, небрежно засунул его в карман и только лишь кивком головы поблагодарил терпеливого водителя, который к тому времени уже смотрел в окно, потирая руль мозолистыми руками.       Звуки дождя перебивали шум в ушах и так хотелось разбавить эту непонятную и гнетущую атмосферу. Рука полезла немного в сторону и водитель включил радио, разбивая вдребезги звенящую тишину.       Сокджин стоял, хлопал глазами и рукой смахивал влагу с бровей, когда сам не понял, как так быстро переместился в помещении небольшого магазинчика, пережидая дождь или подготавливая себя к встрече с чем-то неизбежным. Он оглянулся и заметил на себе несколько заинтересованных взглядов. Пожилая пара выбирала томатный сок, пока сам Сокджин мялся возле окна и смотрел на капли воды у своих ног, что собирались там, под его ботинками, превращаясь в одну большую кляксу, в которой отражались огоньки от рекламы.       В голове ураган, похлеще, чем на улице, а в душе страх. Страх, которого он давно не ощущал. Страх, что не давал ему сглотнуть слюну, которая густым комом застряла в гортани и мешала нормально дышать.       Страх перед огромными глазами, что так просто и непосредственно, в тоже время пытливо смотрят, бередя душу.       Страх перед женой и своей совестью, что будет прятаться по уголкам сознания, подбирая нужные и правильные слова, или же запирая крепко-накрепко все тайны под замком, и света не пуская даже в темноту, чтобы не просочился он туда, согревая своим робким теплом.       Чувства бурным течением рвались из него, смывая на своём пути как храбрость и безрассудство, так и страх с жалостью к самому себе.       Средних лет кассирша повернула голову, когда посмотрела на посетителя, который забежал спрятаться от дождя, явно не желая ничего покупать. Огромные его глаза были чем-то напуганы и он смотрел в окно и словно сквозь него, утопая глубоко в своих мыслях. Коротко стриженые волосы блестели от дождя и аромат его одеколона смешался с запахом сырости, наполняя собой небольшое помещение. Большой пакет в руке явно мешал ему и громко шелестел, пока мужчина пытался отодвинуть края пальто на рукавах и посмотреть на время.       Его громкое и такое резкое шмыгание носом изрядно поднадоело женщине, и она, слегка нахмурившись, прокашлялась, протяжно акцентируя свой псевдокашель. Но как ей показалось, это для него сейчас равносильно комариному писку, хоть гранату бросай, он не обратит внимания, весь уйдя глубоко в себя. Он ещё раз заглянул в большой чёрный пакет, пытаясь разглядеть там хоть что-нибудь, но только создавал этим больше шума, привлекая к себе внимания. Повторный громкий кашель женщины вывел его из заступоренного состояния, и он, словно провинившийся школьник, посмотрел на неё, медленно опуская возле ног объект шума. После достал из кармана платок и протëр им лицо и заодно и очки, которые сразу положил во внутренний карман.       Продавец смотрела, как мужчина последний раз окинул небольшое помещение взглядом, словно прощаясь с маленьким пристанищем, что спасло его на время от непогоды и уже выходил на улицу, холодную и неприветливую улицу, залитую дождём и поëжилась, представив, насколько там сейчас холодно и промозгло и с такой надеждой посмотрела на единственных покупателей, которые именно в эту минуту углубились в недры магазинчика, более трачя время, спасаясь от непогоды, чем пытаясь выбрать товар. И с каким-то раслабленным выдохом склонилась над кассовым аппаратом, в надежде ухватить несколько минут сладкого сна, пока старички будут шаркать тапочками по напольной плитке, убаюкивая её своим тихим звуком.       Его руки тряслись вовсе не от холода. Вся душа будто вышла на эшафот, оголяясь перед толпой, показывая свою ранимость и в то же время смелость, сродни глупости, выступала вперёд, неся свои крикливые транспаранты с лозунгами,       «Я не боюсь!.. Смелее вперёд!..»       Маленькая калитка со скрипом поддалась ему и Джин дважды повторил это же самое действие, прислушиваясь к скрипу. Перед ним предстал просторный двор с большим деревом посреди и беседкой из старого потемневшего дерева. Кое-где облезлая краска навевала непонятную тоску и ему захотелось, именно сейчас, увидеть больше красок, больше цвета. Душа отчего-то сжалась в комочек и взрослое лицо приняло удивительно детское выражение. Такое печальное и обиженное.       Будто бы он не ожидал увидеть тусклость и в чём-то даже упадок. В голове одна за одной появлялись картинки из дорогого магазина, в котором почти на каждой стене и поверхности пестрели детские мотивы с мультяшными героями и порой даже казалось, что их слишком много. Слишком ярко.        Глаза его тогда даже устали… Только понял это он только сейчас. Когда увидел разницу. Разницу между тем, где покупают всё для детей и то место, в котором эти дети, брошенные дети, живут. Неприятный диссонанс остро резал глаза и душу. Сразу память подлила масла, бросая, его далеко в детство. Сколько же всего родители успели для них сделать. Сколько радости они им приносили, сколько света и красок вливали в каждый день. Пока… Пока их не стало…       Но он хотя бы видел это. Вкушал это, и мог с гордостью сказать, что у него было счастливое детство. Тёплая грусть тяжестью осела на его сознании и он полностью переключился на этот момент. Рукой он поправлял волосы, что с каждой секундой сильнее намокали и холодные капли дождя стекали по лицу, капая с красивого носа, словно прыгая с трамплина наперегонки. Затылок покрывался мурашками, когда по нему вниз стекала вода, беспощадно впиваясь в дорогую ткань рубашки. А глаза его… Глаза перебирали зашторенные окна с цветастыми занавесками, в надежде найти там одно, из которого польëтся, такой милый сердцу свет.       Сонна смотрела вслед закрывшейся двери, и не понимала, почему нянечка так заволновалась. По маленькому телу проходила дрожь, волна за волной, задевая на своём пути все клеточки. Руки и ноги неконтролируемо тряслись и это ощущение переходило в неприятную напряжëнность, принося с собой непонятные чувства. В животике прокатился жар и в маленьком сердечке стало вмиг неспокойно, словно кто-то или что-то разбередило ранимую душу. Она развернулась на спину и внезапно ей захотелось посмотреть туда, на улицу. Куда с такой несдержанностью смотрела няня, тихо бубня что-то под нос.       Накинув на себя своё тёплое одеяло, Сонна встала на ноги и потянушись к подоконнику, отодвинула занавеску, присматриваясь через стену дождя. На огромных глазах появилось выражение неверия, и потом её охватило чувство несоизмеримой радости, при виде дяденьки, у которого глаза такие, что по ним можно книжку читать.       Безрассудство обдало маленькое тело жаром, похлеще того, что сейчас разходилось по телу высокой температурой. Сбрасывая с себя одеяло, она в один миг соскачила с кровати и, в одной только ночной сорочке и трусиках, побежала к двери, даже не подумав о тапочках. Маленькие ножки несли её туда, где стоял тот, к кому так рвётся детское сердечко. Она бежала, не слыша за собой ни звуков, ни криков…       В глазах собирались слёзы и причину их она не могла ещё объяснить. Но страх не успеть, страх не увидеть его там, подгонял её к двери, за которой бушевала непогода, разгоняя случайных прохожих по тёплым домам, не выпуская на улицу даже захудалую собаку.       