Оставь для меня своё сердце

            Красивая кухня сверкала чистотой. Каждая деталь со вкусом подобрана.       Везде, в каждом сантиметре, видна рука искусной хозяйки. Лёгкое освещение над вытяжкой рассеивало мягкий свет, ложась ломаными полосами на поверхности.       Совершенно чистая рабочая поверхность отражала свет и бросала блики по потолку. Красивые полотенца висели по периметру и разбавляли собой интерьер ярко-красными клетками.       На самом верху вытяжки, по её краю, по периметру, выставлены фигурки игрушек из киндер сюрприза. Ну просто кому-то никак не получается расстаться с кусочком своего детства, да и не мешают они никогда. Лишь взор попадает на них и улыбка сама на лице появляется.       На обеденном столе лёгкий ужин на одну персону. Ну чем не идиллия? Если бы...       Если бы лапша не потемнела и мясо давно не остыло, собираясь корочками по краям и жир на нём не блестел бы совсем непривлекательно. Два кусочка ароматного хлеба давно зачерствели и стали шершавыми и неприятными. Стеклянный заварник на деревянной подставке давно остыл, а чайник отключён из сети и штепсельная вилка одиноко лежит на столешнице, укоризненно глядя выпучеными глазами на хозяина квартиры.       Сокджин устало сидел на стуле и смотрел на пустое место перед собой и чувство вины тупым ножом резало его внутренности. Стыд накрывал с головой, как волна и тугую слюну никак не удавалось проглотить.       Абсолютная тишина в квартире пугала до сумасшествия. Страх парализовывал, по затылку то и дело бегали мурашки, а ноги боялись сделать лишнее движение. Стопы изнывали от бездействия и неприятные иголки встревали в кожу, вызывая сначала жуткое онемение, а потом и холод в ногах, и следствие тому, при даже малом движении вызывали неприятные мурашки, что толпами поднимались до коленных суставов. Парестези́я на лицо.       С выдохом он заставил себя встать и размял пятки, с каждым шагом выдавая тихое «ой-ой».       Аккуратно освободил тарелки от засохшей еды, коря себя за опоздание и с чувством стыда переложил её в мойку. Она готовила... Старалась... А он не пришёл...       Тщательно намывая тарелку, он прислушивался, перекрывая кран и поворачивал голову, стараясь уловить любой шорох.       Из их общей спальни не доносилось ни звука. Пойти бы посмотреть, да только не получается как-то. Он долго смотрел в ту сторону и только осмелился выйти в прихожую с мокрыми руками и к своему спокойствию обнаружил там её сумочку, одиноко стоящую на камоде. В душе не отлегло... И стало ещё страшнее. Она дома... Она слышит его и выходить не хочет. Злость на самого себя зашкаливает. Он зубами скрипит и молчит. Везде витал аромат её духов, только это как-то не вселяло покоя. С ним наряду добавился и запах алкоголя. Страшный тандем, выученный годами.       Простояв так некоторое время, он всё же вернулся в кухню и снова открыл кран, глядя, как вода бесповоротно уходит в слив. Вот точно так же и доверие уходит. Бесповоротно...       Только он мечется. Ему так хочется рассказать обо всём, да только тот последний разговор, который закончился скандалом, всё ещё свеж в его воспоминаниях.       Сокджин закрыл глаза и оперевшись на края столешницы наклонил голову, расслабляя хотя бы шею. Спина пекла от напряжения и голова начинала болеть.       — Милая... У нас есть что-то от головной боли? — по привычке задал вопрос, по привычке ожидая ответа и только спустя секунды тишины понял, что не дождëтся.       Обиделась...       Конечно...       И есть на что.       Не приехал…       Не дождалась.       Зонтика нет...       Намокла…       Перечислил в голове свои косяки и прикинул, сколько будет спать на ненавистном диване и глаза автоматически сами бросили лютый взгляд, на ни в чём не повинную мебель.       — Здравствуй мой дорогой друг, — грустно ухмыльнулся своей глупой шутке и взял недомытую тарелку в руки.       Долго смотрел на неё и так и не домыв её бросил обратно, решительно намереваясь пойти в их спальню.       Нет... Молчать нельзя! Пусть скажет! Пусть кричит!! Он выдержит!! Он ведь сильный, да?       У страха глаза велики́ и Джин не исключение. В животе вихрем адреналин бесится, руки вспотели, хоть и вытирал он их долго полотенцем. Во всём теле такое напряжение, от которого хочется сломать себя.       Сделав пару шагов он застыл, как вкопаный...       Безумная...       Безумная...       Дрожь по телу проходит, вырывая лёгкий стон и глаза распахиваются от удивления. Ноздри порхают и горячее дыхание спирает. Слюна застревает где-то на полпути и рот открывается, зависнув. Глаза бегают, как ненормальные и температура подскочила критически.       В одних только трусиках, босая, она вышла оттуда, хихикая, вся горячая и томлëнная. С раскрасневшимися щеками и взлохмаченными волосами. Полная грудь подпрыгивала при каждом шаге и яркие соски маячили перед ним, словно красная тряпка для быка. Тонкая талия выделялась на фоне аппетитного тела и бёдра просто плыли перед его взором, покачиваясь из стороны в сторону. Трусики слегка сползли со своего места, и один их край бессовестно оголил тазовую кость, обтянутую песочной кожей. Тонкое кружево без зазрения совести просвечивалось и являло мужскому взгляду ложбинку между плотными ягодицами и треугольник долины наслаждений..       — Ой, ты господи... Напугал.. — прошептала она, махнув на него рукой и прошла мимо, как каравела по волнам, шатаясь...       Лёгкий шлейф алкоголя тянулся за ней и Сокджин, моргая часто, смотрел на свою жену, как на наваждение. Волосы скользили по спине, прикрывая лопатки и этот её взгляд. Томный… жаркий… манящий…       Не в его сторону...       — Я щ-щас… — сказала кому-то, приподнимая вверх палец и прошлëпала в туалет, через всю квартиру, в гостевой.       Он стоял и просто слушал. Слушал, как она пи́сает и громко икает. Все знакомые звуки ясно рисует в голове, сопровождая их её действиями. Резко оторвала бумагу, подтираясь, девочки ведь всегда подтираются после «по-маленькому», звуки воды из бачка и крышка мусорного ведра. Лёгкий пшик освежителя воздуха и крепкое такое... не по-девчачьи, подрыгивание.       На этот звук Джин зажмурился и только ждал, когда жена снова выйдет оттуда, дразня своей фигурой.       Свет выключается щелчком. Джин стоит, не двигаясь, ждёт чего угодно, но только не распростëртых объятий. Это он уже понял.       Словно найдя защиту, он всё ещё держится за столешницу и морально готовится к разговору, поправляет волосы и опускает голову, замечая, как внизу идёт своя собственная жизнь, очень даже весёлая, в отличии от него.       В паху тесно, как у подростка, в два щелчка, впрочем это не сложно, пока он наблюдал, как пышные ягодицы, наполовину прикрытые кружевными трусиками, прошли через всю комнату, относя свою потрясающую хозяйку пописать.       Выбора особого у него нет. Если стрелять, то лучше сразу. Второго попадания он не выдержит. Лёгкие шаги по паркету и её дыхание. Словно на эшафот заходит, к плахе наклоняясь. Он вздыхает, прикрывает глаза и, в следующую секунду, поднимает голову, встречаясь с её глазами.       — Милая... — голос хрипит, силы куда-то иссякли.       Руки всё ещё сжимают столешницу и он прижимается к ней ягодицами, пытаясь хоть как-то скрыть совсем не к месту эту, наверное, подростковую эрекцию.       Она останавливается напротив и скользит по его телу, размазывая его только своим взглядом, в пятно за секунды превращая. Потом улыбается пьяненько и смотрит аккурат на его ширинку, смешно морща носик и прикрывая глазки.       — А кто у нас тут спря-ятался, а? А, маленький?.. Пуньк! — она щёлкает шелбан, по самой головке попадая, и встаёт в полный рост перед мужем, руки складывая на груди, пряча свои сладкие соски, — Ну? И чё пришёл?.. — без тени улыбки спросила, а словно нож по самую рукоять всадила, — Нам было весело… Пришёл он... Пф-ф… — досадно пробурчала и, сразу разворачиваясь, уходит в спальню, а Джин, как истукан, стоит и переваривает всё.       — Маленький?.. — он смотрит вниз туда, где реально становится маленький.       Осадить — так осадила.       Член упал в мгновение ока и сжавшись маленькой гесеничкой шевелиться боится. А Джин дальше не может анализировать. В голове только одна фраза маячит, что только словами играется, а до смысла ещё и дойти нужно.       — «Нам было весело...» — красной лампочкой мигает перед ним и покоя не даёт, — «Нам???» — ему не послышалось???       И в этот же миг в туалете, прилегающему к спальне, слышит звук сливного бачка. Ужас пробирается медленно. Зарождается где-то под поясницей, волной мурашек собирается в большое войско и нахрапом валит вверх по спине, устраивая Куликовскую битву на затылке.       