Оставь для меня своё сердце

      Подошва дорогих туфель гулко отстукивала каждый шаг. В их зеркальном блеске отсвечивались силуэты, мимо проходящих людей. Шаги уверенного в себе человека, который идёт по жизни, высоко подняв голову, и что греха таить, свысока смотрящий. Дорогая ткань брюк струится по его полноватой фигуре и широкий ремень на том месте, где обычно бывает талия, надёжно закреплëн на одно деление больше, чем хотелось бы.       Проходя мимо красивых женщин, мужчина, по привычке, втягивал живот, который к сожалению не уходил, как бы ему не хотелось этого, а только становилось тяжелее дышать. Долгими часами, днями, а то и месяца́ми, он обещал себе, что сядет на диету, что будет ходить в тренажёрный зал, или хотя бы на плавание, но всё откладывал эти походы, надеясь, что жир сам сойдёт, ну или рассосётся. Но как ни странно, живот не хотел сходить сам, вместо этого рос ещё больше, и свою мужскую принадлежность ему приходилось видеть по бо́льшей части только в отражении зеркал.       Нестерпимое желание быстрее оказаться в своём логове и наконец-то расслабить ремень, что так больно въелся в живот и безжалостно давил на переполненный желудок, подгонял его идти быстрее и дышать через раз. Его походка была натянута, останавливаться на мелочи, такие, как подписать что-то или ответить на очень важный вопрос, для него сейчас расстрелу подобны. Мужчина на ходу обрывал своих подопечных, которые собирались открыть рот, и резко бросал короткое «Я занят», и шёл к своей цели, не замечая препятствий.       Вот уже видна дверь его кабинета. Он непроизвольно вздрагивает, когда перед ним выпархивает молоденькая секретарша, которая уже несëтся к нему, кланяется и протягивает ему документы, на что мужчина грубо отмахивается, как от надоевшей мухи, и совсем не смотрит, как документы падают на пол, разлетаясь по большой приëмной.       Без единого угрызения совести и, тем более, слов извинения, он оставляет девушку собирать бумаги, вытаскивает из кармана большой ключ, целясь им в замочную скважину, на всю свою радость попадая с первого раза. Открывает массивную дверь, с золотистой надписью «Главный врач Бан Ши Хёк» и тут же закрывает её, почти хлопая ею перед лицом милой секретарши.       — Ко мне никого не пускать! — рявкает грубо, бросая слова через плечо, с уверенностью зная, что его услышали.       Вопреки этому, дверь в кабинет открывается уже через несколько секунд и влетает та самая девушка, краснея пунцовыми шëчками и смотрит в пол.       — Пошла вон! — так бесцеремонно он кидает ей, но она, пятясь назад, всё-таки успевает вдохнуть воздуха чтобы пролепетать:       — К Вам, господин Бан, собирались прийти очень важные посетители, но я сказала, что вы на важном заседании.       — Сказала и молодец, — нетерпеливо снова рявкнул, грозно глядя на сжавшуюся девушку, — А теперь пошла вон! — снова бросает ей через плечо и уходит вглубь кабинета.       Так и не услышав звуки закрывающейся двери, он поворачивается к ней и, хватая первую попавшуюся книгу со стола, бросает ею в том направлении. Девушка хлопает ресницами и, только пискнув, успевает выскочить и захлопнуть за собой дверь, когда с той стороны слышит, как книга гулко шлëпается на паркет. С глазами, полными страха, она садится на своё место и тут сразу звонит телефон на её столе. Она поднимает трубку, понимая, что никто её не видит, но каким-то внутренним чутьём заставляет себя улыбнуться.       — У него совещание… — шебечет девушка, вытирая салфеткой слезу и прижимает к трясущемуся подбородку ладошку, слушая, что там говорят на том конце провода, — Я не знаю... Возможно полчаса… М-г... Конечно… — она хватает свой блокнот и пишет имя посетителя, который нетерпелив, как и её работодатель. Девушка кладёт трубку и в тишине прислушивается, поворачивая голову в сторону двери, не имея возможности утереть слёзы.       Мужчина стоит возле зеркала в ванной комнате и, плотно прикрыв глаза, закусив нижнюю губу, растëгивает ремень и делает первый и такой долгожданный выдох облегчения. Живот, словно надувной шар, что так долго был в своём заточении, выпрыгивает из-под рубашки, и мужчина, дыша наконец-то свободно, чешет раздражëнную белую кожу, так сильно передавленную одеждой.       — Фу-ух… — выдаёт он в абсолютной тишине и только сейчас смотрит на себя в зеркало.       Сам невысокого роста, неказистый такой и не желанный, если не применять эпитет, совсем ему неподходящий, как сексуальный. Он старается не смотреть на своё, не ко времени, располневшее тело, больше похожее на подоспевшее тесто, и смотрит на себя, не моргая. Круглолицый с маленькими глазами и тонкими губами, блестящими, ухоженными волосами и круглыми, как у любимого волшебника очками. Мужчина вздыхает несколько раз, поджимает губы и щёки приподнимаются, как у хомяка. Закатив глаза, он снимает очки и открывает кран. Настроив тëплую воду он умывается и густо высмаркивается, смывая всё в водосток. Вытирается мягким, как пух, полотенцем, и вешает его обратно на крючок, трогая свой толстый и весьма некрасивый живот. Надавливает в районе желудка и в ответ, на прикосновение, в животе громко урчит и он, состроив недовольство на лице, снимает с себя брюки с нижним бельём, удобно устраиваясь на белоснежном унитазе на долгие минуты… Госпожа преклонных лет сидит на стуле, как изваяние, и создаётся впечатление, словно она линейку проглотила. Её худая спина обтянута платьем, а норковое манто аккуратно лежит на изгибе локтя. Пальцы худой руки, унизаные перстнями разных размеров и цветов, смотрятся доне́льзя вычурно и даже где-то смешно. Словно дама, далеко уже не бальзаковского возраста, найдя в шкатулке всё, что есть, надела на себя, показывая больше свой достаток, чем вкус.       Рука лежит на шкурке и ладонь медленно проводит вдоль по шерсти, ощущая насколько мех нежен. Её худое лицо каменно, как и сама женщина. Ни один мускул, если таковой имеется, не движется, и брыли некрасиво сползли с её скул, напоминая лицо с тремя подбородками, и рзница только в том, что они расположены, как огромные и непритягательные бусы. На шее массивное колье, своей яркостью и вычурностью подчеркивает старость обладательницы. Густой макияж на слишком бледном лице выглядит как маска. Помада растеклась в морщинках губ и её контур давно размылся. Живыми были только её глаза, колко следящие за мужчинами, которые негромко разговаривали и курили, попивая виски из пузатых стаканов. Толстый конверт уже давно перекочевал во внутренний карман дорогого пиджака и приятно грел своим содержимым. Грел душу, но никак не тело.       Атмосфера в кабинете была на зависть всем подмосткам самого захудалого театра. Слишком много лести, от которой уже тошнит. Слишком много вычурных слов, которые особого смысла не несут, только лишь чтобы заполнить неловкое молчание.       — Ну что ж… — высокий мужчина встаёт и поправляет идеально сидящий на нём пиджак, сшитый явно на заказ, — Я благодарю Вас за то, что Вы так бережно ухаживали за моей матерью, — и он обернулся к женщине, едва улыбнувшись, на что она только подняла уголки губ, не соизволив больше сдвинуться с места.       — Всегда пожалуйста, — поклонился ему полноватый мужчина и снова приторно улыбнулся, — Мне было очень лестно, что Вы решили обратиться именно в нашу клинику. Анализы Вашей мамы в порядке и я со спокойным сердцем отпускаю Вас… Но... Я прошу Вас, — он так слащаво посмотрел на старую госпожу, что у самого челюсти заныли, не встретив даже её взгляда, он продолжил, жестикулируя руками, — Вашей многоуважаемой маме нужен покой... Покой и покой... И только позитивные эмоции...       — Да, конечно, — чопорно ответил мужчина и, холодно откланявшись, он подошёл к женщине, которая даже не шелохнулась, пока сын не протянул к ней руку.       Её костлявая рука легла поверх сыновьей, и женщина встала, являя всем свою болезненную худобу.       — Всех благ, — на прощание проговорил мужчина и улыбнулся тонкими губами, пока глаза за линзами очков считали шаги и метры до долгожданного момента, когда они покинут кабинет.       Как только дверь за ними закрылась, улыбка тут же испарилась и лицо вмиг потемнело, а глаза сошурились. Рука полезла во внутренний карман и, нащюпав толстый конверт, с удовольствием потрогал упругость, и пальцами раскрыл его, созерцая много красивых купюр высокого номинала. Довольная улыбка озарила лицо и он сам себе похлопал в ладоши, поднеся руки почти к лицу и играя бровями.       — Люблю быть Богом, — прошептал в тишину и даже потянулся, полной грудью вдыхая такой сладкий воздух достатка.       В дверь постучали. Сладкий момент беспардонно прервали.       — Да! А-а-а...— сразу отозвался мужчина, когда в кабинет зашёл молодой коллега.       По его поведению он догадался, что разговор предстоит непростой. Спина прямая, плечи развëрнуты, а подбородок чётко смотрит вниз. Его глаза уставились в одну точку и буравили стол на том месте, где отражалась массивная люстра. Не говоря ни слова, хозяин кабинета жестом пригласил доктора сесть и сам лениво обошёл стол, кидая взгляд на широкую спину и коротко остриженные волосы.       — Я слушаю, — на выдохе произнёс он и сразу закурил.       Вместо слов кардиолог Ким Седжин вытащил из-под мышки папку и бросил её на стол. Она с громким хлопком стукнулась и подняла едва заметный рой пылинок, которые затанцевали в солнечных лучах, что падали от окна.       — Господи... — главный посмотрел на него выжидательно и встал.       Подошёл к окну и посмотрел на улицу явно пытаясь оттянуть время от неминуемого скандала. Потом также молча затушил сигарету и предельно медленно и тщательно вытирал пальцы влажной салфеткой. Не зная, чем ещё занять руки, он потянулся к губе, ковыряя засохший эпидермис. Да, терпению кардиолога можно было позавидовать. Он не сдвинулся с места ни на сантиметр и продолжал смотреть в одну точку, только краем глаза следить за директором. Обычно рано или поздно, но они всегда договаривались. Но не в этом случае. Тут промедление чревато. И первая фраза просто сбивает с толку.       — Я похож на солнышко?       В глазах Седжина загорелись искры и только потом он нахмурил брови, анализируя сказанное, но так и не дошёл до нужного результата.       — Прости, но... Но я не понимаю... Я не понимаю о чём ты, — в его глазах действительно можно прочесть вопрос. Умные глаза за линзами очков смотрят пытливо и ждут продолжения.        — И я не понимаю! — парирует мужчина, и сложив руки перед собой смотрит в глаза молодого коллеги, — И я не понимаю, представляешь, — вторит себе, тряся вторым подбородком, раскидывая руки в стороны, — Я не солнышко, — отвечает и бьёт себя в грудь, наслаждаясь ступором, — Я не могу всех обогреть своими лучами, понимаешь? — так активно жестикулирует, пытаясь донести мысль до Седжина, — На всех сердец не напасëшься. Я не принтер! — переходит на повышенный тон и понимает, что палку он-таки перегнул.       Но, глянув на коллегу понимает, что до сути добрался и тот его отлично понимает. Ким Седжин опускает глаза и словно весь сдувается. Плечи опускаются, глаза закрываются, словно он их только-только сомкнул, от смертельной усталости. Он кладёт руки на стол и, упираясь в него локтями, ладони кладёт на лицо. И дышит так тяжело, словно из последних сил. Шихëк прокашливается и, почесав лоб, снова смотрит на высокого брюнета. Да, такая она правда жизни. Колючая и болючая. Как приговор, неоспоримая и порой невозможно его повернуть в другую сторону.       — Одна больше одна меньше, — такая простая фраза, а несёт в себе такой страшный смысл. На него кидают злой взгляд,  — И не смотри так на меня!.. Она не выживет!.. Я видел историю! Ты видел!..— бросает в него слова, словно тяжёлые камни. И каждый из них прямо в душу попадает.       — Можно ведь пойти другим путём, — пытается найти компромисс коллега и с надеждой смотрит на босса, — Можно ведь… — он пытается подыскать слова,  — Можно ведь помочь... Можно продлить...       Шихëк громко и театрально вздыхает. Потом выжидательно смотрит и разводит руками и машет головой.         — Ты ведь сам понимаешь… Да... Мальчишку жалко... Но... Он не первый, кто… — подбирал правильные слова и так и не найдя их просто замолчал. Громко цыкнул и снова посмотрел на врача.  — Ладно… Возьми эти и... — он разворачивается и достаёт из шкафа коробку с лекарствами и протягивает ему, — Это немного продолжит ей жизнь. Но ты же знаешь, без нового мотора она не сможет…       — Я знаю...— тихо прошептал Седжин, глядя на плоскую коробочку. Такая маленькая и лёгкая. И это чья-то жизнь кроется в таком малом.       — Я знаю, что ты знаешь, — снова смотрит на него и склоняет голову вбок.       Седжин берёт уколы, прекрасно зная цену этому лекарству. Полгода зарплаты среднестатистического человека. И всего-лишь десять инъекций…       — Скажи мне вот что, — Бан смотрел на его высокую фигуру. Смотрел, как рука потянулась к дверной ручке и не мог не поинтересоваться. Мужчина обернулся, глядя тому в лицо, — Зачем ты это делаешь? Что тебе это даст? — он приподнял уголки губ, но глаза оставались серьëзными, — Он ведь тебе никто...       — Да... Никто, — Седжин молчал, обдумывая, — А ты видел его глаза?       — О Господи, — прошептал Шихëк в сторону, поднимая руки в свою защиту, но ему не вняли.       — Нет! Ты подожди! Ты видел его глаза?! Там душа кровью обливается, понимаешь? — кардиолог подался вперёд, донося свою мысль правильно, — Да!.. Он мне никто, но почему-то мне так не хочется, чтобы он один оставался… У него ведь никого нет, кроме матери...       — Такие глаза ты видишь часто! — тут же отвечает ему и понимая фиаско своих увещеваний кидает взгляд на уколы, — Начни сразу...       С последними словами Ким вышел из кабинета и не медля пошёл в своё отделение. Минуя лифты, он быстро добрался до нужной палаты и зайдя внутрь, немного оторопел. Там было зловеще тихо. Маленькая женщина, больше похожа на подростка, лежала на кровати, словно кукла. Цвет её кожи стал заметно серым, а лицо приобрело голубоватый оттенок. И напротив окна стоял он... Услышав, что кто-то вошёл, мальчик повернулся и на фоне яркого окна он смотрелся магически притягательно. Светлые волосы лежали настолько аккуратно, будто над ними поработали лучшие стилисты. Но это ничто, по сравнению с его взглядом.       