Холодный дождь и ветер безжалостно хлестанул её в лицо. Глаза ухватили в стене дождя одинокую высокую фигуру, что так и стояла истуканом посреди двора, тщетно пытаясь разглядеть хотя бы одно окно, в котором…       …Двери распахиваются и, подобно вихрю, к нему босиком и только в одной коротенькой ночнушке, бежала та самая! Пакет, чьи ручки он так долго мял в своих руках, выпал с рук, и душа, несмотря на холод согрелась, а ноги сами подкосились, падая в ледяную лужу, распахивая руки в огромном объятии.       Сонна так спешила к нему, не понимая своё рвение, да и не думала об этом, и только маленькие ножки скользили в холодной земле, пачкая розовые пяточки. Холод терзал маленькое тело, ныряя под тонкую ткань, вызывая миллион мурашек. Последний шаг и она падает в его сильные руки, котёнком сворачиваясь в тёплом объятии и закрывая глаза, пряча жгучие слёзы.       — Ты пришёл… Ты пришёл… Ты пришёл…       Шептал милый сердцу голосок и всё, что он мог делать это только кивать головой… Горло сдавило обручем и горячая вода брызнула на чёрную макушку, смешиваясь с холодными каплями дождя. Маленькие руки крепко обнимали шею и он чувствовал горячее дыхание где-то там, что сейчас растекалось теплом, принося с собой дурманящую радость…       — Посмотри, что я принесла тебе… — в руках женщина держала красивое яблоко и маленькую пиалу, пока в другой небольшой нож для нарезки фруктов и флакон сиропа от температуры.       Уставшие глаза смотрели на большой ком одеяла и так искренне хотели бы закрыться и отдохнуть. Погода совсем не балует и всё, что она хотела бы, это быстрее дождаться вечера и уснуть. Улыбка тяжело растянулась на лице, обрисовывая каждую морщинку, когда она на носочках подошла к кровати, с намерением залесть под него и нащупать маленькую ножку. Рука тянется в тёплый сугроб и…пропадает совсем, нащупывая пустоту, что холодом проходит по позвоночнику. Улыбка теряется на лице и брови сползают к переносице, веки много раз смыкаются, в жутком удивлении, переходящее за полсекунды в липкий страх. Глаза распахиваются так же молниеносно, как и рука откидывает цветастое одеяло.       Глупое яблоко скатывается с пиалы и они наперегонки падают на пол, гулко отскакивая куда-то под кровать, разбрасывая белые осколки на своём пути. Маленький нож больше не чувствуется в руках, а занемевшие пальцы так и продолжают держать конец одеяла и просто пялиться на пустую и смятую постель. Мысли в голове путаются и женщина разворачивается корпусом, пытаясь найти следы маленького ребёнка. Первые порывы жаром обдают её тело и вопреки этому пропадает цвет на лице, акцентируя остатки помады, превращая её в жуткую маску. Дыхание становится тревожным и прерывистым и она с толикой надежды наклоняется и спустившись на одно колено заглядывает под кровать, игнорируя разбитую посуду и фрукт. Слишком резко вскакивает и в один миг хватается за грядушку кровати у изголовья, плотно жмурясь и отгоняя от себя головокружение.       Звенящая тишина в спальне кажется ей громом и она сама того не понимая, тянется к окну, поправить открытую занавеску, пряча теплую комнату от жутких раскатов грома и непрекращающегося дождя.       Глаза непроизвольно выхватывают тёмную фигуру за окном, когда занавеска почти полностью закрыла собой обзор и рот сам приоткылся, когда она смогла рассмотреть мужчину, что поднимался с колен, обнимая её маленькую девочку, голова и ноги которой хорошо можно было увидеть из-под пальто.       Ужас охватывает её.       Резкий вдох наполовину парализовал сознание и она, прикрыв рот обеими руками, выбежала из комнаты, хватая на ходу плед со стула.        Как никогда коридор показался ей длинным…       Как никогда бежала она и воздух не хотел наполнять её лёгкие, с каждой секундой лишь отбирая кислород. Молилась кому-то, позабыв слова молитвы, прося небо. Тяжёлые всхлипы вспышками поражали горло, болезненно хватая воздух и сразу же судорожно выдыхая его. Холодный ветер обжëг ей лицо, когда она открывала дверь и дождь барабанил по полу прихожей, оставляя на нём огромные кляксы. И лишь на секунду опустив глаза, она снова смотрит перед собой, готовая броситься спасать любимую девочку, как перед ней вырастает высокая фигура, совершенно мокрая с огромными глазами и яркими, пухлыми губами.       — Девочка моя…— вырывается из женщины голос с низким предыханием и из-под большого ворота появляется маленькая головка, мило уткнувшаяся в мужскую шею.       На посторонние звуки выбежали несколько женщин и дети смотрели на чужого дяденьку, выглядывая из-за углов скромного помещения. Женщины, смущаясь, рассматривали красивого мужчину, переглядываясь между собой, пока любопытные детские глаза уже пялились на огромный пакет, из которого видно было много разных коробок.       — Что случилось? — по коридору шёпот расходился волной и эхом таял под потолком.       И только Сокджин стоял, как новогодняя ёлка, посреди небольшого зала, украдкой осматриваясь и всё ещё крепко прижимая маленький комочек, что маленькими руками и ногами крепко-крепко держался за мужчину.       Несколько раз он громко шмыгнул и громко чихнул, роняя пакет, вызывая, как ни странно, восхищëнные вздохи молодых женщин, которые уже наперебой неслись к нему, уделяя внимание не только ребёнку но и… Большому ребёнку, что хлопал своими огромными глазами и ронял вокруг себя капли дождя, наводя беспорядки, вдыхая в себя судорожно воздух и смешно морща при этом нос, умилительно жмурясь и снова громко чихая.       — Иди ко мне… — обращается нянечка к девочке и Сонна посмотрела на Джина молящими глазами.       — Я не уйду… — понимая её страх Джин смотрит ей в лицо и улыбается самой милой улыбкой, — Правда. Не уйду…       Руки осторожно отпускают шею и женщина раскрывает перед ней большой плед, сразу кутая в тёплое с головой.       — Мы скоро придём, — говорит она мужчине и уходит, пока он переводит взгляд на появившуюся кошку, что вальяжно зашла в зал и уселась, рассматривая людей, пока сзади неё игрался с маминым хвостом неугомонный полосатый ребёнок.       — Омма! — слышится тоненький голосок и кошка срывается с места, спеша по коридору, пока пушистый непоседа бежит за мамой, на ходу пытаясь ухватить её хвост. ***       Вечер приносит свою усталость в белые стены, пропахшие насквозь медицинским спиртом и хлоркой. Едва ощущается запах чистого белья и наоборот, ему яро врывается в нос аромат пены для бритья, что сейчас витает в воздухе акцентом, сбивая с мыслей.       Дождь продолжает отстукивать только ему известный ритм, подстраивая всё живое под свою музыку. Деревья почти скинули свои одежды, и голыми и холодными руками акомпонируют непогоде, засыпая только лишь на время, застывая в непонятных позах, чтобы уже в следующем порыве ветра снова проснуться и заплясать под своеобразную музыку природы, не сопротивляясь, а только лишь безропотно подчиняясь.       Глаза смотрят через призму мокрого окна и душа глотает свои горькие слёзы. Они так просятся наружу, обжечь огрубевшую кожу и смочить морщинки у глаз. Тупая боль ищет выход и скопляется внутри, разбухая, как нарыв. Непонятная обида вот уже некоторое время не покидает его и Хосок, словно маленький мальчик, хотел бы расплакаться, утопая лицом в подушку.       Словно подросток, побывавший на первом свидании и теперь не может совладать с эмоциями. Они сильнее его. Они давят, они раздирают его нутро, вырываясь вон.       Крик хочет вырваться наружу, освобождая душу от тяжести, но только глухое мычание издаёт плотно закрытый рот. Тело просит расслабиться и вдохнуть свежий воздух, хотя его и тут предостаточно, пусть и больничный запах накрепко въелся в ноздри. Ему нужно вдохнуть тот воздух, которым пахнут волосы Джису. Память точно напоминает ему всё до мельчайших подробностей и он сжимает кулаки, больно впиваясь ногтями в кожу ладоней.       