На деревянных ногах он идёт в спальню. В глазах мутнеть начинает. Оттуда слышится шёпот и лёгкое покашливание. Самые худшие картины рисует воспалëнный мозг, полностью атакован и ослеплëн ревностью.       Перед самым порогом он останавливается и дышать боится. Рукой надавливает на дверную ручку и тонет в неожиданной тишине, что звоном расходится по квартире и его сознанию.       Сумашедшая мысль посещает его. Мысль об измене… В голове прокручиваются счастливые годы их совместной жизни и сажей осыпаются к его ногам. Совсем не к месту появляются скупые слёзы и он, бросая к ногам всю свою мужскую гордость, отходит на шаг, давая возможность любовникам разойтись.       Пусть говорят, что он слабый, пусть. Пусть говорят, что он тюфяк, позволивший любимой женщине привести третьего в их любовь.       Он, что есть силы, зажимает рот рукой и, как вор в темноте, слушает шёпот своей жены, как она подгоняет кого-то.       — Ну давай быстрее… Да не туда... Ой... Дай сюда руку... Ну же… В следующий раз не будешь столько пить, — громко цыкает и уже рычать начинает мило, как он любит слышать.       Ей в ответ слышится лишь тяжёлое дыхание и она снова хихикает, а Джин умирает… Спазмы в груди нарастают и он, топча остатки гордости, уходит.       Сердце от обиды готово на части разорваться и желание увидеть свою жену и поговорить с ней, пропадает, как мираж в пустыне. Он, тяжёлой поступью старика, уходит и мешком падает на диван, с которого кажется, теперь не сдвинется…       Два тихих дыхания чётко слышатся возле спальни, только повернуть голову и посмотреть, на кого она его променяла, он не сможет. Променяла? Значит на то были причины. Вот только зачем домой? Зачем в их общую постель?       Он голову наклоняет и смотрит, как первые капли падают на персидский ковёр, утопая в густом ворсе.       — Милый… — тихий голос её выстрелом проходит в голове, оставляя навсегда эту интонацию.       Зачем?       Чтобы он терзал себя сутками, вспоминая? Он бы с удовольствием слушал брань в свой адрес! Он бы слушал, какой он никчёмный и больше не любимый! Он бы слушал её смех, смешанный со злостью и помноженый на два, но только не этот милый сердцу голос, наполняющийся волнением.       — Милый прости… — она смотрит на его согнутую спину и подойти боится.       Глухое его дыхание пугает её и она, подойдя ещё на два шага, протянула руку к его плечу, да так и не смогла его коснуться.       — Милый... Я больше не злюсь на тебя... — забегая вперёд она сразу открывает свои карты, и поворачивая голову назад, требует поддержки кивком.       — Да... Ты же знаешь, как это бывает... Не в первый раз ведь... — в тишине квартиры раздаётся второй несмелый голос, в котором ещё чувствуются ноты алкоголя.       В подтверждение этого, в тишине раздаётся отрыжка.        — Ой… — следом смешок с лёгким похрюкиванием и шмыганье носом, с лёгким стоном.       Сокджин, будто укушеный осой, вскакивает с места и оборачивается, созерцая двух…Лучших подруг.       — Хёна??? — он пялится на неё, хлопая мокрыми глазами, и переводит взгляд на Сору, которая уже успела одеть свой домашний мягкий костюм и собрать волосы на японскую шпильку.       — А мы... ужин тебе... сделали... — тянет пьяным голоском подруга, а Сора шикает на неё, призывая угомониться,  — Не, ну а чё? — соловьиными глазками глядя на супругов, она улыбнулась и откинула волосы назад, одним броском головы.       Неудачно-то как… Резкое шипение последовало после глухого стука и она вся сморщилась, как изюм.        — Больно... — вся скривилась и потянулась рукой к голове, скуля по-щенячьи, с укором глядя на дверной проём.       — Ну… — отозвалась Сора,  — Были бы мозги, было бы сотрясение… — изрекла она свой диагноз и снова перевела взгляд на мужа, который так и стоял истуканом, переводя взгляд с одной на другую.       — Мг... Нажрались значит… — выдаёт свою мысль, засовывая руки глубоко в карманы.       — Фу-у как гру-убо...— совершенно безэмоционально отозвалась Хёна и прикрепила хештег: — Нажрались!       При этом смешно корча рожицу и громко цыкнула, поражаясь мужской несолидарности.       — Не нажрались! — продолжает она защищаться, пьяненькими глазами пытаясь сфокусироваться на лучшем друге.       И, поднимая вверх пальчик с идеально наманикюренным ноготком, в упор смотрит на Сокджина и делая глубокий вдох для невероятно длинной тирады, замирает, хмуря брови и явно копаясь в закромах памяти, тщетно пытается выудить нужное слово. Потом переводит взгляд на подругу и, щуря глаза, спрашивает так тихонечко, чтобы никто не услышал:       — Чё мы делаем?       Сора вздыхает и кидает подсказку, — Перезагружаемся…       — О! Тощ-щно… Переза-бру… Пере-бру… Пере…чё там… О-ой... Блять...— она делает глубокий вздох…       Поднимает ладонь вверх, призывая всех к терпению. И совсем не видит, как уже две пары глаз смотрят на неё, не перебивая. Это надолго.        — Пе-ре-за-гру-жа-ем-ся!!! Вот!!! Пе-ре-за-бру… — Хёна, почувствовав, что язык уже слушается, хотела снова блеснуть своей трезвостью. Но...  — Корощ-ще… Ты... Ты понял, да? — и махнула на него рукой, будто надоел он ей, как горькая редька!       — Понял-понял... — кивает он головой и прикрывая глаза цыкает, пытаясь сдержать улыбку, что так и лезла на лицо, — Пьянка у вас была.       — Ой! Много ты понимаешь! — она снова машет рукой в его сторону, давая понять, что разговор с таким чëрствым человеком бесполезен и не успев сориентироваться, соскальзывает с дверного проёма, за который до этого, крепко держалась и теперь быстро и уверенно приближалась к полу, грозясь получить травму.       Двое бросились к ней, с обеих сторон пытаясь подхватить под руки, да только поздно…       — Вы меня убили… Оба...— захныкала она и перевела взгляд на подругу, что уже стояла на коленях и мужа её, который поднимал лёгкое тело, — Ой, ребята… Я вас так люблю… Ощ-щень люблю… Ощ-щень...— пьяные глаза сфокусировались сначала на ней, а после на мужчине и на последнем она и остановилась, смешно наморщив маленький носик и похлопала его по лицу, — Но её я люблю больше...— она снова усмехнулась и уже посмотрела на обоих без улыбки, — Отпустите меня... Я домой хощ-щу... Я спать хощ-щу…       — Сейчас пойдешь спать. Вот только мужу твоему сообщу, — Джин достаёт телефон, набирая приятеля и отходит в сторону.       — Ой... Ща ещё и дома я слушать буду… — шепчет Хёна подруге и смотрит на Сокджина, — Какой ты нудный! Жалуется он… Ну и пож-ж-жалуйста!! — смотрит на Сору и кивает на брюнета. Переходит на шёпот и начинает кляузничать, вызывая в подруге улыбку, — Они ведь нас не понимают, да? — громко икает, тыкая пальцем в мужчину, что тихо говорит о чём-то по телефону, — Слушай… А и правда, чё мы так напились, а? — смотрит на Сору и снова закрывает глаза, — О-ой… — снова горько вздыхает, — Вертолëтики-вертолëтики... Вертолëтики, говорю, в голове у меня... — оборачивается к подруге, дышит на неё ярыми алкогольными испарениями и кладёт голову на плечо, смешно чмокая губами.       — Перезагружались… — тихо прошептала Сора и обняла подругу, медленно прижимая к себе родное тело.       — Сейчас подъедет, — тихо сказал Джин и, повернувшись, замер.       Обе подруги сидели в обнимку, одна из которых уже крепко спала, похрапывала и одной рукой придерживала свою сумочку.       Тишина снова властвует в квартире. Тяжёлый сгусток недоговорëнности маячит между ними и буквы снова не складываются в слова, а слова в предложения. Оба молчат, словно в рот воды набрали. Горечь не отпускает и обида не желает покинуть насиженное место. Они будто знакомые незнакомцы. Избегают смотреть друг другу в глаза и не решаются первыми заговорить. Поздний вечер не утомляет, а лишь наоборот напрягает. С каждым вздохом следует немой вопрос глазами и такой же немой ответ с поднятием уголков губ.       Он снова сидел на кухне, смотрел на вереницу игрушек, что стражами порядка выстроились на вытяжке и должны были охранять уют в доме, да только куда-то испарилось это всё.       Он слышал, как Сора прибирается в спальне, собирая фольгу от шоколада, в немеряном количестве разбросанных по спальне и сам себе усмехается, уже представляя, как будет любимая корить себя за то, что съела столько сладкого. Да только невдомëк ей глупенькой, что каждый сантиметр её тела он готов целовать и оды ей сочинять. К следам ног её на песке щекой прижиматься готов и молиться, чтобы только его одного она видела.       Слышит он, как замирает она возле двери и дышать прекращает на мгновение, вслушиваясь, а он только голову поворачивает и тень её видит, как по полу растянулась. Сам встаёт и идёт к ней, робко останавливаясь за стеной, глядя на очертания. Слушают дыхания друг друга, что музыкой для ушей стала за девять лет.       — Сказал босс, что я хуже работать стала... Сказал, что менее продуктивно, — тихий голос и хмыканье за стенкой.       Лёгкий шелест и он понял, что любимая сползла по стене, усаживаясь на полу. Джин закрыл глаза и представил, как он этому старому уроду глаза вилками выкалывает. Сколько раз, подъезжая к офису, он наблюдал, как пялится на неё старый хрыч, поедая её глазами. И гордость такая его тогда на крыльях поднимала и ревность сумашедшая истязала. Только он может её трогать и целовать. Только ему позволено ласковые слова говорить и любить.       — А я не понимаю, как для них так тяжело идёт японская литература... Говоришь им, говоришь... А они в телефонах сидят и в облаках летают... — тихо отозвался он и сам сел у стены, прислушиваясь, что она скажет.       Страшное молчание затягивается. Душа требует разрядки, когда вырывается наружу боль, обида и недоговорëнность создают свой циклон, грозясь разойтись в нечто страшное.       А ошибаться в жизни очень полезно, ведь учиться на чужих ошибках не получается. Об этом только и говорят. Но... Никогда не прочувствуешь всю палитру боли и ценность момента с чужих слов. Человек сооружает свою жизнь по кирпичику. Момент к моменту. Память к памяти. Боль к боли. И любовь... Она, как создатель тебя самого. И только теряя это, можно понять, что такого больше не будет. И метаться будет всю свою жизнь, заглядывая в глаза прохожим, пытаясь узреть родной блеск в глазах и улыбку, почувствовать ладонь тёплую, что к лицу прижимается и лечит. Лечит только прикосновением, только взглядом.       Он рот свой зажимает ладонью, стараясь не выпустить стон. Ведь не сможет даже существовать, если её рядом не будет, перелистывая страницы своей жизни, одну за другой, в ожидании, когда покинет мир этот бренный, где нет того самого уюта, созданного её рукой. И чувствовать состояние такое, словно убили тебя, словно пуля прошлась по сердцу, разрывая всё на ошмëтки. Да только умереть ты забыл...       И пусть фотографий нет с этим человеком и альбомы пусты, зияют чёрными дырами, вместо фото, зато душа преисполнена совместными моментами, которые со временем тают, как снежинки на тёплой ладони. И хочется их сохранить и мозг лихорадочно мечется, пытаясь заново нарисовать милый образ, что каплями по стеклу стекает, смывая с памяти очертания. И пусть они разучаться ходить и говорить, только бы память не стиралась. Ведь смысла больше не будет...       А время на месте не стоит и дальше путь свой держит, а сердце всё так же любит, всё также ждёт, когда любимые глаза в глаза посмотрят и всё, что было, уйдёт на задний план, останется только настоящее, с которым не хочется прощаться. И не правда, когда говорят, что время лечит. Глупости! Говорят, что всё наладится и ты забудешь! Нет! Это обман!!! Так, как есть уже не будет!       И сейчас главное — не сломаться, не отпустить, не отдать. Тяжёлые времена бывают у всех и они пройдут, обязательно! Обязательно будет хорошо… Ведь там, за поворотом, за любым штормом радуга сияет. Только добраться нужно туда и верить.       — Я ведь не требую ничего… — голос её дрожит, а ему кажется, что ножи острые по самую рукоять вгоняют тысячами… — Просто рядом будь... Со мной...       Она всхлипывает и дыхание рвëтся. А его грудная клетка дрожит, словно вулкан назревает и грозится прорваться.       — Я ведь не прошу ни цветов ни подарков… — она шмыгает носиком и громко всхлипывает, как маленькая девочка, — Не требую затрат, — продолжает она, пока он с другой стороны беззвучно плачет, руки опустив вдоль тела. Нет больше сил держать их, — Я просто хочу от тебя немного любви... Заботы и внимания... Разве много я прошу?.. — она пропищала маленьким котёнком и это сорвало все заслонки.       Маленькая рука появилась на полу, что аккуратно пальчиками к нему приближалась и сердцем чувствуя, он повернул голову и устремил взгляд на эти красивые пальцы, им целованные, что навстречу ему двигаются и он тянется к ней навстречу, накрывая своей рукой и словно ток проходит по телам, срывая триггеры, освобождая души от тяжкого груза. Они, словно путники, что по пустыне бродили, что жарким солнцем выжженна, находят друг в друге влагу живительную, в объятия бросаются и замирают, как изваяния, прислушиваясь к сердцебиению друг друга.       И боль тупая отступает, скуля обиженно смотрит и прячется в густых зарослях, утопая в топких болотах, цепляясь за жизнь свою никчёмную. Губы с губами встречаются и забываются они, делятся одним дыханием, кислородом наполняя сжавшиеся лёгкие. Души светом наполняются и рукой он в волосы её врывается, что водопадом льются по плечам и заколка падает со звуком и откатывается, и готов он этот момент в памяти до бесконечности прокручивать. Ниточку слюны меж губ своих оставляя, носами встречаются и с такого близкого расстояния смотрят в глаза, лишь сияние в зрачках наблюдая.       — Думал, что теряю тебя...— рвано шепчет он, руки на затылке её сцепляя, — Думал, что сердце биться перестанет...       Она плачет, глядя ему в глаза.       — Господи… Как ты мог такое подумать?? Я ведь не умею без тебя!.. Я ведь только тебе принадлежу, — она губами своими с его глаз влагу солëную собирает, пока её слёзы хрустальными каплями стекают.       Ночь без сна проводят вместе. Отдаваясь друг другу, словно только-только познали радость любви. До грубости врывался в её тело, доводя до иступления и рыданий, когда она сбивалась с ритма и тонула в новом оргазме, вздрагивая грудью, пока он выцеловывал её, сжимая в своих руках сочное тело. Сколько раз он кончал в неё, вспомнить не получится. Сколько раз она просила «ещё» счёту не поддаётся.       Утро встречали крепко спящими, с переплетëнными телами и пальцами в замочек. И сколько бы будильник не воспевал рассвет, разбудить их было невозможно. Жужжал себе тихонько на столике, букашкой ползая из стороны в сторону, пока два дыхания были спокойны и умиротворëнны.                                     ***       Ветер-проказник ворует листья с огромной кучи, что собрана была несколько часов назад. Словно песчинки, они скатываются с самого верха и, подгоняемые порывами, убегают прочь, радуясь недолгой свободе. Солнце светит и блики его всё ещё сверкают алмазами на последней росе этого утра. Два дворника, с наушниками в ушах медленно выполняют свою работу, побросав тёплые куртки на лавочке.       Одинокая фигура сидит во дворе и перебирает пальцами строчку по шву подборта, медленно спускаясь вниз. Ноготком он следит за каждой неровностью и теряется, нащупав пустое место. Подушечками пальцев считает отсутствующие стежки и глаза опускаются туда, равнодушно глядя, как концы ниток, перетëртые временем, тоскливо смотрящие друг на друга, больше не надеясь на своё воссоединение.       Дворник остановился и осмотрелся, примерно прикидывая, сколько ещё работы его ждёт и, бросив грабли в самую кучу, подошёл к своей куртке и, пошарив по карманам, выудил оттуда пачку сигарет и зажигалку и так же тихо вернулся к своему занятию. Он, с зажатой между губ сигаретой, продолжал собирать листья, неспеша работая граблями и едва заметно кивая головой в так музыке, что лилась из его наушников.       Тэхён закрыл глаза и слушал, как по траве проходят тонкие металлические зубья, тащя за собой некогда зелёные листья, что вскоре погрузятся в мешки и совсем исчезнут отсюда, оставляя землю замерзать под покровом холодных ночей, сравнивая их с собой. Он сейчас тоже одинок. Одинок и забыт.       Кутаясь в свою куртку он засунул нос под толстый воротник, дыханием согревая лицо. Глаза сами закрывались и невыносимо хотелось спать. Веки тяжелели, будто налитые свинцом и отчего-то болела носоглотка. Спустя всего несколько секунд он почувствовал, как носки ног замерзают и немного поджимает их, восстанавливая нормальный кровоток. Головная боль, словно прилив, нарастала и он зажмурился крепче, до мушек перед глазами.       А сердце…       Сердце его трепетало, словно маленькая рыбëшка, в почти пустом аквариуме. Оно болело и стенало, билось неровно и замирало от страшных мыслей.       Как в детстве чувствуя себя, он вспомнил, когда мама уходила в непогоду до ближайшего магазина, он стоял, плотно прижимаясь к окну и смотрел. А ведь, как страшно без мамы остаться, пусть и на одну минуту. Как затравленым взглядом смотрел в темноту, туда, где одинокий фонарь от ветра колышется, гоняя луч света туда-сюда, словно игры свои устраивая, от которых мурашки по коже… А вдруг там, в той жуткой темноте ужас прячется, да ждёт момента своего, чтобы напугать до полусмерти, диким хохотом захлëбываясь. И ждал мальчик, стоя на коленях, ладошку свою не отпуская от холодного стекла, вглядывался туда, где обычные ветви по ночам превращаются в страшные и костлявые руки, которые так и норовят пройти скрюченными когтями по стеклу, вызывая животный ужас и противный скрип, от которого мороз по коже. И он оглядывался, глазами хватал свет, словно поддержку в нём видя, подпитываясь его силой и снова устремлял детский взор в темноту, явно видя отражение своей маленькой спальни.       