Там была такая боль…       Он стоял в полоборота и просто смотрел в глаза доктору. Губы приоткрылись, а из карамельных глаз потекла слеза… И почему-то на ум пришла икона мироточащей Божией Матери. Словно он и есть она, только в облике другом, а слёзы эти... Это и есть кровь… И так бы и упасть перед ним на колени и молить о прощении своём, что он неподвластен страшной болезни, что он не Бог, и не может помочь лишь одним прикосновением, и что он тоже грешен... А грехов-то собралось, пруд пруди. И половина жизни не хватит, чтобы отмолиться.       — Она едва дышит, — слабым голосом сказал мальчик и вдохнул воздух в лёгкие так, словно это груда металла.       Седжин кивнул ему, не зная что и сказать. Он обошёл койку и достал из кармана коробку, положив её на стол. Молча стал проводить манипуляции, пока глаза напротив не сводили взгляда с его рук. Тэхён смотрел, как доктор быстро надел перчатки, как он ловко открывал коробку и подсоединял бутылку с прозрачной жидкостью на верх стойки, переворачивая её и вводя туда лекарство из ампулы. Он смотрел, как лекарство жёлтого цвета облаком врывается в прозрачную жидкость и распространяется там, теряя свой окрас. Доктор видел, как мальчик задышал часто, видел, как надежда загорается в его удивительных глазах, как он подсаживается к маме и так аккуратно берёт её руку в свои ладони, как наклоняется и дышит на них, согревая своим дыханием.       А Седжин переводит взгляд с него на трубочку, по которой медленно вливается жизнь… И молится… Молится потому, что боится... Боится осуждения в его глазах, боится боли в его глазах. И так сильно старается не смотреть на него и так же хочется. Он же много повидал за столько лет. Многие заглялывали ему в глаза с мольбой. Но так, как это делает обычный мальчишка, просто глядя в самую душу, вырывает сердце напрочь.       — Как закончится, — от долгого молчания голос сел и он тихо прокашлялся, — Как закончится, позовешь медсестру, — он понял, что тот услышал. Паренёк поднял на него свои глаза и долго смотрел в них. А у старшего дыхание замерло от такого взгляда. — Я потом проверю... её состояние...— и он увидел, как уголки губ слегка приподнялись, но и этого ему хватило, чтобы сердце птицей ввысь взмыло. ***       Огромные глаза мальчика смотрели на мужчину, когда он быстро, как мышь, проскользнул в палату и многозначительно посмотрел на него и перевёл взгляд на дверь, в которую уже, через несколько секунд, вошли двое незнакомых мужчин.       Хосок полулежал на кровати и привычно чесал свою ногу, старательно глубоко заводя под гипс спицу. Он на секунду оторвался от привычного занятия, удивлëнно посмотрел на Чимина, а после и на незнакомцев.       — Мистер Чон. Мы из полиции, — начал первый и протянул ему своё удостоверение, только пару секунд задержав его перед взором мужчины, — Вы знаете зачем мы здесь? — спросил он и так пристально посмотрел на него, что у Хосока спина сжалась в гармошку и хотелось вскочить и бежать от них сломя голову.       — Нет... — хрипящим голосом ответил он и почувствовал, как предательски высохло во рту и язык намертво прилип к нëбу.       — В ночь, когда на Вас было совершено нападение, камеры наблюдения зафиксировали это проишествие, нам сообщили, совершенно случайно, — мужчина взял стул и сел, не дожидаясь приглашения.       Второй остался стоять, взглядом сканируя помещение и застывшего в углу Чимина, который с открытым ртом наблюдал за чужаками и внимал каждому их слову.       — А ты? — слишком грубо обратившись к маленькому пареньку, офицер ввёл его в ступор, вызвав в нём неподдельный ужас.       — Я ничего такого не делал… — ответил он и огромными глазами посмотрел на Хосока, ища в нём поддержку.       В его глазах появлялись первые слёзы и он инстинктивно отступил назад, пряча себя в своих же объятиях.       — Это волонтёр... медбрат… — решил заступиться за него Хосок, но был грубо прерван тем, кто стоит.       — Вижу, что не грузчик, — смотрел на щуплого паренька и бесцеремонно лапал его взглядом по худенькому телу, — Не мог бы ты нас оставить? — снова показывая свою напористость обратился к нему тот и упëрся взглядом в огромные ореховые глаза.       — Чимин... Ты не мог бы нас оставить, пожалуйста... — тихо обратился к нему Хосок, улыбнувшись в конце.       Испуганный взгляд с трудом перевёлся на него и снова на огромного полицейского, который, словно пригвоздил его к одному месту. Он только часто закивал головой и пошёл вдоль стены, робко открывая двери и испаряясь из палаты.       — С каких это пор сюда стали пускать детей? — хмыкнул наглый тип и оскалился уголком губ.       — Он студент медицинского, — заступился за него Хосок и посмотрел на офицера исподлобья. Тот цепко ухватив его взгляд, пепеля глазами.       — Ты не мог бы нас оставить? — вполголоса обратился к назалу старший офицер и желваки заиграли на скулах младшего, когда к нему обратились в такой форме. Тяжёлое его дыхание, кажется, слышали все. Но всё-таки он кивнул и неприветливо кинув взгляд на пациента, вышел из палаты, хлопнув дверью с такой силой, что пыль спустилась с лампы, — Ради Бога, простите моего напарника за его нетерпение. Молодой, амбициозный…       — И невоспитанный! — прервал его Хосок, прямо глядя в глаза.       — Да… Ладно… Продолжим? — он приветливо глянул на мужчину и достал блокнот, — Как я уже сказал… — он уселся удобнее и достал авторучку из кармана, — Камеры зафиксировали, — из своей сумки он достал планшет и заходя в нужную папку, попутно объяснял, — С соседнего дома… Там своя история. Соседские войны… — офицер цыкнул своим воспоминаниям и махнул головой, — Пакостят друг другу. Но это другая история… Так вот… — он нашёл нужную вкладку и протянул планшет Хосоку.       Тот на посмотрел на гаджет, словно боялся взять в руки то, что может его испугать. Офицер нажал на треугольник и видео ожило, словно в памяти возвращая Чона туда.       Он увидел себя со стороны. Это было так странно... Вот он курит сигарету, слабые блики едва освещают его губы, и тут же снова погружаются в темноту, освещая только его силуэт от света ночных фонарей. Тело Хосока напряглось, когда он на видео двинулся в сторону своего дома. Видео было не столь чётким из-за темноты и отдалëнности, но руки, держащие планшет, заметно напряглись, когда в тишине раздался шум мотора и он прыгал глазами по экрану, пытаясь развидеть, откуда появится машина. Она появилась, как фантом. Внезапно. Он видел удар, видел, как его отшвырнуло в сторону и как он упал и сердце его подскочило… Офицер глаз не спускал с потерпевшего и смотрел, как пот появился на лбу и как напрягались его скулы. Как дыхание мужчины участилось и глаза словно потемнели. Хосок начал присматриваться, когда из машины вышел высокой человек и подошёл к нему, пока он сам уже лежал на земле. Дрожь прошлась по телу, пока он смотрел, как к нему наклонялись. А потом удар… Хосок закрыл глаза. И просто протянул планшет офицеру.       Тишина слишком затянулась.       — У Вас есть враги? — первый и такой ожидаемый вопрос.       — Не знаю, — пространно ответил он, пытаясь вспомнить хоть какой-либо конфликт, — Если только…       — Что? — тут же ожил офицер и настроился записывать.       — Если только кому двойку поставил, — он ясными глазами посмотрел на мужчину и как-то виновато улыбнулся, — Я преподаю английский язык, — он наклонил голову набок, — Кому я могу насолить? Да и красть у меня нечего…       — А где Вы были так поздно?       На этот вопрос он зарделся, как мальчишка и опустил голову. Он мял ладони и тот увидел, что затронул слишком глубоко.       — Я должен это знать, — Хосок поднял на него взгляд и тут же опустил его.       — Я был у… У женщины...       Тот только прокашлялся и тихо продолжил. — Я должен всё записать. Вы можете назвать её имя? Адрес?       Хосок опустил голову и просто молчал.       — Я понимаю, что это слишком личное… Но... Это всё для протокола, — Хосок только кивнул головой. Он тихо называет её адрес и ещё тише проговаривал любимое имя.       — Ким Джису… — с такой любовью он произнёс это красивое имя, что даже офицер покраснел.       — А она знает, что с Вами произошло? Она знает, что Вы здесь? Она была у Вас? — вопросы сыпались, как из рога изобилия и ни на один он не мог ответить.       — Не знаю… — он низко опустил голову и отвернулся, пряча свой стыд, — Мы после этого не общались.       А в ответ тишина… И только вдох офицера. Дела сердечные...       — Я должен проверить адрес этой женщины, Вы не против? Хотя…       — Это для протокола, — закончил его фразу Хосок.       — Именно... Для него.       — Да, конечно, — от безысходности ему стало жутко стыдно…       Хосок винил себя за то, что к этой женщине придут домой, и уже мысленно извинялся перед ней, выискивая в своём мозгу самые нужные слова.       — Вы не могли бы… — Чон отвернулся, снова покраснев и глянул на офицера почти умоляюще, — Вы не могли бы не говорить ей, что я здесь? Просто... Я не знаю... Но... Она ни разу не пришла... И... Это будет очень некорректно с моей стороны... Вы понимаете о чём я? — с надеждой он посмотрел на него и тот наверное понял.       — Я постараюсь…       Офицер покинул палату, а Хосок снова утонул в воспоминаниях, в которых он, хотя бы очень кратко, но был счастлив, по-настоящему.

***

Горстка сахара рассыпалась по тёмному столу, каскадом белых звёзд, оставаясь на полированном покрытии. Чайная ложка снова с хрустом погрузилась в сахарницу, выуживая оттуда новую порцию и дрожащая рука едва донесла её до кружки, по пути досыпая новые созвездия, чтобы после она со звоном бросилась на самое дно фарфора, прокрутилась полоборота и замерла. Чайник отключился клацающим звуком и рука потянулась к нему, с трудом удерживая дрожь. Первые капли кипятка бурлящим потоком бросились на дно кружки, поднимая вихрь, выплëскиваясь наружу. Резкий вдох вырвался из приоткрытых губ, когда дверь в комнату открылась. Неожиданно только для него одного...       Пока он стоял совсем один в этой большой и пустой комнате, мыслями затерявшись где-то далеко, руки делали вроде бы привычную работу, а глаза застилал туман обиды, он совсем забыл, что в эту дверь стучатся и входят не менее полусотни раз за сутки. И когда эта дверь просто закрылась, для него этот было выстрелу подобно.       Короткие пальчики и маленькие ладошки едва удерживали полный чайник и в самый этот момент он вздрогнул всем телом. Кипяток, не щадя нежную кожу, выплеснулся на тыльную сторону кисти, между большим пальцем и указательным. Высокий голосок раздался в кромешной тишине и продолжился жалобным стоном. Он с нетерпением поставил ненавистный чайник на стол и схватился за повреждëнную руку, пятясь назад, крепко прижимая её к себе. Кожу словно огнём жгло и мурашки атаковали его от самого копчика до макушки. Из глаз брызнули слёзы, а лицо исказила гримаса боли. Чей-то тёмный силуэт подошёл к нему, очень аккуратно взял руку и протянул к себе. И Чимин позволил рассмотреть свою руку, пока сам отворачивался, боясь увидеть ожог и возможный волдырь.       Его, как маленького, потянули на себя и Чимин только увидев профиль педиатра, сразу отвёл взгляд, прикрывая дрожащие губы. Холодная вода, будто током, ударила по больному месту и он хотел забрать её, как ему не позволили этого сделать, и только лишь нежно, но уверенно держали возле себя, пока вода снимала первичный термошок.       — Чш-ш-ш… Прости… прости… Я понимаю, что это больно… Просто потерпи… Совсем немного… хорошо? — с ним разговаривали, как с маленьким пациентом, также нежно и тихо.       Вода течь перестала и он не глядя, позволил себя усадить на кушетку, — Подержи так, — снова его тихий голос эхом по телу прошёлся и Чимин, повернув голову в сторону высокого брюнета, смотрел на его спину, как тот быстро и профессионально готовит необходимое лекарство для самого милого пациента. Ыну стоял немного полубоком и Чимин смог его рассмотреть. Его профиль оказался на удивление красивым. Аккуратно лежащие волосы немного падали на брови, прямой нос и пухлые губы создавали свои барханы, пока ореховые глаза внимательно следили за контуром песочной кожи. Дверь стеклянного шкафа закрылась и Чимин резко отвернулся, пока чёрные глаза смотрели в отражение. Скрывая улыбку брюнет развернулся и скользнул глазами по сжавшемуся мальчику, присаживаясь ближе к нему. — Сейчас мы тебя вылечим,— слишком нежно прозвучали эти слова в полной тишине и Чимин неожиданно прижал руку к себе, но глаза напротив пристально посмотрели на него и ему пришлось протянуть руку обратно, чтобы сжавшись, как улитка, чувствовать на своей коже чужие прикосновения, от которых становится слишком неловко, — Я просто хочу тебе помочь, — почти шёпотом обратился он к маленькому волонтëру и тот медленно повернул голову, заглядывая в чёрные, как пропасть глаза.       Несколько секунд прошло, а кажется, что вечность, пока красивый мужчина рассматривал мальчика, словно тот и есть творение скульптора. Он смотрел, как мальчик стушевался под его взглядом, как опускал голову и милый подбородок поджимался, пока пухлые губы дрожали и он их зажимал, пряча их и потом также выпуская из собственного плена. Чимин дрожал, а Ыну дышать заново учился. Его сердце кровью обливалось, когда маленький носик мило шмыгал и его губы, которые должны сладко целоваться, опускаются уголками вниз, под тяжестью печали. Он нежно держал его руку, пока маленькие пальчики медленно сжимались под чужими прикосновениями. Он наносил пену на покрасневший участок кожи и видел, как мальчик крепче жмурится и... как же переживает взрослый мужчина, что ему больно.       На его попечении целое отделение педиатрии, каждый родитель приводит своё чадо, в надежде, что добрый доктор вылечит, но именно сейчас этот доктор отдал бы всё, только бы самому дорогому пациенту стало хорошо.       Профессиональные движения, словно крылья бабочки, порхают по чужой руке, умело накладывают повязку и надевают резинку поверх, чтобы бинт не разошёлся. Уже несколько секунд, как он закончил свою работу, а они так и сидят вдвоём.       Молча, как обычно.       Высокий доктор смотрит на голову, где яркие волосы смешно торчат на самой макушке и сам не понимая своих действий, он подул туда и милая пальмочка зашевелилась под потоками воздуха. Чимин, почувствовав лёгкое дуновение, кажется, сжался ещё больше и, прижав руку к себе, прошептал ещё тише.       — Спасибо...