Хосок возвращается туда, в ту тёмную ночь, когда без слов они говорили. Он ясно помнит её улыбку в поцелуй и это приносит острую боль. Её светлый образ и смущëнный взгляд не покидал его и кажется, что только он держал его на поверхности сознания. И не может не признать себе, что надеялся, очень надеялся, что однажды откроется дверь и скромно впуская в палату солнечный свет, войдёт та, что будоражит его мысли и чувства.       Будто бы он вернулся в свою молодость и только сейчас почувствовал ту любовь, о которой слагают стихи и пишут поэмы. О той, когда сердце замирает в груди, стоит только увидеть милый образ и внутренности сжимаются в сладкий узел, разнося сумасшедшее тепло по телу.       Не пришла…       Ни одного раза…       Не пришла…       Боль тупым лезвием тянется по сердцу, оставляя рваные следы, которые не скоро зарубцуются. Глаза сильно жмурятся до бликов под веками, а зубы стискиваются до скрежета.       Душа сжимается до состояния горошинки и болючий спазм проходит по грудной клетке. Из гортани вырывается хрип и красивые полные губы искажаются в оскале.       И так сильно сердце сжимается. Больно и вдохнуть и выдохнуть. Нижняя губа непроизвольно дрожит и слёзы скатываются по щекам. Неконтролируемая обида наполняет сердце, выворачивая его наизнанку.        А память…       Она, словно искусный экзекутор, подбрасывает ему картинки, одну за одной, одну больнее другой и, как водородная бомба, в конце взрывает его чувства, наполняя собой. На губах, вопреки боли, появляется ухмылка. Может быть он и правда недостоин? Может быть он просто так захотел и Господин случай вмешался в провидение, показывая ему, как это бывает.       Как может быть сладко…       Как может быть желанно… Как может быть больно и обидно…              По телу проходит дрожь и Хосок чувствует непреодолимое желание встать. Тело ломит, а тяжёлые мысли пуще прежнего кидают его в пучину самоистязания. Хочется отвлечься другой болью, не душевной. Он вырывает из руки надоедливый катетер и струйка крови медленным ручейком стекает вниз по предплечью, окрашивая всё в багровые цвета.       Сесть получается не сразу. Загипсованная нога мертвым грузом лежит на кровати и поднять её и хотя-бы передвинуть в другое положение не предоставляется возможным. Все суставы, кажется, закипают от обездвиженности. В несколько рывков непослушным телом он привстаëт и пытается двигать тазом из стороны в сторону. Тупая боль проходит телом и словно обжигает его, искрами врываясь в мозг. Стиснув зубы он мычит и продолжает начатое, с каждой секундой всё больше ощущая боль, но сдаваться не пытается.       Он хочет спустить здоровую ногу на пол, но койка слишком высокая и надежда встать рассыпается мелкими крошками. Мужчина снова опускается на подушку и тяжело дышит, будто только что марафон пробежал. Невозможный зуд в ноге отвлекает его и он оглядывается в поисках какого-либо длинного предмета, чтобы почесать кожу под толстым гипсом. Обнажëнное тело прикрыто лишь тонкой сорочкой серого цвета и заломы на спине добавляют дискомфорта. Он неуклюже привстаëт и оглядывается, и замечает на столике шариковую ручку. Снова падает на сбившуюся подушку и тянется кончиками пальцев к краю стола, стискивая зубы от ненависти к своей немощи. Из последних сил ему удаётся ухватить её за самый кончик и он, словно саму Жарптицу ухватив за хвост, радуется маленькой победе. Снова улëгся на подушку и, не стесняясь своей наготы, поднял сорочку, засовывая ручку под гипс так, чтобы она не ускользнула из его пальцев. Хосок стал водить ею по уставшей коже, что так долго была заточена под толстым слоем. С каждым разом, проходя по периметру он жмурился и плотно сжимал веки, мыча под нос что-то нечленораздельное и только быстрее водил ручкой, не в силах остановиться. Мурашки побежали по телу от удовольствия, но желание прекратить не появлялось, только распаляя мужчину.       Очень смущающие стоны наполняли палату и он совсем не заметил, как дверь тихо открылась и чья-то невысокая тень скромно прошмыгнула к окну, забиваясь за длинные вертикальные жалюзи. Он только услышал в один момент чьё-то тихое дыхание, сопровождаемое лёгким кашлем и открыл глаза, замирая в одном положении и только потом повернул голову, когда услышал громкое намеренное дыхание.       — Это чешется… Нестерпимо… — тихий голос раздался в тишине и Хосок смог разглядеть невысокую фигуру, отвернутую к окну.       От неожиданности до него не сразу доходит суть происходящего и через секунды понимает, что лежит на кровати с задраной сорочкой и голым на показ телом.       — Я могу поискать… Что-то другое…       Тишина наступает в палате и только слышится ветер, что срывает последние листья с деревьев. Хосок смотрит на силуэт и чувствует, как румянец атакует его лицо и уши. Не понимая о чём идёт разговор, он машинально поправляет сорочку и сверху одной кучей накидывает одеяло, таращясь глазами в потолок. И молчит, пытаясь понять смысл сказанного.       — У меня есть спица… — снова тихий голос, едва слышимый, нежный и робкий, — Я вяжу… Но… Только иногда… Когда заснуть не могу… Это усыпляет… Бабушка моя… Она вяжет… И я в детстве долго смотрел на спицы и слушал их тихий стук и… Я засыпал…       Слушая необычный монолог, Хосок затаил дыхание, боясь нарушить милые для кого-то воспоминания.       Невысокая фигура вышла из-за жалюзи, как признак и застыла недалеко от кровати, не глядя в сторону взрослого человека. Он чувствовал, что ему улыбаются и на душе становилось спокойнее.       — Могу принести, если хотите… Почесать… Это чешется…       Только сейчас доходит до старшего и он выдыхает, скидывая с себя тяжёлые мысли и кивает головой.       — Я мигом… — маленькая фигура Чимина снова проскальзывает мимо, дверь открывается и только в свете коридорных ламп он замечает яркие жёлтые волосы, что распушились, как одуванчик. Смотрит на дверь и слушает быстрые шаги, что отдаляются и громко дышит, прикладывая ладонь ко вспотевшему лбу.       Её светлый образ возвращается и смотрит нежными глазами, ковыряя душу ржавым гвоздём. ***       Коричневая стена из дорогого дерева, покрытая не менее дорогим лаком, возвышается над ним, словно скала. В глазах рябит от огромного количества рамок разных размеров и оформлений и взгляд потеряно и хаотично перебирается с одной рамки на другую. Их много. И глаза разбегаются. А Тэхён так устал, но почему-то не может оторвать от них своих опухших глаз, часто моргая и присматриваясь к нескончаемым наградам и лицензиям, которыми наверное очень гордится хозяин этой мёртвой роскоши. И действительно, здесь всё слишком дорого, слишком вычурно и… слишком мëртво… Здесь нет жизни. Объяснить это наверное зрителю сложно, но уставшие глаза так и не могут ухватить чего-то особенного, что придало бы комфорта. Здесь, как в музее. А там всегда холодно и неуютно.       В углу стоит огромный фикус и с потолка торчит крюк с верёвкой, что крепко держит толстую ветку с лопастыми листьями. Окна закрыты тяжёлыми оливковыми шторами в пол и возле них стоят два огромных кресла с резными подлокотниками и окатыми спинками. Между ними столик на кривых ножках и дорогой палас, слегка затëртый в местах, где по всей видимости находятся ноги завсегдатаев. На столике открытая пачка сигар, щипчики для обрезания в специальной стойке и хрустальная тяжёлая пепельница. Початая бутылка алкоголя в тëмном стекле, повернута именно этикеткой, чтобы всем было видно, какое предпочтение отдают в этом кабинете. И бутылка воды. Словно психологический тест для самых маленьких — найди здесь лишний предмет.       