И ждал, когда в стене дождя появится долгожданная мамина фигурка. И так радовался… Словно Рождество наступило. Только слушал, как дверь открывается и бежал, сломя голову, утыкаясь в мамин живот, чувствуя её прохладную руку на своём затылке. И так сильно жмурился, до бликов под веками и радость свою не мог соизмерить.       Лёгкое шарканье по листьям потревожили его полусон, врываясь в мозг звуками прибоя и он, выбираясь из кратковременного уюта, прислушался, тут же снова проваливаясь в сладкое забвение. Услышав возле себя шум, что снова потревожил его, колоколом гремя в голове, Тэхён нахмурился и поджал губы, глубже прячась в тепло. Он глубоко вздохнул, жалея самого себя, что никак не получается поспать, хотя бы совсем чуть-чуть. Тэхëн сглотнул слюну, поморщившись, глотать становится больно, спать неудобно и он через силу заставил себя открыть глаза.       А они настолько устали, что он не сразу сфокусировал картинку перед собой, поднимаясь снова, облокачиваясь на спинку, понимая, что сполз с неё, пока на несколько минут побывал в сладком забытье.       Через секунды до него доходит, что он не один, кто-то сидит очень близко, почти вплотную и Тэхён, собираясь уже извиняться перед человеком, просто кинул взгляд в сторону, нахмурив брови и увидел милую чёлку, что закрывала половину лица. Маленький носик кнопочкой выглядывал и кукольные губы были немного сжаты. Юна сидела к нему в полоборота и просто смотрела перед собой. Просто в никуда. Просто подставив своё плечо, пока он дремал.       Слегка повернув голову она не решилась посмотреть ему в глаза — чёлка мешала и лишь протянула ему руку, прячя пунцовые щёки. Тэхён молча посмотрел на неё и на щеках вспыхнул румянец, напоминая о их последнем случае, тогда, в «тайной комнате».       Он виновато улыбнулся, зная, что она даже не видит его лица и посмотрел вниз, на её руку и робкая улыбка окрасила его сонное лицо. Маленькая рука, наполовину спрятавшаяся за длинным манжетом держала большой разрисованный термостакан, с трубочкой на конце. Он молча взял из её рук стакан, усаживаясь плотнее к спинке лавочки и поближе к подруге, (к подруге ведь?), и отпил совсем немного, проглатывая и жмурясь от колющей боли. Слабый стон вылетел из его воспалëнного горла и он попытался немного прокашляться, что не осталось незамеченным для девочки. Она только укоризненно вздохнула и едва бросила взгляд на его руки, что плотно обжимали горячую ёмкость, согревая пальцы, медленно перебирая по нём шероховатости. Оба молчали. Начинать разговор всегда не просто. Вот и они сидели и смотрели куда угодно, только не на друг друга. Юна по привычке хлопнула носками своих ботинок друг о друга и глубоко вдохнув воздуха, встала со своего места. Тэхён молча следил за её действиями, не совсем понимая, но не лез с распросами. Медленно сделал очередной глоток и снова исподлобья глянул на девочку. Она повернулась к нему, плотно сжав красивые губы и, потянув уголки вверх... протянула ему свою руку.       — Привет... Я Юна... — она так и стояла, держала перед ним свою маленькую ладонь и хлопала ресницами в робкой смелости.       — Привет... Я Тэхён...— он встал, оставляя стакан на лавочке и принял её игру, не до конца понимая, к чему она клонит.       — Я тут подумала… на досуге, — снова робкий взгляд из-под густых ресниц и милые щёки вспыхнули румянцем, — Нам бы неплохо было бы заново познакомиться.       От неожиданности Тэхён вскинул брови и несколько раз моргнул, не решаясь сесть первым. А она так и стояла перед ним, такая маленькая и хрупкая, а кажется, что стержень в этой девочке был твёрдым. Он пытался подобрать слова, открывая рот, потом закрывая его и не знал, чем занять свои руки, кроме как плотно сжать и сложить в карманы. Не успев собраться после первого потрясения, он охнул, когда Юна обняла парня, засовывая свои маленькие руки ему под мышки и сцепляя их сзади, на его спине.       — Я сейчас обнимаю своего друга... — шепчет она, будто пытается саму себя уверить в этой истине, — Мне просто нужен друг... Мне плохо…       Тэхён прикрыл глаза и смотрел на узор её берета, пока его руки сами вылезли из кармана, крепко сжимая худенькую фигурку.       — Я скучал...— прошептал ей в макушку и закрыл глаза, — Я правда скучал... — вновь повторил, боясь, что его не расслышали.       И улыбнулся, когда Юна часто закивала головой. И только сильнее обнял её, когда почувствовал, как она прижимается к нему ещё крепче.       — Давай не будем вспоминать... То, что было... давай?.. — тихий голос был приглушëн ворохом одежды, — Мне жаль, что так получилось...       — Не будем... — согласился Тэхён, понимая, что ещё долго они не смогут забыть, а будут лишь притворяться, что ничего не было.       Одинокая пара стояла возле лавочки, куча старых листьев всё росла и росла. И только дворники с улыбкой смотрели на красивую пару, совсем не зная, что это просто хорошие друзья.       — Ты как? — тихо спросила Юна, разбивая тишину.       Немного отодвинулась от него и робко посмотрела на человека, с кем хотела судьбу свою связать. От своих мыслей её вырвала неприятная тишина. Она посмотрела на друга и увидела в его глазах такую боль, от которой её собственное сердечко заныло.       — Ты чего?.. — млея от страха спросила с ужасом ожидая ответа, — Ну? — уже не выдерживая его молчания она ткнула его в грудь, отчего он немного дёрнулся назад, словно он не весит ни-че-го.       — Мама...— рваным, от боли, голосом он выдохнул и из горла полезла колючая боль, что отнимала рассудок.       С каждым новым полувдохом-полувыдохом он сжимался, становясь ещё тоньше, будто из него действительно выкачивают жизненные силы.       — Что? Что с ней? — схватив его за плечи девочка пыталась добиться ответа, но только сейчас Тэхён был далеко, рядом с ней, там, где сильно пахнет спиртом и приятная аджума, что обещала присмотреть за мамой, пока он будет в школе.       Страх уйти и оставить её одну кислотой выжигал сознание и нагонял тьму тьмущую вокруг его сердца. Едва могла говорить, но всё же упросила сына не бросать учёбу из-за неё. Чтобы не расстраивать её ещё больше, он согласился, но только на несколько пар, чтобы после бежать изо всех сил, спотыкаясь и моля Бога, чтобы только успеть. Что успеть — он не знал. Боялся мысль пустить, дабы в тупике не оказаться.       — Тэхён, пожалуйста… — Юна тщетно пыталась достучаться до него.       Тэхён скрутился от слёз, сгибаемый под тяжестью страшной боли. Плач перешёл в рыдания и он больше не мог сдержать себя, выпуская всю боль, что скопилась в нём, словно нарыв. Юна, больше не спрашивая ни о чём, просто прижала его к себе, давая ему возможность выплакаться, сама теряясь в страшных догадках.             ......И только чёрные глаза пристально следили за происходящим, тщетно пытаясь понять, что там происходит.       Он стоял в пустом коридоре. На пары не хотелось идти совсем. Слушать бред о том, как нужно считать деньги, их определение и умение их зарабатывать, ему совсем не неинтересно. Его карточки пополнялись регулярно. Дед, несмотря на свою хо́лодность по отношению ко всем, испытывал едва уловимые тёплые чувства по отношению к единственному внуку, хотя крайне не любил этого показывать. И никогда не переставал пополнять его счёт, давая внуку полную свободу. А тот, в свою очередь, не высказывал благодарности, когда на его счёт поступали энные суммы.       Чонгук смотрел, не отводя взгляда от блондина, словно гипнотизируя его. Тот сидел неподвижно в одной позе, только изредка глубже кутаясь в куртке. На улице заметно похолодало. Мысли о том, что он может простудиться молнией блеснули в его сознании и он, сам того не ожидая, оглянулся, не смотрит ли кто нибудь за ним. Не читает ли его мысли, от которых кончики ушей краснеют и он сильные натягивает капюшон.       И снова смотрит туда, наблюдает так осторожно, боясь потревожить его покой. И под пальцами возникают ощущения его тёплой кожи и горячего дыхания, что остались там, в том пустом коридоре, где почувствовал он нечто совсем другое. Совсем не пытаясь предугадать ход своих действий, он тогда тоже вместе с ним на миг сознание потерял. И сам же стер свои границы и разум отказывается забыть то, что было. И признаться себе боится, что больше не играет в любовь…       Перед глазами образ маленького Чимина, который стоял тогда в палате, не замечая никого, кроме него, представляя на его месте блондина и какая-то тупая боль по сердцу проходит.       