— он словно в темноте на ощупь кладётся и перебирается своими глазами по высокой фигуре, сталкиваясь по пути с его красивыми губами и наконец-то встречается с ним взглядом и сразу теряется, будто скрываясь в зарослях своих чёрных ресниц.       Рука поднимается и едва касается милого подбородка, пока глаза прикрываются и ресницы дрожат, выпуская между ними капельку слезы, что так и застывает там же. Пальцы очень аккуратно приподнимают лицо и глаза с глазами встречаются, молниями проходясь между зрачков. Большой палец медленно ведёт по скуле и словно крылья бабочки нежно касается милой щёчки, что так и просит своего внимания. Ресницы трепетно дрожат, пока голова в сторону отворачивается и так страшно ему напугать мальчонку, словно тот и есть сама нежность во плоти.       — В другой раз, пожалуйста, будь осторожен... — едва слышно шепчет ему мужчина и Чимин кивнул несколько раз и глядя в пол, выскользнул из ординаторской, оставляя за собой нежный запах мангового шампуня.       Как только дверь за ним закрылась, так Ыну в тот же момент словно сдулся, и будто лишён сил, опëрся о холодную стену. Он дышит так, словно бежал, долго так бежал, спотыкался и падал, вставал, смотрел вперёд и продолжал свой безумный забег. Он устало прикрывает глаза, совсем едва улыбается своим мыслям. Да... Он жил, работал... Рутина... Дом - работа, работа - дом. Все дни, как под копирку. Предыдущий день похож на сегодняшний, а этот будет похож на завтрашний. Какие-то гонки по бесконечному кругу, без начала и конца. Он ни за кем не гнался никогда, не стонал в подушку, зажимая в зубах кончик мягкой ткани, доводя себя до иступления, содрогаясь в сладких конвульсиях.       Рутина на работе отбирала его силы и энергию, которую он черпал из своих маленьких побед над болезнями детей. А потом успокаивался и всё как-то без особого энтузиазма, пока…       Пока всё не перевернулось с ног на голову.       И вот так в его жизнь врывается ураган. Такой маленький и юркий. Такой звонкий и неугомонный. С огромными глазами и невероятными губами. С голосом, что колокольчик ему завидует и внешностью дикого цветка, что вырос под солнцем, взрощенный теплом и любовью. Внешность, что вышибает землю из-под ног и заставляет томиться в бессонных ночах. Он, как наваждение, явился в его смену и долго ходил коридорами, приставал с вопросами, лип к нему по поводу и без и никогда не переходил границы дозволенного.       Сердечко своё никому не раскрывал, хотя шёл на контакт легко и непринужденно. И так проникся им опытный врач, что стал тонуть в этих омутах ореховых и всё чаще стал заглядываться на губы невероятные, что самому страшно становилось от своего интереса.       Привязался...       Сам ругал себя, запрещал себе смотреть вслед маленькой фигурке, когда он шлëпал по коридору в тапочках на несколько размеров больше, ведь не нашлось его размера, а женские он не захотел носить, так и ходил смешно, при каждом шаге приподнимая большой пальчик на ноге, как будто бы придерживая огромные шлëпки, что так и норовили соскочить с маленькой ножки. А Ыну так и мечтал когда нибудь примерить на его детскую ножку тапочки его размера и провести ладонью по его тонкой щиколотке, кожу нежную чувствуя своей.       Прикипел и пустил по венам этого мальчика, что везде по коридорам бегал, оранжевыми волосами отсвечивая, словно само солнышко следило за ним, боясь из виду упустить. И ему, сильному мужчине, так хотелось ощутить мягкие руки на своих волосах, что маленькими пальчиками бы врывались в его затылок, изводя мурашками до самых глубин его естества.       Но что-то мешало...       Мешало приблизиться к нему и пройти костяшками пальцев по нежной коже. Спросить бы его, что так больно и сильно ранило его, что так часто он видит в его глазах печаль. Так часто он прячется в своей ракушке и часами там сидит, душу свою пряча, от окружающего злого мира.       Но ведь не везде этот мир злой и жестокий. Ему хочется показать, что не только слёзы там бывают, но и радости. Хочется укрыть его от разочарования и показать, насколько его чувства велики к нему. Его хочется узнать. Узнать его мир и его милые сердцу причуды. Хочется касаться его и не только. Хочется сбегать с ним в кино и целоваться на последнем ряду, даже не зная названия фильма. Чимин не был особенным, но был единственным. Он с такой лёгкостью вскружил ему голову, сам об этом не догадываясь. Он был простым и сложным в одно время и это выбивало почву. Мужчина, что есть силы, держал своё внутреннее Я в тисках, но сам себя пугался, когда понимал, что под очередным взглядом порвалась ещё одна цепь, удерживающая его естество. О большем он боялся надеяться. Судьба никак не проявляла к нему свою благосклонность и только оставалось ему смотреть вслед и слушать, как робкие шаги удаляются от него. ***       В полумраке бара царит Джо Кокер. Его, с хпипотцой голос, раздаётся из динамиков, и словно каждое слово даётся ему с некоторым усилием. Сколько лет этой песне, сейчас вычислить сложно, да и неохота. На дне пузатого стакана давно стало одиноко и только едва заметные капли жёлтого напитка, что уже давно выветрили свои алкогольные пары, напоминают ему о том, что наверное пора завязывать.       Тяжёлая и горькая оскомина не ушла ни после третьей туры. Сигарета медленно тлеет, выпуская сизую змею восвояси. Спина затекла от одной позы. Руки немного ослабли и растеклись по стойке и в самый раз бы и голову туда положить. Камень на душе дробиться не хочет и таки продолжает лежать огромным стыдом, на давно запятнаной душе.       А она есть? Душа?       Ким Тэян тяжело усмехается от собственных мыслей и берёт в руки сигарету, что почти наполовину стлела, пока он душу свою на покаяние готовил.       Да только...       Только что-то не заглядывает к нему на огонёк это самое покаяние. Где-то в дороге заблукало. Может быть шину прокололо и стоит где-то у обочины, горемыка, ржавыми цепями не в силах подвигать. И дождями намочено, и ветрами осушено и осталось что от него и сам не ведает да и не стремится узнать...       Сигарета медленно гуляет по кругу стеклянной пепельницы, словно кожу свою скидывает, оголяя красный огонёк, который в свою очередь быстро покрывается чёрной гарью, как и его душа. Гарью… А чем ещё? Разве кто заливал её теплом своим?? Разве кто спросил, что на душе этой творится? Разве было кому дело, когда бросали его, как щенка побитого и так и плëлся он по жизни этой, людишками чëрствыми со всех сторон окутаный. Да только никому дела нет.       И ему тоже!!!       А что они хотели?       Разве Он должен ползать у их ног, если орлом рождён и выращен в условиях подобно царским! Разве он должен просить милостыню или самое для него ненавистное слово «Милосердие»???       Он готов его выжечь на судьбах тех, кто отвернулся от него. Злость закипает, оставляя после себя тяжёлую накипь, которую ничем не вывести.       Мысли, потеряв контроль, что ещё совсем недавно держали его на цепи, рвались из него и рвали цепь эту, и он слышал, как звенья его падают на земь, как дышать ему становится легче, как спина выпрямляется, скидывая чуждое для него бремя. Душа кислородом наполняется, будто силами новыми и он улыбается. Да… Этого не отнять. Это всегда было его фишкой. Нет денег? Есть она… Нет настроения? Стоит появится ей и все тут как тут, возле него роем крутятся. Его такая примечательная и довольно редкая улыбка открывала порой двери, на которых замки давно поржавели и трухой скважина замочная покрылась. И будто плащ героя почувствовав на себе, облокотился о спинку стула у самой стойки бара и профессионально улыбнулся. Белые зубы сверкнули в полумраке, да и старина Джо давно допел свою балладу о том, что говорил ему отец когда-то...       