С другой стороны кабинета такой же массивный диван с такими же неудобными деревянными подлокотниками и огромное стëганое ложе со многими полосатыми подушками по краям. Они стоят ровно по диагонали, будто кто-то измерял их положение под строгими углами. Никакой жизни… Напоказ…       Посередине стоит большой стол буквой Т.       На идеально чистой поверхности, натëртой до блеска, в отражении можно видеть всё расположение и мебель, потолок и всё те же рамки. На само́м столе, абсолютно перпендикулярно, стоит ноутбук и возле него, будто выстроившись по росту и в ряд, находятся предметы, точно расположившиеся по своим размерам — от большего к меньшему. И даже ручки лежат точно по цвету, не путаясь между собой.       И за всем этим «великолепием» восседает полноватый человек, лет тридцати пяти-сорока и рассматривает свои ногти, водит подушечками пальцев по тыльной стороне рук, проверяя гладкость своей кожи и, время от времени, поглядывая на молчаливого паренька, что сидит в самом конце и пальцем правой руки тщетно ковыряет толстую дубовую столешницу.       Мужчина несколько раз театрально вздыхает, пытаясь привлечь своё внимание к мальчишке, но, только встретившись с ним глазами, натянуто и неуместно улыбается и снова собирает руки в замочек, выпуская порциями воздух из надутых щёк.       Тэхён поднимает на него заплаканные глаза и бросает взгляд побитого щенка, чтобы снова опустить веки, глядя в пол и, что есть силы, зажимает губы до побеления, сдерживая в себе рвущееся наружу рыдание.       Мужчина смотрит на него поверх своих очков и выпрямив спину немного вертит головой, разминая шею и очень тихо щëлкает пальцами.       — Так…— он поднимается и со стуком опускает ладони на стол, а Тэ вскакивает от такого звука как от выстрела, — Я всё понимаю… и мне очень… очень жаль… — он смотрит в сторону, только бы не в те глаза, что с мольбой пялятся в никуда, — Но и ты пойми… Нет у нас такого… Нет… — он громко цыкает и, подняв голову, устало выдыхает воздух и снова поворачивается к уже тихо плачущему пареньку, — Это ведь не магазин. Что пошёл и купил. Понимаешь? Это не шутка. Это сердце. Это деньги. Огромные деньги. Огро-о-омные…       Он снова смотрит на мальчика, на его нос, с которого капают слёзы, как из разбитого крана. Смотрит на тусклые глаза, что сверкали, наверное некогда, как алмазы и украдкой поворачивает голову, чтобы посмотреть на время. Проходит к окну и просто смотрит на улицу.       — У меня их нет… — слышится тихое и за этим следует шмыганье носом и всхлип, — Денег таких нет…       — Ну, парень… У меня тоже нет… — он разводит руками и слегка выпячивает подбородок, опуская уголки губ, — Такие вот дела… — шепчет последние слова и, наклонив голову вбок, часто моргает и закусывает нижнюю губу.       Мужчина отворачивается от мальчика и смотрит в сторону, часто-часто моргая, словно ответ ищет. Потом возвращает взгляд на согнутую спину и вздыхая говорит, — Пусть пока побудет здесь… Сделаем, что можем… Но… — последнюю фразу не озвучивает, а только ясно видит её в испуганных глазах.       — «Но ничего не обещаем…» — заканчивает за него хриплым голосом и смотрит на врача, пока губы трясутся и солёные капли текут по щекам.       — Ну вот ты же понимаешь, что здесь недостаточно средств… — он берёт лист бумаги со стола, на котором чёрным по белому написано, какую сумму сможет предоставить профсоюз, который частично оплачивает лекарство, — Здесь не так много… Даже маловато… — как-то более-менее расслабленно отвечает он и убирает руки назад, сцепляясь пальцами, тем самым показывая, что разговор слишком затянулся и самое время бы его закончить.       Выжидательную позицию занял, терпеливо глядя на мальчика, пока тот вставал со стула, поднимая неподъëмное на своих хрупких плечах. Потом подошёл к нему и в упор посмотрел на красивое лицо и опустил голову.       Тэхён развернулся и мужчина не с первого раза, но всё же похлопал того по спине, в доверительном жесте и совсем немного подтолкнул его к массивной двери.        Дверь без стука открылась и в кабинет вошёл высокий мужчина, может быть лишь немного моложе, чем сам хозяин и оценив ситуацию показал, что ждёт его снаружи.       — Седжин… Ты как раз кстати…— высокий мужчина обернулся и посмотрел сначала на мальчика, а потом перевёл взгляд на коллегу.       — Слушаю, — его приятный голос прозвучал в относительной тишине и Тэхён посмотрел на него, поднимая голову. — Вот… В твоём отделении мать его… Присмотри, — он кивнул на паренька и умные глаза за очками перевели взгляд на блондина.       Тэхён поднял на него карамельные глаза и несколько секунд смотрел, высоко подняв голову. Спокойная улыбка появилась на лице мужчины и он некоторое время перебирался глазами по его лицу, неосознанно остановившись на полных губах.       — Сделаем… Сделаем, что сможем, — он положил руку на плечо мальчика и покраснел, немного поджав губы.       — А можно я буду с ней?.. — едва слышно прошептал парень, повернувшись к старшему.       — М?.. — короткие ресницы захлопали под стёклами очков и маленькие глазки сузились, акцентируя морщинки, — А… Ну да… Конечно… — немного запоздало мозг всё-таки ухватил его фразу, — Конечно останься… — и снова улыбнулся ему, поджав при этом тонкие губы и несколько раз мелко кивая головой.       Тэхён остановился у двери, глядя мокрыми глазами на дорогой лак и понимал, что если он покинет этот кабинет и переступит порог, то уже ничего не сможет сделать.       — А может быть… — он поворачивает к нему голову и с надеждой смотрит, с ужасом понимая, что от него порядком устали, когда уловил нетерпеливый взгляд.       Потом перевёл глаза на бейджик и быстро прочитал про себя,       «Бан Ши Хëк».       — Нет… Ничего…       Дверь за ними тихо закрывается. С той стороны полный мужчина выдыхает и едва цыкает, больше не скрывая своё нетерпение к «таким» людям. Он постоял некоторые время, держа руки глубоко в карманах белого халата и потом посмотрел на дорогие часы на запястье.       — Ой-ой-ой-ой… — сам себе прошептал и пошёл вглубь кабинета, на ходу снимая халат.       Потом немного присмотрелся к рамке на стене, сощурил глаза и недовольно вытер пыль салфеткой со стекла.       — За что я им плачу́? — бурчит сам себе под нос и хмурит брови, поджав губы, — Дармоеды…       Посмотрел на себя в зеркало и оставшись довольным, подмигнул себе,       — Люблю быть Богом… — прошептал сам себе фразу из одного фильма и уверенно направился к выходу. ***       Тишина разбавляется противными звуками аппаратов. Большое окно зашторено наполовину и остатки дня несмело заглядывают в небольшую палату. На широком подоконнике стоят коробки с медикаментами, а рядом, на столике, пакет с яблоками и сок.       Тусклая лампа неприятно мигает, рассеивая слабое освещение. Четыре койки стоят вдоль стены и одна из них свободна, с полным отсутствием на ней постельного белья. Голая подушка без наволочки выглядит по-сиротски одиноко. Пустая урна под койкой завершает и без того унылую картину.       Две женщины тихо разговаривают и отвлекаются, когда в палату входит красивый мальчик в накинутом белом халате и бахилах. Тонкая курточка и потëртые ботинки явно говорят о слабом его достатке и они синхронно переводят взгляд туда, куда неотрывно смотрят его заплаканные глаза.       — О господи… — шепчет первая женщина и прикрывает рот рукой.       Вторая же вскидывает вопросительно брови и смотрит то на приятельницу, то на мальчика и потом только переводит взгляд на бледную молодую женщину, что серым пятном лежит на белых простынях и палец показывает подруге, губами говоря «потом».       Маленькими шагами он подходит, стараясь не шуметь, и так же тихо присаживается на рядом стоящий стул, наклоняясь и аккуратно беря в руки мамину маленькую и сухую ладонь. Женщина издаёт тихий звук, больше похожий на шипение и открывает слабые глаза, словно на её тонких веках висят огромные грузы.       — Мальчик мой… — еле слышно шепчет сухими потрескавшимися губами и лишь уголками губ старается улыбнуться, — Сыночек мой… — произносит она настолько тихо, что её слова больше походят на дыхание.       Слезинки скапливаются в уголках её глаз и, перетекая через нижнее веко, плывут к виску, теряясь в чёрных волосах.       — Мам… Не говори… Не говори ничего… Тебе тяжело… — он наклоняется над её рукой и прижимает к своей щеке, щедро поливая её своими слезами.       Слабые пальцы едва ощутимо сжимают сыновью руку, а кажется ей, что изо всех сил.       — Прости…— тяжёлый вдох заставляет женщину вздрогнуть и сжаться от боли. Пальцы в руках дëрнулись на секунду и Тэхён поднял на маму взгляд, — Прости меня, родной… — снова она шепчет, прилагая все усилия, чтобы сын её услышал.       — Молчи… Не говори, мам… — она краем глаза видела, как у сына спина трясëтся в немых рыданиях, — Всё будет хорошо…— зачем-то говорит эту дурацкую заученую всеми фразу, — Вот увидишь, мам… — каждое слово даётся с огромным трудом.       Она медленно забирает свою руку из его ладоней и очень аккуратно погружает пальцы в пшеничного цвета волны. Он испуганным котёнком ластится к ней, укладывает голову на её живот и замирает, только слушая её. Её тяжёлое дыхание и едва различимый стук сердца.       — Ты только не бойся… Слышишь, малыш?.. — Джису старается улыбнуться, глядя на макушку сына, но слабость забирает последние силы и она закрывает глаза, с большим трудом облизывая пересохшие губы, — Я так хочу пить… — шепчет она и до него не сразу доходит, как одна из женщин подошла к кровати и протянула мальчику бутылку воды.       Он благодарно улыбнулся ей, слегка поклонился и краем глаза увидел, как они обе тихо вышли из кабинета, прикрыв за собой двери.       — Бедный мальчик… — женщина в домашнем халате прислонилась к стене, — На обходе шептались… Она не жилец. Они так и сказали.       — Господи… Отведи и избавь…— вторая женщина подняла глаза к небу и сразу прикрыла их, представляя, как страшно сейчас этому юному мальчишке, — А что с ней? Сердце, да? — глупый вопрос…       Доходит не сразу, только потом, через секунды вспоминает, что находятся в отделении кардиологии.       — Мг… — ответила та, не скрывая слёзы беспокойства за совершенно чужую жизнь и смотрела вглубь коридора, по которому неспешно прохаживалась пожилая пара.       Маленькая женщина держала под руку высокого худощавого мужчину, который шёл очень медленно, держа крепко руку на своей груди, а второй опирался на высокую стойку, что послушно плыла рядом с ним, тихонько поскрипывая тремя колëсиками. На самом верху стояла перевернутая бутылка физраствора, смешанная с лекарством розового цвета. Прозрачная трубочка спускалась от бутылки к его руке, на кисти которой был прикреплён катетер. Потухший взгляд и тяжёлая поступь. Тапочки тянулись за ним, словно шлейф, издавая шаркающий звук.       За ними выплыла коляска, на которой сидел средних лет мужчина с огромным гипсом на всю руку. Он словно закрытый шлагбаум ехал по коридору и всем встречным приходилось прижиматься к стене, чтобы пропустить его.       Удивительно, но невероятный оптимист в гипсе смешил всех прохожих и ему улыбались, когда он смешно оповещал всех о своём необычном передвижении. Каждому он отпускал свою умилительную шутку, заражая вокруг себя всё позитивом. Женщины возле стены стали рядышком, пропуская весёлую процессию.       — Нам тебя будет не хватать! — вслед проговорила ему та, что в халате и ласково улыбалась, — Ему сегодня гипс снимают… Он прижился со всеми, вот и ходит по этажам, веселит нас…— обернулась женщина, поясняя своей подруге, и снова поворачивает голову, глядя им вслед, — Надо же… Настолько позитивный человек, — а подруга только смотрела в сторону и отвлеклась, когда в кармане зазвонил телефон.       Перед палатой остановилась тележка.       — Вы не поможете? — обратилась медсестра женщине и та сразу открыла двери, пропуская персонал и посмотрев на согнутую спину мальчика снова закрыла дверь, оставляя их наедине.       Через минуту оттуда вышел блондин и стал у стены, с другой стороны.       — Там…— он кивает головой на палату, — Маме уколы делают, — зачем-то отчитывался он, бросив беглый взгляд на соседку по палате.       Женщина кивнула головой и с грустной улыбкой посмотрела на паренька.       — Сколько тебе лет, малыш? — тихо спросила она, мельком оглядывая его с ног до головы. Красивый. Очень. Как картинка.       — Восемнадцать, — тихо прошептал и только после прокашлялся.       Хотел что-то сказать, но тишину между ними разорвал едва уловимый стон. Мальчик весь подобрался, обхватив себя одной рукой, а второй закрыл рот, громко всхлипнув.       — Ну-ну… Малыш… — женщина подошла к нему и инстинктивно обняла, прижимая к себе.       — У мамы вены плохие, — громко простонал и заплакал, опуская голову на плечо незнакомой женщины, — Ей всегда больно…       — Твоя мама поправится… Вот увидишь… Обязательно поправится… — он только часто кивал головой и, не переставая, плакал.       Он сильно вздрогнул, когда дверь открылась и тележка выехала из палаты, унося с собой терпкий запах спирта. Тэхён боязливо посмотрел туда и увидел, что Джису лежит с закрытыми глазами и в горле ком застыл, не давая воздуха глотнуть. Он так и пялился на неё, пока не заметил, как её грудь медленно вдохнула и выдохнула. Потом ещё раз и ещё. Немея от страха он зашёл в палату и поморщился от вида огромного пластыря на изгибе тоненькой руки.       А женщина возле палаты так и стояла и смотрела по сторонам, пока подруга не закончила разговор и они вместе спустились по ступенькам в кафетерий. Мимо них пробежал совсем молодой мальчик, настолько юный, что казалось ему не больше шестнадцати лет. Прядки оранжевых волос смешно торчали в стороны и отнимали у него ещё годик, придавая мальчишества. Всё бы ничего, если бы не слёзы, что блестели в его больших глазах. Он шмыгал маленьким носиком и вытирал его рукавом белого халата.       — Да что ж такое, — прошептала тихо женщина, — Все такие молоденькие… И плачут…       Женщина ничего не ответила, только молча шла рядом, придерживая подругу за руку. ***       Чимин вбежал в ординаторскую. Дыхание сбитое. Волосы растрëпаны, словно над ними поработал антистилист. Глаза молнии стреляют, слёзы самому уже надоели и злость… Злость на самого себя. На свою слабость. На свою зависимость. Зависимость перед ним. Он встал к окну и первый резкий всхлип вырвался из его горла, сжимая в тугое кольцо горло. Второй не стал ждать и стон вырвался из гортани, неся с собой поток рыданий и горьких слёз. Ноги ослабли и он скатился вниз, цепляясь руками в жалюзи. Плач набирал обороты и он уже не мог их остановить, пуская по течению свою боль, что ещё совсем недавно была немного притуплена, совсем ненадолго.       