Тихий скрип возле уха выдернул его из нирваны и он, несколько раз промаргиваясь, поворачивает голову, брови сводит и смотрит на своего хёна, которого кажется не видел год.       — Ну и на каком ты этапе? — неоднозначный вопрос повис, рассекая собой воздух словно хлыстом.       Юнги, прищуриваясь, смотрел через стекло на лавочку, на которой разворачивалось непонятное действие,       — Или бери быка за рога или уведут, — проскрипел парень и внимательно посмотрел на донсена.       Юнги долго всматривался в знакомые черты, потом хмыкнул и улыбнулся лишь уголками губ.       — Или ты влюбился?       Словно выстрел прозвучал его вопрос и Чонгук так резко повернулся в его сторону, что казалось, воздух последовал за ним, вздымая волосы на чёлке Юнги.       — Её нет, — прорычал тихо и желваки заиграли на скулах. Предвидя вопросы, опережает, чего время-то тянуть. — Нет её... любви... Есть ощущения. В них я верю. Иногда наверное. А чувства… — он так деликатно обошёл это жгучее слово, словно боится его, да только не признает, — Их слабаки придумали, — говорит и сам себе не верит.       Паника волнами жгучими по телу расходится, обороты набирая, заполняя собой все вены и посылая импульсы в мозг. Неспокойно ему.       В мозгу перебирает, словно порядок там наводит, занозу ищет, вроде по своим местам всё расставлено, да только неспокойно.       Юнги молчит и смотрит, как обнимают маленькие руки блондина и косится на младшего. А тот стоит и щёки свои изнутри кусает и хмурится, и кулаки сжимает, царапает ногтями кожу ладоней, полумесяцы на них оставляя.       Юнги хмыкает и водружает на спину тяжёлый рюкзак и громко цыкает. Смотрит, как у брюнета ноги на месте устоять не могут да только гордость впереди него шлагбаумом стоит.       — Иди, — толкает его в плечо а с места сдвинуть не получается, — Иди уже, придурок! — рукой несколько раз колотит по каменному бицепсу, потом машет на него и многозначительно так смотрит, посылая тому свои мысли, а потом разворачивается и, оглядев его с ног до головы, понимает, что здесь он не поможет ему. Сам захотел в любовь играть, только теперь правила не на его стороне.       Чонгук стоит столбом и пялится, как отчего-то блондина пополам сгибает и сердце кровью обливается. Рука сама поднимается к груди и пальцы хватают ткань куртки сжимая в кулаке. Страх невидимый подступает к месту, что душой зовётся, а сам уже там, с ним, слёзы хрустальные со щёк покрасневших стирает. В голове ураган назревает, что ревностью называется и взгляд бросает в сторону, куда медленно пошёл друг, как бы одобрения у него спрашивая.       И эмоции сами появляются на лице, оскалом выдавая себя. Ноздри бешено взрываются от каждого дыхания и губы сохнут. Мурашки расходятся по телу, предупреждая о чём-то. И срывается...       Сам больше не выдерживая бездействия, хватает свой рюкзак и несётся по коридору, благо, пустой он, не собьëт никого, ведь потом не извинится.       Холодный ветер в лицо бьёт, обжигая, ни на секунду бег свой не сбавляя, забегает за угол и резко тормозит, словно силой чьей-то остановлен. И никого...       Только разноцветный стакан одиноко стоит постаментом на лавочке, глупо выделяясь на фоне пустоты.       Так и стоит Чонгук, дышит наполовину, не в силах от обиды глотнуть воздуха полной грудью. А вокруг ни души... Только листья, что в куче лежат и часа своего ждут, как приговора.       Он бросает рюкзак на лавочку и сам садится на то место, что ещё тёплым было. Принюхивается, много раз втягивая холодный воздух носом и ощущает едва уловимые нотки его парфюма, что почти уже исчез. Ëжится немного.       Этой осенью особенно холодно.       Он смотрит на веселый термостакан, а душе ветра́ воют, завывают. Берёт его в руки и открывает крышку, медленно подносит к носу и вдыхает сладкий запах зелëного чая с саусепом. Долго внюхивается и потом отпивает. Вот такой же вкус его губ. Он облизывает свои губы, слизывая остатки и снова пьёт ещё тёплый чай, будто хочет оставить вкус его с собой. Досадно только, что нет здесь вишнëвого аромата...       Он сам себе грустно улыбается. Пытается хронологию их недоотношений выстроить, да только не теплеет в душе, а совсем наоборот. И болючий укол совести вонзается куда-то очень глубоко, объяснить не может, только болит где-то внутри, до физической боли. И словно самому себе хуже делая, крик его слышит отчётливо. Эхом от холодных стен отдаётся и надолго на подкорке мозга остаётся, как напоминание.                                     ***       Руки не поднимались. Непонятная тяжесть оккупировала тело Сокджина, прихватив заодно и сознание. Душа куда-то рвалась, гонимая мыслями, которые прочесть было невозможно. Ни одной чёткой мысли. Волнение не покидало его с самого утра. Что-то его душа трепещет, покой где-то растеряв.       Проснувшись утром, в обнимку с любимой, они долго нежились в постели, не желая уходить из их тёплой бухты, в которую заплыли после шторма. И только безразличный взгляд на будильник отбросил негу на сотню метров назад! Так быстро они ещё никогда не собирались! Много раз сталкиваясь в проходе и целуясь на ходу, как школьники, они размыкали руки и застëгивали одежду, теряясь в пуговицах. Они улыбались и иногда смеялись. Но всегда в глаза смотрели и читали друг друга без слов…       Домашний уют... Домашняя тишина, в которую хочется возвращаться, нарушалась лишь рваным дыханием и звуками поцелуя, словно тяжёлые капли дождя срывались с крыш. Лёгкое предыхание и тихий, едва различимый стон.       А потом в ход пошли часики и часы... серьги... запонки... туфли и туфельки... И напоследок, у самой двери абсолютная тишина, как завершающий аккорд их любви.       И всё бы да хорошо, только.. Мается что-то, словно забытый флаг на брошенном кораблике, растрëпан и порват на части. Ветром подгоняем, да всё на одном месте. Дурное шестое чувство... Так его называют?             Пара проходила, как никогда скучно. Рука не хотела подниматься и писать на доске тему. Пальцы отчего-то ослабели и просто не хотели держать мел. А в голове как-то по особенному пусто. И только студенты смотрят на своего учителя, совсем не узнавая его.       Непонятный приступ тошноты отнимает все мысли, откидывая всё на второй план. И просто немая тишина. Он чувствует, как холодные капли пота появляются на лбу и стирает их тыльной стороной левой руки, пока правой держит мел и вертит его в пальцах, совсем не замечая, как тот пылью осыпается на его туфли. Шёпот отвлекает его и чья-то рука ложится на плечо.       — Учитель... С Вами всё в порядке? — на него смотрят огромные глаза девушки студентки и он, промаргиваясь, переводит взгляд на аудиторию.       Шумно сглатывает слюну и ловит на себе всё ещё детские, взволнованные взгляды.       — Да... Я в порядке, — виновато улыбается и переводит взгляд на парту, где сидит блондин. Пусто. — А почему не все на месте? — тихо так спрашивает, словно боится напугать самого себя ответом.       Девушка оглядывается и пожимает плечами, возвращая ему взгляд.       — Все были сегодня… — тихо говорит она и снова смотрит в аудиторию, только сейчас замечая пустое место у окна.       Студенты, как птенцы, повторяют все движения и поворачивают голову на пустое место.       — У него что-то дома случилось, — голос с конца аудитории.       — Там.. Что-то с мамой, — второй голос и Джин перехватывает взгляд паренька в очках.       Сердце ухает в самые пятки, отбирая и кровь с лица. Он с трудом делает несколько шагов и просто шлëпается на стул с высоты своего роста.       — Вам плохо? — снова тот же девичий голос, только он не видит ясно, всё как в тумане,  — Может к врачу? — короткая фраза возвращает его в реальность.       Нет! Только не по врачам. Он их не любит. С самого детства.       — Магнитные бури... — раздаётся голос с середины.       — Ой… бабушкины сказки, — сразу отвечают на реплику.       — Чего? Так говорит моя мать, — снова прежний голос и перед глазами Джина всплывает бутылка воды.       Он, не стесняясь, открывает её и выпивает почти всю, в самом конце негромко подрыгивая.       — Простите… — выдаёт первое, что пришло на ум.       А студенты уже подхватили как шутку и разнесли по аудитории волной. Стало легче. Он громко выдохнул, опираясь руками в колени и явно почувствовал, как ему действительно лучше.       — Старость не радость, — какой-то умник изрëк свой вердикт и Джин тут же встал со своего места.       — Ты кого это старым назвал? — студент опешил и захлопал ресницами, виновато опуская голову и уже через секунды Джин пожалел, что повысил голос на щуплого парня, — Я ещё очень даже ничего, — отпарировал он и посмотрел на него с явными смешинками в глазах.       