Трек сменился на более позитивную музыку, как и его состояние в целом. Глазами пробежав по нелюдному бару, Тэян заприметил в дальнем углу заскучавшую барышню бальзаковского возраста. С виду всё ещё мила, если смотреть не при ярком свете. Курила сигарету, держа в тонких пальцах мундштук. Предусмотрительно однако… дабы пальчики не пахли табаком. Улыбка верно держалась на своём месте, обдавая одинокую кралю теплотой.       Он встал и по-солдатски оправился. Волосы свои, ещё шикарные, рукой, как гребнем, поправил и каскадом они упали, прикрывая собой брови. Одежда, что давно свежесть свою потеряла, немного помялась, да и Бог с ней, разве это так важно? Обëртка, она ведь, всегда на втором месте. Важно то, что скрывается внутри. А внутри у него целый мир, целая вселенная...       Опустив взгляд на довольно потрëпанные ботинки, он улыбнулся и поблагодарил мысленно полумрак. Ну не будет же кто-то рассматривать обувь на свидании? Бред полный. Немного выгнувшись, он придержал спину, пока не услышал в крестцах привычный звук щелчка и сразу стало легче. Свободной походкой он направился вглубь бара, держа то место, словно на прицеле. Женщина успела затушить сигарету и теперь вытирала руки о салфетку, пока сама быстро жевала жвачку. И, немного наклонившись, выложила из милого ротика белую пушистую субстанцию, следом быстро брызгая маленьким спреем.       Дверь в баре открылась, посылая ему в спину лёгкий бриз с улицы. Её же глаза загорелись во мраке почти девичьим блеском, когда она махала рукой в его сторону, а самооценка его взлетала истребителем, оставляя за собой плотный шлейф дыма. Глаза женщины опускались в пол, когда между ними осталось всего-лишь несколько жалких два-три метра…       Два-три метра и он снова почувствует, как жизнь жжёт, бурлит и пенится и никакие нравоучения не осадят его пыл.       Гулкие шаги за его спиной приближались слишком быстро и он немного опешил, когда чьи-то руки, совсем аккуратно отодвинули его в сторону и буквально в одну секунду пыл рассыпался, сменяясь на притихшую, до этого момента злость. Высокий мужчина прошёл почти в нескольких сантиметрах от него, словно пощёчиной оставляя после себя аромат очень дорогого парфюма.       Женщина за столом лишь протянула к нему руки, а статный красавец, словно гордый рысак, склонился над женской рукой, прижимая к её тыльной стороне руки свои губы в лёгком поцелуе, от которого женщина зарделась, как юная Джульетта.       Ноги на секунду замерли и вросли в пол, не давая возможности даже пошевелить пальцами ног. Волна злости окатила его с головы до ног, отнимая последние крупицы разума. Ким так и стоял, глядя перед собой и в никуда одновременно, часто хлопая, всё ещё, длинными ресницами. В ушах зашумело и он не с первого раза понял, что кто-то обращается к нему, стоя просто перед ним. Чужие губы двигались, пока глаза напротив зорко следили за посетителем. Рука коснулась его лица и только сейчас он смог выйти из своего непонятного состояния, прищуривая глаза, пытаясь расслышать, что ему говорят.       — Может быть Вам лучше выйти на свежий воздух? — не с первого раза он понимает, что ему говорят и злость спускается в свои глубины сознания, прячась ото всех и ненавидя их же, — Я Вас могу проводить, — Тэëн смотрит на значок Security и хмурит брови, промаргиваясь, как от миража.       Рука аккуратно, но настойчиво давит на его плечо и ему только и остаётся, как пойти на улицу, при этом бросить последний взгляд на мило щебечущую парочку, которая так и не заметила, что была центром внимания какого-то постороннего человека.       — Мне кажется, что так будет лучше, — выдвигает предположения охранник и смотрит прямо на посетителя, у которого совсем недавно пелена на глазах была, — Идём, дружище... Тебе на сегодня хватит, — хлопает его по плечу, как старого знакомого, когда у самого глаза предельно серьëзны.       Такой диссонанс бросается в глаза и его руку скидывают с плеча, резко при этом вскидывая голову. Тот только убирает ладони, подчиняясь, дипломатично обходя стычку, как топкое болото. Профессиональная улыбка появляется на лице и рука жестом показывает куда следует идти. «Вон!» Входная дверь открывается, возвращая в холодный и реальный мир слишком гордого орла. Оперенье тут же промокло, впуская холод не только в одежду, но и в душу и начинающий моросить дождь, не упустил возможность отыграться на нём сполна. Неприятные потоки холодного воздуха залезали куда только можно и мужчина тут же задрожал, обнимая себя.       Обида с новыми силами восстала против всей жестокости этого мира и искала выход, пробираясь куда только можно и царапалась, как дикая кошка. Руки в карманах сжались, нащупывая непонятные крошки и мелкий мусор, пока он не нащупал там свëрнутый клочок бумаги. Нахмурив брови, он некоторое время вспоминал, что это за бумага, а потом вытащил и раскрыл перед собой четверть исписанного старого тетрадного листа. Он долго смотрел на него, как на диковинку. Откуда у него в кармане лист в клеточку? Этот вопрос сильнее маячил перед сознанием чем то, что было написано на нём. Белый лист сразу стал намокать, пока он раскрывал его и вчитывался в такой, до боли, знакомый почерк.       Адрес и имя.       Усмехнувшись, он исказил лицо в полуулыбке, подняв уголок рта и снова сложил лист, изрядно уже намокший. ***        — Ой... Ду ты же здаешь его… Погундит и ладдо… дебдого дотаций, а потоб в ход пошли прощедия…       — Это ещё чего? Что он уже успел такого натворить? — смеётся в трубку Сора, прижимая телефон плечом к уху, слушая прихваравшую подругу.       — Ох, билая. Ты же медя здаешь. Я буду де я, если од выйдет сухиб из воды!!! — на том конце провода слышится громкий смех Хëны, переходящий в надрывный кашель, — А здаешь, какой сабый лучший в бире буж?       — Ну... Наверное тот, который...       — Ой!!! Ты опять за свою болидику взялась! Любовь-борковь и бла-бла-бла… билая... Ща...— на том конце она слышит, как подруга громко чихает, потом кашляет секунд десять и вновь возвращается к разговору, донельзя охрипшим голосом, да к тому же ещё и гундосым, — Дак вод… Лудший буж — это видоватый буж… — она снова отвлеклась, высмаркиваясь и через секунду уже вернулась, продолжая очень интересную дискуссию, — Ох и достала бедя эта бростуда… Сил боих больше дету… О чем это я? Ах да... Видоватый буж это сабое то… Главдое это сделать вид, что ты обижеда. Очень-очень сильдо обижеда… Вот тогда од и лащится к тебе, как кот да сбетану… А саб и толком де подимает, что да крючке висит и де трепыхается…       — Милая... Ты когда была у доктора?       — Де... Ду ты дорбальная? Я ей о любви талдычу... а ода бде доктора суëт… — опять прогундосила подруга смешным голосом и Сора, представив её внешний вид, в моменты, когда та болеет, прониклась к подруге ещё большей любовью. А куда ещё больше?        — Ду была… А толку? Лечитесь... Шо ода божет бде сказать? Либончика пососите… Ой бля-я-я… Я готова и писюнчика пососать... Абы прошло быстрее… Фух...Устала я...       — Ну, милая… Это не так сразу. Сейчас самый период простуды.       — Ага… — тяжело вздохнула Хëна и снова громко, в самую трубку кашлянув, проныла напоследок,  — Я бошла дос пробывать. Дедавижу эту процедуру... Берзко...       — Надо… Так быстрее вылечишься и мы продолжим!       — Шо?!? Опять?!? Де-е-е... я пас… После прошлого раза я два ддя убирала! — запричитала Хёна и следом засмеялась, как мотор старого трактора, — Я столько пить де буду, — выговорила она с усилием и обе замолчали на несколько секунд, — Я люблю тебя, билая…       — И я тебя…       — Ага... Передавай своему дудному бужу от беня привет.       — Спасибо, ередам...Целую…       — И я тебя…       Сора нажала на отбой, и ещё смотрела на экран, на котором светилось прекрасное лицо подруги, словно ей не восемнадцать с хвостиком, а всего-лишь восемнадцать… Экран потух и она увидела себя. Долго смотрела на своё тёмное отображение и улыбка куда-то пропала, не успев пообещать вернуться.       Резкий звонок в дверь вырвал её из душевного заточения и она, вздрогнув всем телом, повернулась в сторону прихожей, будто бы дверь сама откроется. Адреналин вмиг заявил о себе, скачком в крови и отчего-то коленки задрожали. Она инстинктивно положила руки на живот, не понимая своих действий и тихо, почти на носочках подошла к двери, нажав на кнопку видеодомофона. Тёмная макушка зияла на весь экран и она удивилась, что муж пришёл раньше с работы, хотя обещал, что задержится.       — Ключи забыл, — сама себе шепчет и самой себе не верит.       Взгляд каштановых глаз плывёт по незнакомцу. Длинные ресницы порхают будто в замедленном темпе, пока мозг лихорадочно копается в ячейках памяти и мечется, пытаясь вспомнить знакомые черты и в то же время совсем незнакомые. Высокий. Красивый и холодный. От таких дрожь по телу прокатывает, забиваясь в самый угол. Наглый взгляд бесцеремонно ползёт по красивому женскому лицу, бессовестно останавливается на полных губах и улыбается одним уголком губ, усмехаясь, что ли. Раздевая её глазами, мужчина, совсем не стесняясь, присвистывает, когда жадные глаза выхватыют женскую грудь, прикрытую лишь тонким кружевом домашнего платья. Рука её инстинктивно поднимается и прячет богатство, дарённое самой природой и внезапно взгляд опускается на длинные ноги и колени красивой формы. От такого наглого осмотра она сжимается вся внутри, теряясь в догадках и всё-таки, узнавая того, кто на фото в рамках, но намного старше...и выглядит… Выглядит так, словно только что его выпустили из длительного заключения. Двухдневная щетина покрыла почти половину лица и кожа на подбородке потемнела. Отросшие волосы густыми прядями падают на лицо, прикрывая брови, касаясь длинных ресниц и делая и без того грубый взгляд ещё агрессивнее. Воротник кожаной куртки врезался в кожу на шее, создавая складки на покрасневшей, от холода, коже. Потрёпаные манжеты уже давно растеряли свою прежнюю упругость и скомкались в некрасивые заломы, которые теперь ничем не исправить. На боковом шве, видна невооружённым глазом дыра и, как никогда, пропадает желание зашить её, даже хочется наоборот, порвать на куски и выбросить на помойку. Брюки устаревшего кроя держались на потёртом, от времён ремней, и боже мой... Эта грязная обувь, с подтёками от соли, словно кто-то некрасиво очертил эти белёсые разводы по кожезаменителю и ткань потрескалась, паутиной разбредаясь по поверхности, напрочь впитавшая в себя пыль и грязь. Эта ужасная обувь, которая может переступить через порог её обители, в которой мусору здесь последнее место. Непонятный страх переполняет её, но она, вопреки ему, прямо смотрит в глаза человеку, которого так хотела увидеть, а увидев... А теперь, увидев его, хочется забыть, как страшный сон.        Поздний разговор с мужем врывается в памяти, брызгами воспоминаний стреляя, будто фейерверками. Каждое слово и каждый вдох она помнит. Как долго они молча смотрели на их совместное, с братом, фото. Как говорили о их детстве и юности. И теперь она видит, на кого похож его ученик, тот милый мальчик, Тэхён.       Вся нежность и ласковая сторона парнишки, словно искоренена полностью из этого человека. Словно всё самое лучшее, что было в нём, отдано другому, оставив только сплошной негатив. Всего-лишь несколько долгих секунд они так и стояли, рассматривая друг друга, пока тишину не нарушил грубый голос мужчины.       — Может быть Вы впустите меня?       Длинное эхо раздалось на лестничной площадке и рикошетом отскочило от стен. Женщина вздрогнула и сжавшись в клубочек, выпуская колючки, высоко подняв голову тихо проговорила:       — Моего мужа нет дома и я не могу впустить незнакомого мне человека, если Вы хотите…       Не успев договорить, он бесцеремонно вошёл в квартиру, осматриваясь. Соре ничего не осталось, как закрыть входную дверь и надеяться только на его добропорядочность.       — Неплохо, — мужчина стоял в прихожей, засунув руки глубоко в карманы брюк и, криво усмехаясь оглядывался,— Весьма недурно... Снова кинул на женщину оценивающий взгляд и громко цыкнув, вскинул брови, — У моего братишки, я смотрю, со вкусом всё в порядке, — от его слов женщина нахмурилась, но промолчала.       Он, оставив её так и стоять на пороге собственной квартиры, прошёл в гостиную, на ходу присвистывая.       — Вы не сняли обувь!       Повисла гнетущая тишина. Дыхание замерло, словно измеряя, на сколько его хватит. От страха и непонятного переживания глаза увлажнились, но Сора с огромным трудом не выпустила ни одной слезы. Тяжёлые шаги вернулись в прихожую и замерли в метре от неё. Сора смотрела в стену и только потом перевела взгляд на незванного гостя.       — Вы не сняли обувь, — тише, но не менее твёрже повторила женщина и прямо посмотрела на родного брата своего мужа.       Она у себя дома, в конце концов! И она хозяйка дома и положения! Но выгнать его, конечно, она не сможет. Пусть и желание затмевает ей здравый ум. Она не будет унижаться перед человеком, с которым с первых секунд вынужденного знакомства появилась глубокая неприязнь. Он подошёл ближе и глядя ей в глаза снял свои туфли, нажимая носками на задники. Потом также, не спуская с неё глаз, он присел и подняв свою обувь на уровень её глаз, спросил слащавым голосом: — Куда поставить? — змеиная улыбка появилась на лице, от которой мурашки побежали толпой по её спине и она снова сжалась, почувствовав, как липкий пот выступает на спине и ладонях.       — На обувную полочку, пожалуйста, — тихо ответила Сора, пока в голове шумело и отчего-то громко тикали часы, которые она до этого момента никогда не слышала настолько явно.       — Как скажите, мадемуазель!       — Мадам... — резко парировала его, поправляя обращение, напоминая ему, что она замужняя женщина. К тому же жена его родного брата.       — Конечно... — он наклонился и оставив там свою обувь уже по-другому посмотрел на свою заловку, — Я не пришёл ругаться, — голос его изменился и сейчас он уже не выглядел воинственно и агрессивно, — Я...