С того самого дня, когда он снова увидел его, прошлое вновь вернулось и атаковало его с новой силой и не давало ему нормально жить. Память смеясь и издеваясь над ранимой душой подкидывала, так казалось бы, забытые моменты их прошлого.        .........Такой милый и чистый мальчик влюбился в хулигана. Какое клише, правда? Эмоции и чувства захлестнули юное сердечко и Чимин отдался в пучину сладострастного удовольствия, позволяя ему утащить себя на дно. Чистая душа и девственное тело сходили с ума от неизвестных чувств и в животе и душе назревал вулкан, с каждой минутой грозясь лопнуть. Сворованые поцелуи во тьме подъезда будоражили детское сознание и все запреты были сорваны и растоптаны. Чонгук тогда мастерски обхаживал юного и чистого мальчика, такого любопытного и смущающегося. Каждый взгляд в сторону лихого брюнета заводил его с полоборота. Любое прикосновение к нетронутому телу, ещё не познавшее любви и ласки, тянулось в горячие объятия, в которых Чимин забывал своё имя. Душу бередили ему постыдные мысли, а оценки в школе падали, словно звездопад в декабре.       И было абсолютно наплевать на всё!       На уроках высиживать становилось невозможно, а мыслями Чимин уже был в его объятиях, что так пахли его одеколоном и пóтом, что будоражил, похлеще героина.       Первая близость сорвала тормоза и мальчик больше не мог думать ни о чём. Пропущенные уроки весьма скоро стали для родителей, как снег на голову. Звонки из школы и записи в дневнике игнорировались. Чимин с головой ушёл в страсть с Чонгуком, но жизнь штука подлая, ждала момента и, потирая ладошками пошла наперекосяк, когда на полюбившийся номер никто не отвечал.       Перестали сыпаться милые смски со сладким текстом, по типу «самому сладкому мальчику сладких снов» или «сегодня пасмурно, пусть и солнце палит, ведь моё солнышко глазки не открыло…»       Он до боли в глазах перечитывал их, слово за словом, буква за буквой… Мог часами повторять их как мантры… И таял… Таял…       А потом наступила ночь.       Долгая и холодная ночь.       Всё прекратилось также внезапно, как и началось. Он места не находил себе и на тень стал походить.       Предметы в школе стали для него загадкой века, Чимин смотрел в книгу и не понимал ничего. И слёзы капали на страницы, вороша́ строчки, что растекались перед взором. Аппетит пропал и, без того, худенький мальчик, стал чахнуть на глазах, теряя объëмы и милые розовые щёчки. Глаза потеряли свой блеск и всё, что хотелось ему — это умереть. Без него…       Или ожить в его руках.       В обоих случаях — Он.       Его счастье и его проклятие.       Боль, что так резко ворвалась в юную жизнь, такую размеренную и стабильную, разорвала всё, что так долго создавалось им и, конечно, его родителями.       Старший Пак с боем выбивал правду из щуплого мальчишки и с ужасом и неверием слушал записанный монолог на диктофон в тихом кабинете детского психолога.       Мама плакала и обнимала своего мальчика, прощая ему грехи, забирая всю боль себе. Казалось, что добропочтенная семья Пак никогда не выберется из позора, в который, с головой, их окунул милый Чимин, сам падая в тёмную пучину.       Прощать обидчика сына отец семейства не хотел и вступил на тропу войны и очень быстро, к своему сожалению, понял, что ему не по зубам высокие стены семьи Чон, которые обложены были золотыми слитками с ног до головы.       Куплено было всё.       Оставалось только обратиться в газету и, уже прощаясь со своей карьерой и спокойной жизнью, Пак прямым текстом сказал об этом старику Чону и его внуку, и уже к вечеру возле их дома стоял новенький Порше с розовым бантом, а внутри кейс с эн-ной суммой денег.       На том и закончили…       Сдались, принимая поражение.       В срочном порядке они оставили обжитый дом и переехали в пригород, зализывать раны. Тяжесть воспоминаний грузом легла на хрупкие плечи. Тоска, словно туманом, окутала раненую душу. А любовь… Её не удалось похоронить. Она жила… Раненая… Избитая любовь… Ходила вокруг него, вся в рванье, и огромными глазищами искала правду и всё пыталась вернуться… Пусть и ненадолго. И он впускал её, когда все засыпали. И долго лелеял её и позволял ей терзать себя, наверное мало ему боли, да??? И до рассвета они жались друг к дружке, вспоминая, как сладко его губы тонули в его устах, как тело, его невинное тело, жарко принимало для себя неизведанное и трепетало, пока жаром его пробивало, доставляя неземное удовольствие.       Кровоточило нежное сердечко до последних звёзд и тогда они прощались, обещая снова встретиться… А под самое утро, с первыми птицами и лучами солнца, Чимин проваливался в сон. Беспокойный… Тяжёлый… Всего-лишь на несколько минут и просыпался под мамиными руками, что так нежно трогала исхудавшее лицо и обнимала его, кутая в одеяло, как маленького. И понимала.       Понимала женщина мудрая, что её сын всегда был немного нежнее, чем остальные. Ласковее, чем другие. И досталось ему сильнее, чем всем.       И только маме он позволял видеть себя таким убитым, плакать и изливать душу, пока папа темнее тучи ходил по дому и косился на сына, шаг за шагом принимая его таким, какой он есть. А так ли?       Чимин научился жить с этим, день за днём загружал себя учёбой, пытаясь, с горем пополам, наверстать упущенное и заставил себя убрать все воспоминания из памяти телефона. Вот только его память не стиралась. Она круги наяривала, когда наступала самая страшная пора. Ночью он душу изводил, ломал себя и беззвучно плакал, молил в мыслях оставить его в покое.       Сам пошёл волонтёром, чтобы некогда было грезить понапрасну. И вот испытание. Судьба в прятки с ним играет, проверяя, насколько прочно он усвоил своё домашнее задание. Оказывается, что слабо… И тройку не поставят…       Дверь открылась, впуская в тихую ординаторскую шум коридора. Резкий, как молния свет озарил помещение и тихие шаги прошли к столу, туда, где стоял электрический чайник. Тихое дыхание в пустоте кажется напряжëнным и Чимин стоял, словно наказаный малыш, в самом углу, боясь обнаружить себя и навлечь ещё проблем на, и без того, проблемную головушку.       Зажав рот ладошкой, он наблюдал через широкие тканевые жалюзи, как высокая стройная фигура топчется в двух-трëх шагах, ловко орудуя руками, при этом затрачивая минимум энергии. Через несколько минут взаимной тишины щëлкнул чайник и разнеслись привычные звуки. Лёгкий шелест воды, наполняющий кружки и перезвон чайной ложки, что лихо кружила по фарфору, создавая свой вихрь, расстворяя сахар и сливки. Неосознанно Чимин потянул носом завораживающий запах кофе и повернул голову, совсем чуть-чуть, чтобы уже через пару секунд замереть и втянуть голову обратно, как маленькая черепашка.       Высокая фигура тихо подошла к окну и с лёгким звуком поставила на подоконник кружку с ароматным напитком и также тихо удалилась, чтобы в следующую секунду удобно сесть на скрипящую тахту, обитую эко-кожей.       Высокий брюнет сидел и смотрел перед собой, сложив руки в замок и оперевшись локтями в колени. Красивое лицо педиатра, уставшее, с мешками под глазами, но даже это не может изуродовать природную красоту мужчины. Он улыбнулся уголками губ, когда услышал звуки глотка, но прежде, милый сердцу звук, когда полные губы сворачиваются в трубочку и поднеся ко рту горячий напиток, эти губы очень осторожно дуют на горячий пар, а после отпивают.       