Студенты — народ далеко не глупый, хоть и медалей не навешаешь на них, но шутку поняли и тут же подхватили, кидая лещей «япончику».       Уже через минуту атмосфера была расслаблена и он смог выдохнуть. Посмотрел на время и поднял руку вверх, обращая на себя внимание.       — Урок ещё не окончен, сосредотачиваемся! — сразу он услышал недовольное урчание и улыбнулся, поняв, что держит всю группу на крючке, — Работаем!       Он взял новый кусок мела и только хотел было написать тему, как телефон в кармане прожжужал. Он, дописывая задание на доске, достал телефон и взглянул на незнакомый номер. В аудитории сразу расслабились и зашумели.       — Чш-ш! — Сокджин поднял палец вверх и пошёл к выходу.       — Алло...       — Мистер Ким… Мистер Ким Сокджин? — чёткий голос на другом конце провода был резок и совсем не располагал к общению.       — Я слушаю, — он сразу стал максимально серьёзным и плотнее прижал трубку к уху.       — Ваш брат сейчас находится в отделении полиции за нарушение общественного порядка. Если Вы не приедите в течение двух часов, мы закроем его на пятнадцать суток, до выяснения обстоятельств и его личности. Или Вы можете вложить за него залог и забрать уже сегодня, но штраф придётся заплатить, — быстро тараторили на том конце и Джин только утопал в липкости, как в паутине. И ступор.       — Подождите! Дайте сказать! — он пытался перекричать громкий голос, который будто по бумажке зачитывал все слова.       Полный каламбур в голове и непонимание.       — Почему Вы мне позвонили? Он что, ребёнок? Он мой старший брат! Он взрослый человек! — пытался объяснить Джин, но на том проводе даже и слушать не желали.       — Если Вас не будет через положенное время, его дело будет передано в суд. Хорошего дня! — короткие гудки врываются в ухо, где всё ещё стоит гул от голоса.       Ко всему прибавляется ещё и шум в ушах и частое сердцебиение. Он вмиг потеет и чувствует неприятный запах пота.       — Хорошего дня??? Чёрт!! — шепчет сам себе и сжимает кулаки, — Чёрт! Чёрт!       Стоя у стены он бьёт её мыском туфли и морщится от силы удара.       — Чёрт бы тебя побрал! — этот человек никогда не изменится!       Сколько лет прошло, а он такой же проблемный. Такой же вспыльчивый и неуравновешенный.       Джин закрывает глаза и трëт переносицу. Ну... Что бы он не натворил, пусть сам разбирается. Не маленький. Он со злостью плюёт на пальцы, вытирая мел и смотрит перед собой, совсем не находя ответов. Почему он должен туда приходить? Кто из них старший брат? И сам себе отвечает, что наверное он и есть старший.       Хён никогда не был ответственным. Сумасбродный и застрявший где-то в пубертате. Сначала родители его баловали, потом жалели, что слишком много любви и внимания для него было уделено, оттого и вырос таким холодным и несерьёзным. И почему именно ему он позвонил? Вспомнил, что у него есть брат? Ну надо же... Как трогательно... Семья снова на первом месте? Конечно! До очередного залëта. А между временем он забывает за него. И не просто забывает. А вычëркивает из жизни.       Что?       Неужели припекло? Неужели вырос тот петух, который должен его клюнуть в зад, чтобы тот наконец-то опомнился? После этой нелепой мысли он представляет другое лицо, почти такое же... но другое. Нежное, чистое и детское. Только во внешности сходства. И слава Богу...       И мысли поскакали. Вспомнились слова ребят, что там что-то с мамой. Он не сразу понял, не сразу обработал информацию и только сейчас вспоминает, как Тэхён, когда был у него дома, печально смотрел в пол, не желая говорить о ней. А его глаза как зеркало. Всё там написано. Вся история. Бери и читай.       Снова смотрит на время и заходит в аудиторию, в которой шум сразу стихает. Он прокашливается и снова берёт мел, записывая домашнее задание и звенит звонок. Как прозаично…             Он так долго мял кожаный руль, до скрипа под пальцами. Ногтëм елозил по стыкам швов и тупо смотрел через лобовое стекло, как медленно собирается светофор переключиться на другой свет. Сзади уже сигналят самые нетерпеливые водители и он, посмотрев в зеркало заднего вида, ухмыльнулся и нажал на газ. Машина послушно тронулась с места, чтобы уже на другом повороте проиграть тот же самый момент. Только стоило ему подъехать и расслабиться, как неугомонный светофор уже переключился на зелёный. Он стискивает губы в тонкую полоску, ругая светофор, что слишком быстро он работает, когда этого не очень-то и хочется и снова слышит нетерпеливые сигналы.       — Та еду я!!! Еду!!! — кричит и смотрит в зеркало, глядя, как на сзади едущей машине машут руками и злобно открывают рот, явно не хорошего дня желая, — Господи Боже мой… За что мне всё это… — бурчит себе под нос и сворачивает на другую полосу, глядя на указатели.       Снова гудки, снова крики. Его объезжают со всех сторон пока он медленно движется туда. И сам себя ругает, сам корит, но едет как кролик, на встречу с прожорливым удавом. Недалеко от участка он остановился и снова спросил у себя — зачем ему это нужно?        И громко цыкая, тихо изрыгая маты, снова трогается с места, чтобы проехать ненавистные сотню метров, дабы свернуть к серому и неприглядному зданию.       Парковка не пустует, но всё же свободных мест достаточно. Он, ругая провидение, что именно сегодня всё идёт не по правилу. Обычно дороги полны машинами, но именно сегодня он всё время попадал на зелёный цвет светофора, просто как назло. Он вытащил ключи из гнезда и смотрел на дверь здания, как оттуда выходят и входят трудолюбивые стражи порядка. Или не трудолюбивые… Ему всё равно.       Он знает только то, что сюда по доброй воле никто не приезжает. Вокруг него полно полицейских машин и как-то становится не по себе. Вроде взрослый мужчина, а поджилки-то трясутся… Как у пацана.       Первым делом он выключил звук на телефоне и, взяв пальто с заднего сидения, вышел из машины, кутаясь в мягкий кашемир.        На пропускнике его документы так долго изучали, словно они были не из привычной бумаги, а из рисовой. Он терпеливо смотрел на служивого, который слишком подозрительно рассматривал посетителя, не отводя от него глаз и будто сканером просматривая его детально.       — Всё в порядке? — решился поинтересоваться Джин, вызвав тем самым блеск в глазах полицейского.       — А что мы так нервничаем? — тот будто бы ждал этого вопроса и сощурил глаза на мужчину.       Потом пристально ещё раз посмотрел на него и кивнул головой на скамью, что разместилась вдоль стены.       — Присядьте… — сказал на выдохе тот и похлопал несколько раз документами по своей ладони и развернулся в другую сторону, освобождая Джина от своего змеиного взгляда.       И только сейчас он мог выдохнуть спокойно, без этих колючих глаз. Мужчина рассматривал помещение за большим турникетом, через который проходили люди в форме и без неё. С каждым таким входом-выходом красная кнопка зажигалась, издавая противный звук. Господи… Как это можно выдержать за весь день???       Он смотрел, как полицейский разговаривает по телефону и косится на Сокджина, словно он и есть преступник. Липкий пот выступал под мышками и он явно ощущал неприятный запах. Горячее желание бросить всё это и забрав документы бежать отсюда сломя голову, не оборачиваясь! Бежать…       Занятый своими мыслями он не заметил, как с другой стороны к нему подводили его брата… Сердце сжалось до размеров горошинки… Адреналин выплеснулся в кровь новой порцией, будто ему до этого было недостаточно и даже не нашёл в себе силы встать и подойти.       Так и смотрели друг на друга, два самых родных человека, по разные стороны баррикад. Ужас в глазах младшего брата и ядовитый блеск в глазах старшего…       Взгляд словно жало вгрызается в лицо. Постарел... Сильно… Конечно, Джин тоже не остался молодым и также принимает на себя груз лет, но у него красота и возраст благородны.       А Тэëн...       Время, видать, прожевало его и выплюнуло, не забыв при этом одарить болячками. Мешки под глазами и нависшее веко явно говорят о проблемах. Некоторые высыпания на коже и слишком сухая кожа. Морщинистые руки он спрятал за спиной, только стоило ему уловить взгляд брата. Он стоял, словно под прицелом и в него, будто снаряды, один за одним, летели взгляды младшего брата. Такого холëного, такого лощëного, что становилось стыдно за себя и противно за него. Он видел с каким непониманием на него смотрел Сокджин. С непониманием того, как можно было быстро так низко пасть. Тэëн ведь всегда был примером для подражания. Всегда красивый, всегда ухоженный. Если кому-то и приходилось прилагать усилия, дабы выглядеть отлично, то для него вода была лучшим косметологом. В ход шли любые шампуни и уходовые средства, тогда как остальные скрупулёзно подбирали всё по типу кожи. И в частности Джин. Рекомендации врачей косметологов и тщательный уход обеспечил ему такой внешний вид, о котором теперь печëтся его любимая женщина.       Одежда его явно не менялась на протяжении длительного времени. Помятая рубашка и отсутствие пуговиц. Потëртые брюки и грязные туфли.       — Мистер Ким. Подойдите сюда, — скрипучий и искажëнный голос из селектора вырвал его от созерцания, которое, увы, совсем не приносило удовольствия.       Он встал и, поправив пальто, пригладил и без того идеально лежащие волосы и направился к месту, где встречаются два мира.       Офицер молча смотрел на документы, долго листал исписанные листы, вчитываясь в них, а может быть и нет.       Тëр нос, смотрел в окно, время от времени покашливал, разрывая тишину, доводя этим до дрожи младшего. Отвечал на телефонные звонки, долго мычал в трубку и куда-то уходил, снова приходил и скрипел ножками стула о паркет и каждый раз у Джина в груди громыхало от страха. И наконец-то на него подняли взор, сначала осмотрев его с головы до ног. А потом таким же взглядом осмотрел второго Кима, полную противоположность первого. Для чего-то дëрнул бровями и громко выдохнул, прежде чем взять ручку и протянуть мужчине.       — Здесь и здесь... Распишитесь… — он переворачивал печатный текст и ложил его перед Кимом.       — А что я подписываю? — спросил его Джин, глядя прямо в глаза, избегая встречи с братом.       Полицейский исподлобья посмотрел на него и выдохнув наклонился над столом, тыча пальцем в текст.       — Ваш родной брат напился и устроил дебож в баре. Разбил несколько бутылок дорогого алкоголя и причинил моральный ущерб официанту.       — Пф-ф… Моральный ущерб… — прошипел старший и ухмыльнувшись, сразу отвернулся, высоко задрав голову и продолжая немо возмущаться, шевеля губами.       — Рот закрой! — рявкнул на него офицер и тот замолчал, злобно посмотрев на служивого, сощурив глаза, — Или тебе проблем мало? — офицер схватил чистый лист бумаги, скомкал его и бросил в урну, выпуская злость, — Если мало — добавим! — не унимался тот, буравя глазами тяжёлого характером человека. — Скажи спасибо брату, что ма́зу тянет за тебя! Так бы загремел! Здоровый мужик... Эх ты...— напоследок посмотрел на него негодующим взглядом и брезгливо отвернулся.        Тут же, меняя тон, он поинтересовался у другого, всё ли тот подписал и сгребая всё бумаги, долго ещё просматривал, словно испытывая терпение братьев. Как и следовало ожидать, старший слишком громко и навязчиво выдохнул, прицокнув языком и только тогда полицейский нажал на противную кнопку. Турникет открылся, выпуская на свободу высокого и невероятно красивого мужчину, который и даже в таком месте без пафоса не может обойтись.       Дорóгой молчали. Никто первым не решался начать разговор. Словно чужие друг другу, они смотрели в разные стороны, даже головы не поворачивая. Рука с пассажирского сидения потянулась и включила радио.       — Так и оглохнуть можно, — проскрипел низким баритоном мужчина, поправляя волосы назад и фривольно располагаясь в удобном кресле, будто он на отдыхе.       Будто это совсем другой человек только что был выпущен под залог, но только не он. Он смотрел в окно, в такт музыке жестикулировал и кивал головой.       — Есть охота... — сказал вслух и конечно не получил ответа. Надменно глянув на брата, снова отвернулся и хмыкнул.       А Сокджин держался. Из последних сил. Крепко руль держал, а себя ещё крепче. Неприятный запах от брата перебивался неприятным поведением. Он искоса следил за ним, когда тот отворачивался в сторону и возвращал взгляд на дорогу, стоило тому вернуться к исходному. Город из сидения дорогого автомобиля выглядел совсем иначе, дороже и комфортнее. Глаза Тэëна ухватывали дорогие вывески магазинов и реклам, для чего-то клацал языком, что выводило из себя Джина. Смотрел на проезжающие машины и фыркал на дешëвые автомобили, кривя при этом губы. Вёл себя так, словно это он является владельцем этого мира, а Джин всего-лишь его водитель, мелкая сошка, на которую даже и смотреть не обязательно.       — Куда? — вопрос из одного слова.       Молчание затянулось на долгие секунды и тогда Джин повернул голову, глядя на своего некогда любимого хёна.       — Едем куда? — повторил он вопрос и снова вернулся к дороге.       Тот едва слышно хмыкнул и назвал адрес. Джин на панели указал адрес и уже через секунды был построен маршрут, изображая ломаную линию на экране.       Двое медленно поднимались по лестнице на нужный этаж и Джин окидывал двери взглядом, пытаясь определить где его. Они остановились перед дверью и старший на миг остановился, не сразу открывая квартиру. Замешкался и только потом прошёл в открытую дверь, молча приглашая брата или... не приглашая. Он просто оставил её открытой, давая брату право выбора — заходить или нет.       В нос врезался неприятный запах и Джин сразу поморщился, не скрывая отвращения. Дверь напротив открылась и оттуда появилась голова пожилого человека и оглядев посетителя он пробурчал недовольно:       — Явился... Не запылился…       И сразу закрыл дверь, шурша тапочками по паркету, удаляясь вглубь своей квартиры. Звукоизоляция здесь явно была не на уровне.       — А здесь тебя знают… И, как я понял... любят... — он поднял руку и показал кавычки.       В ответ только хмыканье и недовольное рычание.       — Уж прости… — надменный голос вырывает его из раздумий и он поворачивает голову и смотрит на брата, который прикуривал бычок от сигареты,— Гостей не ждал и угощать нечем...— сказал на глубоком вдохе, пока затягивался горьким дымом.       Выпустил сизое облако и к потолку сразу устремился дым, заволакивая собой и без того неприятно пахнущее пространство,       — Ну проходи…       Сам развернулся и прошёл в комнату оставляя Сокджина стоять в прихожей.       Проходить совершенно не хотелось. Джин вытащил из кармана носовой платок и приложил к носу. Стены были обклеены старыми обоями, напрочь затëрты в местах, где он касался руками. Потрëпаный старый ленолиум в нескольких местах вздулся и был порват, собирая под собой мусор, пыль и грязь. Обувная полочка сиротливо обнимала подобие комнатных тапочек, которым место на помойке. Многочисленные коробки и кульки лежали кучами, собранные явно там же. На потолке висела одинокая лампочка без абажура или плафона. Слабый свет, шестидесяти ватт горел неприятно и придавал уныния. На крючке висела старая куртка, потëртая временем, как и хозяин.       Он прошёл дальше.       А лучше бы не шёл… Но любопытство взяло верх и он тут же пожалел.       Кухня была похожа на место боëв. Мойка была до верху забита грязной посудой, пластиковой к тому же. Мусор валялся абсолютно везде. В углу бутылки поражали не только количеством но и ассортиментом. Приоткрытый холодильник источал омерзительные запахи, явно не мешающие хозяину квартиры. Больше не удивляясь, он прошёл в комнату и понял, что опередил события. На кровати, что так неуместно находилась в дневной комнате, возлежал брат и курил, струшивая пепел прям на пол, грязный к тому же. Хотя... Стул, единственная нормальная вещь в комнате, был завален вещами, что от времени уже вдавились друг в друга и лежали одной большой кучей. Он перевёл взгляд на брата и долго смотрел на него. Во взгляде читалось многое. Разочарование... Брезгливость... Жалость…       Тэëн докурил сигарету и затушил её в пепельнице, полную окурков. Некоторое время смотрел в другую сторону, чувствуя на себе взгляд младшего брата. Долго жевал щëку изнутри и наконец-то перевёл испепеляющий взгляд.        — Что? — резкий голос выстрелом прозвучал.       — Ничего… — тихо ответил тот и тем самым раззодорил брата.       — Ну... Давай… Давай, начинай…       Сокджин смотрел на него и терпение таяло. Он сложил платок и засунул его обратно в карман, туда же погружая и свои руки.       — Ну и как ты живёшь? — тихо спросил он, подразумевая многое, — Как ты здесь живёшь??? — акцентируя слово «здесь».       Он развёл руки, указывая ему на бардак, что надолго въелся не только в помещении но в стены и полы, надолго оставляя в них свой смрад,       — Как? — в ответ тишина, лишь нарушаемая грудным дыханием, — КАК???— закричал брат и это послужило отправной точкой.       Тэëн, словно зверь, вскочил и почти вплотную встал напротив брата, дыша через нос и скалясь на него.       — Не нравится — пошёл вон! — всё, что получилось выдавить из себя.       — И пойду! — тем же тоном ответил Джин и в упор смотрел на брата. Смотрел на его морщины, на его волосы, на кожу. Глаза бегали по его лицу, изучая и запоминая, — Пойду...— уже тише повторил брат и отошёл первым, — Ты… Ты… — слова не находились.        