Эту картину Ыну наблюдал бесконечно много раз и может легко воспроизвести в памяти, лишь стоит только закрыть глаза. Он помнит, как маленький язычок, несколько раз смешно трепещется между приоткрытых губ, чтобы уже через мгновение, эти самые полные губы раскрылись, обнажая белые зубы, где два передних мило топорщатся, совсем немного, и это придаёт такого неповторимого милашества, что хочется по ним провести языком, чувствуя, насколько эти зубы гладкие и почувствовать ту самую разницу в полмилиметра между ними.       Так и существуют они…       Вдвоём молчат…       Вдвоём молча кофе пьют и       также молча расходятся, как кораблики бумажные, каждый по своему течению. Вот только невдомëк маленькому кораблику, что бóльший взял бы его на буксир и тянул бы с собой столько, сколько нужно.       Чимин тихонечко ставит свою кружку, оставляя не краю вкус своих губ, что солью пропитались и медленно, будто воришка маленький, на цыпочках крадётся к выходу, глаза в пол опустив. И брюнет, якобы не смотрит в его сторону, и дурак же, позволяет выйти ему из ординаторской. А тот только руку протягивает к двери и тихонечко так шепчет ему:       — Спасибо…       И сразу впускает гул с коридоров в тихую гавань, где пьют они молча кофе вдвоём… Молча…       Да только одуванчик этот не по тому брюнету слёзы льёт. А брюнет другой сидит истуканом и ругает себя за несмелость свою, да сам себя и дурит, ругает. Ведь если нахрапом пойдёт, напугает он его, маленького такого, что отвергнет тогда его, ведь и без того сторонится.       Так и сидит, самый добрый доктор Айболит, пьёт остывший кофе, пока думы его окутаны маленьким волонтёром, и смотрит перед собой, вспоминая тот момент, когда спал тот мальчик маленький и задралась сорочка, спину нежную открывая, и что бы дал он тогда, только бы разочек прикоснуться.       — Доктор… Вас вызывают в отделение, — мягкий голос медсестры выводит его из дум, и он, слабо улыбнувшись, кивает, превращаясь в доктора из влюблëного до беспамятства человека.

***

— Что за кошка между вами пробежала? — Хосок на сына смотрит, что стоит чёрной статуей у окна.       Смотрит на него, глаз не отводит, на ходу придумывая извинения, зная характер своего чада.       В замешательстве оказался, когда свидетелем стал непонятной ситуации. Пока Чимин справлялся с делами возле своего подопечного, зашёл в палату сын, и что-то произошло. Словно бомба взорвалась и детонация всколыхнула целое помещение.       Он не сразу понял, но когда услышал звон стекла его любимой кружки, так и повернул голову на звук, убирая газету. Стояли двое друг напротив друга и молча перед собой смотрели.       Огромными глазами Чимин поедал брюнета, а с ясных его глаз, медленно, текли слёзы, он их даже не пытался остановить. А Чонгук смотрел куда-то в сторону и не решался отчего-то взгляд на него перевести.       А глаза хосоковы бегали с сына да на мальчишку этого, что стал, кажется, ещё меньше. И воздух в палате осязаем стал, хоть тронь его и кругами пойдёт, как на воде, встревоженной от камня брошенного.       Не сразу суть уловил тогда, а Чонгук отошёл к окну, замирая изваянием, пока малыш шуршал веником, мусор с пола поднимая, и потом сам тенью испарился, будто не было его и вовсе, да только тишина наступила гнетущая и неспокойная…       — Если не хочешь говорить, не говори… — кому сказал? Себе?       В ответ даже муха не пролетела, крыльями не прожужжав. Так и стоял Чонгук и смотрел в окно, да всё на одну точку. Лопатил в памяти своей события, что сейчас грузом тяжёлым почему-то оказались. Глаза закрывает и хмурится, пытается спрятаться от совести, да только везде она, куда ни глянь, глазами своими буравит и покоя не обещает.       Окунулся туда, глубоко утопая в них. Вспоминая, как игрался он тогда с маленьким Чимином, заранее зная, чем закончится эта история, и не сожалел. Ни о чём не сожалел, а после люто возненавидел их семью, посягнувшие на святое. На покой и имя Чонов. Да только совсем не думал, что больно делает юному созданию, о своём удовольствии лишь думая, на кусочки и пазлы раскладывая невинного мальчика и, словно по схеме, самим им придуманной, растлевал медленно и сладко, чтобы потом, без сожаления, бросить в пучину боли. Со стороны наблюдая, как мечется и страдает мальчик, по уши влюблëнный в своего экзекутора.       Долго Чонгук тогда смеялся и не понимал, почему друг его, Юнги, волком смотрит на него, брови хмурит и отворачивается!       Ведь смешно же! Ха-ха!       Словно букашку его тогда наколол на иголку и смотрел, смотрел… Смотрел, как извивается тело в агонии, какую боль ему приготовил, чтобы раны сразу не заживали, кровоточили подольше. Ну чем не удовольствие? Смотреть через лупу на маленькое существо, что лапками своими двигает, пытаясь слезть с иглы, от боли страшной освободиться, мечтая или же молить, чтобы смерть скорую принять.       А иголки всё колят и колят, крови всё больше. Ему бы сломя голову бежать. А Чимин и бежал. Бежал со всех ног. Да только не от боли сумашедшей, а за новой её порцией.       Так и наблюдал Чонгук за Чимином, как таял на глазах и искал его повсюду, а сам брюнет, словно паук страшный, вил вокруг него липкие нити, кутая в боли и страданиях, пока не случилось то, что случилось.       Дед узнал о играх его жестоких и только губы в тонкую полоску сжал, руки держал за спиной, пока перед ним стоял неуправляемый внук, всю красоту от матери подобравший. Долго молчали они, глядя друг на друга, дед кулаки сжимал свои, да всё готовился оплеуху отвесить по этому лицу, как бы, наверное, слыть хорошим дедом. Но рука так и не поднялась, не наказал он внука своего, жалко стало… А потом также долго дед пытался оправдать кровинушку свою. Ну заигрался малой, с кем не бывает? Мальчишки… они ведь такие… мальчишки…        — Между вами что-то было? — тихо так, прощупывая почву, спросил отец, замирая в ожидании ответа.       Только сейчас почему-то приходит ему осознание того, что никогда, с момента, пока живут вместе, девочек не видел возле сына. Никогда девичьими духами не пах и волос длинных на вещах не замечал. Невысказанная правда молотом по голове бьёт и сердце заставляет быстрее ухать.       — Было… Так давно было, что кажется не со мной, — тихо, словно оплеуху получить боится, отвечает сын, а отец глаза закрывает и не успевает ухватить своё сердце, что-таки упало в самый низ и боль разошлась по душе.       Гулко сглотнул тугую слюну и слов нужных не нашёл.       Ещё не нашлись, даже на языке не осели. Нет их… Пока нет… Губы обсохли, словно их воздухом горячим обдуло и облизать их захотелось, а лучше воды попить. Или что покрепче. Да только язык к нëбу присох и замер там, бетоном застывая.       — Пойду я, — голос красивый, громом поражает и смотрит отец на сына и словно не узнаёт его.       Тихо так говорит Чонгук, без пафоса. А Хосоку ясные картинки в голове рисуются. Господи… Как же раньше он не понимал???       — Ты как, пап?.. — напоследок, у самой двери спрашивает сын и руку держит на дверной ручке.       Ответ не находится, а только мысли о таком другом мальчишке по голове бродят, которого к сердцу так хочется прижать и своим назвать. И мать его за руку нежную держать.       — Сын… Не обижай его…       Глаза в глаза так долго смотрели, читая друг друга. Уголки губ робко поднялись, о многом обещая. А взгляд отца, словно сыновьи прочитали, узнав теплоту в его очах, стоило только намекнуть о том, у кого улыбка необычная такая и глаза карамелью залиты.

***

       История болезни раскрытая перед ним лежит и Седжин внимательно читает её, рассматривая анализы. Брови хмурит, с каждой новой строчкой и тяжело сглатывает. Ве́ками моргает и очки снимает, потирает переносицу и откидывается на спинку стула, закрывая лицо ладонями…       Страшно…       Почему так страшно это читать? Ведь давно не тайна, что у каждого доктора своё кладбище имеется. Одним больше, одним меньше. Резко встаёт и, подойдя к окну, открывает его рывком и впускает холодный воздух в кабинет, грудью, наполовину, отчего-то вдыхая.       Тянется рука к пачке сигарет и замечает, как дрожит она. Несколько секунд смотрит, моргает в недоумении, прикуривает, чиркая зажигалкой и набирает в лёгкие горький дым, что обжигает альвеолы.       Выдыхает первый поток сизого облака и сразу слабость в ногах чувствует. Корит себя за дурную привычку и бросить себе обещает. Но не сейчас… Сейчас думает о другом… О другом… О том, кто глазами огромными смотрел и искал помощи, слёзы не утирая с покрасневших щёк.       Сколько таких глаз он видел?       Не счесть…       Сколько мольбы прошло через его уши, лишь иногда оставляя след в памяти. Не помнит… Но почему сейчас перед глазами стоит и кричит безмолвно, душу свою выворачивая наизнанку?.       Ким Седжин затягивается сигаретой и совсем не замечает, как фильтр жжëт пальцы. Следом прикуривая другую, через нос выдыхая густое облако.       Смотрит на огромный комплекс, расположенный П-образно, замечая, как люди и машины непрерывно снуют туда-сюда. Никогда не спит больница, даже ночью. Спешат сюда и по своей воле, но чаще привозимые. И как никогда боится он. Боится он своей неопытности, хотя только с виду кажется молодым. Вот уже как пятнадцать лет лечит людей, разбирает и собирает моторы, что внутри расположены и только иногда чувствовал волнение. Волнение, постепенно переходящее в уверенность хорошего исхода. Но сейчас…       Сейчас он боится голову повернуть и снова взглянуть в страшные строки. Боится снова встретиться с глазами, в которых утонуть можно, стоит только перешагнуть рубеж. И как сказать ему правду?       Как это обычно бывает?       Кто-то должен говорить об этом и они, врачи, черствеют, глядя на это почти каждый день. Сначала тишина и неловкость. Горсть салфеток и слёзы, что льются непрерывно.        А потом этот взгляд.       Он у всех одинаковый, как ни парадоксально. Все смотрят в самую душу, ловя каждое слово, пытаясь его понять и не потерять в памяти, складывая стопочкой.       Потом руки привычно в замочек складываются и начинается самая сложная часть. Та самая правда-матка. Её рубят с плеча, высказывая всё под чистую. А скрывать-то и нечего. Он как в сервисе по ремонту машин. Есть деньги — отремонтируем. Нет?.. Увольте… Сделаем, что сможем…       И всегда выходили из кабинета с тяжёлым сердцем и порой хотелось бросить всё, только бы не слушать и не видеть это всё. А потом всё на круги своя возвращается. Как положено и как обычно. Работа… Работа…       Но как говорить ему правду?       Он честно не знает. И пусть бы кто-то другой сказал бы ему. Только бы не видеть эти глаза, полные страдания.       Единственный выход — пересадка. А сердце ведь не предмет. Не купишь. Не смастеришь. А у этой женщины слишком хрупкое и ранимое и в такие-то годы… Он тушит окурок и выдыхает последнюю порцию, обещая себе завязать. Может быть…       Тэхён стоял у окна, смотрел перед собой и не видел ничего. В голове сплошной туман и рассеиваться он не собирается. Шум в голове лишь нарастает и только звуки высокого тона врываются в уши, блокируя всё вокруг. Тошнота подходит к горлу и больно сжимается у кадыка, принося неприятную горечь. Рука сама поднимается и плотно накрывает собой рот, что открывается в немом крике… Из глаз текут неконтролируемые слёзы и всё его тело сжимается, словно оно находится под прессом. Рука хватается за подоконник и он, теряя силу в ногах, опускается и просто падает на колени, не в силах выдержать свой вес. Слабость во всём теле рушит его морально и физически. Перед глазами страшный калейдоскоп не прекращается. В глазах цвета́ меняются и смазываются в один общий серый цвет и нескончаемое движение перед глазами мутит его. Ощущается, что он находится на жутком аттракционе, в самом его центре. И не получается поймать фокус хотя бы на чём-то одном…       Движения становятся хаотичными и звуки сливаются в одну жуткую какофонию. Вокруг него всё вертится и вопит, в ушах стоит звон, вперемешку с голосами. Глаза едва открываются и он ищет кого-нибудь. Кого-нибудь, кто прекратит этот кошмар. Кого-нибудь, кто нажмëт кнопку «Стоп» и всё закончится…       — Ты только учёбу не бросай…       Далёкий мамин голос.       Тает, как воск от свечи, стекая по основанию и превращается в один монотонный гул…       Резкий запах нашатырного спирта врезается в мозг и Тэхён вдыхает его, всего-лишь на миг выплывая на поверхность сознания, чтобы уже в следующую секунду почувствовать мягкость под затылком и провалиться… И руки, большие и тёплые, растирают его ладони и уносят в такое нужное забвение…