Их было сложно подобрать, он открывал рот и тут же закрывал, не в силах выдавить из себя хоть что-то. Разочарование братом вышибло из него всё, всё до последней крупицы.       Неожиданно сильные руки схватили его за лацканы пальто и крепко прижали к себе. Сокджин видел, как трясутся губы брата в жëстком оскале и как глаза смотрят с ненавистью.       — Да что ты понимаешь?! — он тряс его как куклу.       Злость, что набирала обороты вселила в него ярость и она сейчас потоками вырывалась из него,        — Что ты понимаешь в этой жизни??? — вопрос повис в воздухе Дамокловым мечом, — Проживи один мой день!!! Один!!! — кричал как ненормальный Тэëн и с ненавистью смотрел на брата, — Ты ничего не понимаешь!!! Ты!!Ты... Ты бросил меня!!! Она бросила меня!!! Все вы!!! — его губы сложились в ненависть и хотели выплеснуть всю боль и обиду.         Он что есть силы оттолкнул от себя брата и тот, споткнувшись о какой-то мусор, упал в угол комнаты, падая на какие-то вещи и старый плед.       Сокджин дышал, глядя на брата и, не разрывая зрительного контакта, встал и поправил одежду.       — Господи... Как ты живёшь??? Ты только посмотри!!! Как ты живёшь??? Это нормально??? — он оглядывается, охватывая глазами весь ужас, — Разве так нас учили родители??? Вспомни! Так??? Они…       — Да что ты знаешь о родителях? Их нет!!! Давно нет!!! — перебил его Тэëн, грубо врываясь своим баритоном.       — Да! Их нет! — кричал также громко Джин, — Их нет… — намного тише повторил, но не менее эмоционально.       Боль потери через года́ не стала меньше. Он вспомнил их лица, явно вспомнил. Их слова о том, что они, братья, самые родные люди на земле… Совесть слабым уколом дала о себе знать и он, совсем на мгновение, вспомнил, как родители больше уделяли внимание старшему сыну, считая его более любимым. Ревность явила своё лицо, оскалом глядя в глаза. Всё же он был благодарен родителям, что они в своё время были с ним немного строже, чем со старшим сыном. Глупая ревность, скуля, отправилась прочь и на сердце стало намного легче.       — Их нет… — снова зачем-то повторил уже совсем спокойно.       — Вот и не корчи из себя родителя! Ты им никогда не был! Я ведь знаю! Твоя не может! — .....кулак полетел прямо в скулу.       Слова громом прошлись по сознанию и боль от того, что его любимая так и не смогла подарить ему наследника, вырвалась наружу. Он сгрëб его в охапку и поднимая с пола ударил снова, вкладывая в удар всю боль. Тэён лёжа на полу вытирал кровь с губы и зло смотрел на Джина.       — А ты был??? Ты им был??? Ты был родителем??? Ты был отцом??? — злость сильнее и сильнее завладевала младшим братом, пока он выкрикивал упрëки в адрес старшего.       Он, как загнанный зверь в клетке, ходил из стороны в сторону, измеряя квартиру шагами. Потом остановился и подняв голову к потолку тяжело выдохнул.       — У тебя трое детей... Трое... — и он для достоверности показал ему три пальца. Закрыл глаза и снова посмотрел на то, что осталось от его хёна. Лишь жалкая копия.   — Да… У меня нет детей… — с обидой в голосе проговорил он и отвернулся, — Ты лишил меня общения с моими племянниками… Ты лишил меня…       — У меня двое детей, — хмыкнул Тэëн, уличая брата в глупости, — Двое… — и он вернул ему тот же жест, показывая два теперь пальца, — Ты плохой дядя, — с оскалом на половину лица он глянул на мужчину, — Даже не знаешь сколько их у меня…       — Я знаю!!! Я знаю!!! — кричал на него Джин, брезгливо глядя на хёна, — Но где они??? — он на шаг подошёл к нему, — Где твои сын и дочь??? Где они??? — он сам криво ухмыльнулся, кидая болючие стрелы в самое сердце брата, если есть оно, сердце, — У тебя трое детей, — уже тише говорит. И смотрит, как меняется выражение его лица. — Если бы я знал… Если бы я только знал, что у меня появился ещё один племянник, — он специально не сказал «ещё один ребёнок», — Твои сын и дочь уже взрослые люди... У них уже свои семьи, — он с укором продолжал смотреть на брата,  — Ты помнишь, сколько им лет??? Сколько было им лет, когда ты бросил их??? — он снова криво ухмыльнулся, глядя на мозговой штурм брата.       Он явно видел, что тот этого не знал и новость поразила его, словно снег на голову посреди лета.       — Они давно взрослые люди… Твоя дочь уже замужем. И ты недавно стал дедом… У тебя внучка… А сын... Он учится. На психолога… А она замужем… Счастливо замужем, — слово за словом он добивал его, будто камнями забрасывал.        Будто от каждого слова на нём появлялись трещины и они кровоточили… Они болели и пекли, как печëт совесть.       — Они взрослые… — уже шепчет Джин, садясь на самый край стула. — А Тэхён… — на это имя улыбка появляется на его лице, и тяжёлый всхлип слышится в пустоте, — Тэхён ещё ребёнок… Ему всего-лишь восемнадцать… Ты слышишь меня? Ему восемнадцать! И он рос без тебя!!! — непослушная слеза скатилась по щеке и он не стал её стирать, — Он рос без меня, — совсем тихо произнёс и закрыл глаза, — Господи… Если бы я только знал... Если бы знал… Я бы забрал его к себе… Вместе с его матерью… Он был моим крёстным сыном… И он будет! — он поднимает взгляд на брата и долго смотрит на него, — Он моя кровь… — добивает его и видит, как гордость вперемешку со злостью оккупируют сознание.       — Он вообще-то мой сын, — пробурчал брат со злостью.       — Сын? Он твой сын??? Так где ты был, папаша? Где ты был, когда ему нужен был отец??? — он смотрел на него, смотрел как тот взгляд отводит и желваки ходуном ходят, — Где ты был??? — крикнул так громко, что эхо отскочило от стен и Тэён вздрогнул, — Ты баб ебал, направо и налево! — ему самому стало противно от своих же слов, но видимо с ним по-другому никак, — И ты не имеешь право называть его своим сыном! — словно силы иссякают из него.       Он устал.       Морально.       — Ты никому не дал воспитания. Никому...       В комнате повисла зловещая тишина. Каждый думал о своём.       — Ты его не видел… А он ведь твоя копия. Он всё подобрал… Всё, до последней крупицы… Он так сильно похож на тебя, — Джин пальцами изобразил крупицы и показал брату, — Он добрый… Ласковый… Умный... Господи, — он устало положил руки на лицо и опустился, упираясь локтями в колени, — Он красивый… Невероятно красивый мальчик… Как ты красивый, — Джин смотрел брату в глаза, — Я помню, каким ты был… А ты помнишь? С тебя глаз не спускали... Толпы девчат, — новые слёзы появляются на глазах и он улыбается через слёзы.       Полностью окунулся в молодость, совсем на мгновение.       — И я хочу, чтобы он знал, что у него есть родной человек. Понимаешь? — Тэён под грузом информации молчал, надолго уйдя в себя.       И только лишь изредка бросал взгляд на младшего, обращая внимания на новую фразу.       — А ты помнишь имя его матери? Хоть это ты помнишь? — словно новую гранату бросает в него, разрывая то, что уже разорвано.       — Джина… — едва слышно прошептал он. И нахмурился, — Джени… — изо всех сил пытался вспомнить имя той, которой в любви клялся. Он сидел на грязном полу и тëр лоб ладонью.       — Джису… — прошептал Джин и посмотрел, как брат покраснел.       Неужели?? Неужели он это видит??? Оказывается, у него ещё есть совесть. Однако…       — Ей было восемнадцать. Всего-лишь восемнадцать… А тебе, дураку, за тридцать.       — Тэхён… — прошептал Тэён имя сына, которого не знал, — Какое красивое имя... Тэхён, — и наконец-то… Слёзы появились.       Да ладно… Правда?.. И такое бывает? Даже айсберг даёт течь.       Джин долго смотрел на брата, как его ломает горькая правда. Он смотрел, как из вечной маски цинизма и пафоса появляется его лицо, его душа. Такая вся изорваная, избитая. Избитая временем и... Да, тяготами… Но она хотя бы настоящая. Пусть и такая уродливая. Испачкана в крови и синяках. Настоящая...       Брат плакал, низко опустив голову и спина тряслась от рыданий. Он встал и подошёл к нему, аккуратно положил на его плечо руку и немного сжал. Сгорбленная спина понемногу выпрямлялась и заплаканное лицо появилось из темноты рук. Он смотрел на брата и плакал. Губы его тряслись и дыхание рвалось. Руки слабо потянулись к младшему и он ухватился за его протянутую ладонь, как за соломинку. Переваливаясь через себя он встал перед ним на колени, пока младший брат просто обнял и уже не думал, что брюки будут грязными. Он не думал, что неприятный запах забивается глубоко в его пазухи и долго будет маячить на периферии.       Он думал о том красивом мальчике, что улыбается так чудно… У которого редкая родинка на веке и низкий, бархатный голос, в котором хочется тонуть, убаюкивая себя в этом баритоне. И ему так хочется верить, что теперь он не одинок, что теперь у него есть семья. Он слушал всхлипы брата и душа его наполнялась светом.