Я пришёл к брату, — он немного опустил глаза, всего-лишь на мгновение, чтобы потом посмотреть на женщину виноватыми глазами, — Я не пришёл ругаться, — зачем-то повторил ту же фразу и потянулся к женщине, пытаясь взять её за руку, — Мы ведь родня, как никак...       — Да… Я знаю... Я знаю кто Вы, — на эту фразу он вскинул брови и едва заметно улыбнулся, что придало ему человечности, что-ли.       Сора немного расслабилась, но в ту же секунду опешила, когда мужчина быстро наклонился и притянув её руку к себе, поцеловав тыльную сторону. От этого прикосновения она вздрогнула и сморщилась, как от чего-то крайне неприятного.       — И что же такого брат обо мне говорил, если Вы... Простите...       — Сора...       — Сора, — тут же продублировал он её имя и прямо посмотрел на женщину, включая свою самую милую улыбку, от которой, как ему кажется, не может устоять ни одна женщина, — Прекрасное имя для прекрасной женщины.       И чёрт возьми.       И это возымело своё. Сора немного, совсем немного оттаяла и к своему ужасу почувствовала, как краснеют её щёки, пока напротив стоял мужчина и пристально всматривался в её карие глаза.       — Я знал, что у брата хороший вкус, но чтобы настолько, — он развёл руки в стороны, показывая свою обезоруженность от красоты женщины.       — Давайте...— она прокашлялась немного, — Давайте пройдем в гостиную и там Вы сможете подождать моего мужа...       — С удовольствием, — он галантно отошёл в сторону и приподнял руку, жестом пропуская женщину вперёд, сам же следуя за ней, жадным взглядом рассматривая идеальную женскую фигуру, оставляя свои глаза на крутых выпуклостях, которые так и манили своими движениями, пока она медленно шла в гостиную, провожая гостя, сгорая от стыда и дрожа от страха, незаметно для него бросив взгляд на настенные часы. Час... Всего-лишь один час до возвращения мужа с работы. Господи… Дай силы выдержать.       Она указала ему на кресло, возле маленького столика в углу, сама же присела на край другого, пока тот развалился в кресле кото́м, раскидывая свои руки по окатам подлокотников. Его взгляд никак не хотел отпускать прекрасное зрелище и он без зазрения совести просто рассматривал женщину, как на выставке, время от времени вытирая уголки губ большим пальцем.       — Не хотите ли чего нибудь?       — С удовольствием, — не дав ей закончить фразу ответил, чем ввёл в заблуждение, наслаждаясь реакцией женщины.       А мысли его уже далеко отнесли. Туда, где эта женщина — его женщина. Такая, как она должна сидеть у его ног и смотреть в глаза, выжидая в любой момент стать для него тем, кем он хочет. Он уже представил, как она вся горячая лежит под ним и стонет, стонет, через вдох выстанывая его имя, пока он туго входит в неё своим толстым членом, ощущая, как изнывают яйца от удовольствия и чувствуя, как постепенно узел внизу живота, что так туго был связан и теперь медленно и сладко слабеет, всё уверенно идёт к той самой развязке, сам топится от её близости, превращаясь мысленно в липкое пятно.       — Может быть кофе? — резкий вопрос застал его в расплох и он, уставившись на женщину пустым взглядом замер, переваривая в мыслях картинку, что так оккупировала его грязные мысли, не освобождая взбудораженный мозг, — Кофе...— повторяет Сора и опускает взор, с ужасом понимая, о чём он думает, — Я сварю нам кофе...— заявляет и встаёт, сопровождаемая его голодным взглядом, вся трепеща от ужаса, с надеждой бросая взгляд на часы.       Потом поворачивает голову и как никогда прежде, радуется как ребёнок, когда на глаза попадается её телефон, который она оставила сразу после разговора с подругой. Дрожащими руками она хватает свой гаджет и заходит в опцию СМС и находит переписку с мужем. Только начинает ему писать сообщение, как слышит за спиной самый страшный голос за последние минуты.       — Уже соскучилась за ним? — Сора сразу нажимает на блокировку и экран послушно гаснет, оставляя на себе её испуганный взгляд.       — Я... Мне просто пришла смска... И я... Хотела...— как же она ненавидит себя в этот момент!       Почему она мямлит перед ним? Почему так боится? Почему от него она чувствует прямую угрозу и колени трясутся, как у школьницы, перед грозным учителем? А он смотрит на неё своими глазами, в которых явно видна похоть, смешанная со злостью. Почти змеиный взгляд гипнотизирует и её руки трясутся, пальце деревенеют и сжимаются в кулачки, ногтями больно впиваясь в ладони.       — А разве нет чего покрепче? — вкрадчиво спрашивает и улыбается, удовлетворяясь её сладким и таким липким страхом.       — В таком случае, что желаете? — спрашивает она, словно парализованная.       Он подходит к ней на один шаг, а она дышать прекращает и только смотрит огромными глазами в его и чувствует, как предательские слёзы наполняют её глаза, перекатываясь через нижнее веко. Первая слеза, как жар стекает по щеке, больно обжигая кожу. Она загнанным зверьком смотрит в самую пучину его тёмных глаз и видит, как его взгляд меняется на более мягкий, смотрит, как его зрачки следят за побегом хрустальной капли по розовой щеке. Вторая слеза не успевает сбежать слишком далеко и уже она чувствует, как его грубые пальцы проходят по её лицу и это действует на неё отврезляюще. Она отмахивается от него и его улыбка тут же меняется на звериный оскал, он хватает её за тонкое запястье и больно сжимает, оставляя на нежной коже следы от своих пальцев.       — Прекратите! Прекратите немедленно! — выкрикивает она и он смотрит на неё непонимающим взглядом, словно его только что окатили ледяной водой. А во взгляде застыл вопрос:       — Да как ты посмела???       Отходит от неё на шаг и поднимает руки, показывая ей, что не намерен с ней скандалить. Иметь возможность в ближайшее время вылететь вон из тёплой и уютной квартиры в холодную ночь, что уже не за горами, ему совсем не улыбается эта перспектива. И он снова улыбается ей одной из своей улыбок, из своего богатого арсенала.       — Ну... Ты чего? Я ведь ничего не делаю... Успокойся...— он переходит на расслабленный тембр голоса, но это уже не помогает.       Сам переходит на «ты» и без приглашения садится за обеденный стол, как раз занимая место своего брата, и закинув ногу на ногу, покачивает стопой.       — Что будете пить? — тихо спрашивает женщина, едва повернувшись к нему вполоборота.       — Мне всё равно, что предложишь, — она тяжело дышит.       Он видит, как её красивая спина вздымается и домашнее платье красиво очерчивает бюстгальтер, который так и хочется потрогать, — И... Угостить меня не забудь, — напоминает ей и замечает, как снова она замирает.       Как удав упивается её страхом, что так и витает в воздухе и улыбается. А Сора повернуться к нему боится и всё стоит к нему спиной, отчётливо понимая, что пялится он на неё совершенно бессовестно.       — Да, конечно...Что желаете?.. — так же тихо спрашивает и молится, украдкой глядя на телефон и краем уха слушает, как в гостиной тикают часы.       — Ну, а чем ты обычно мужа своего потчуешь? Вот и меня также... Позаботься обо мне... Я твой хён... Прояви заботу... Женщина... — последние слова ей слышались как шипение змей.       Она в ужасе пыталась вспомнить список продуктов, необходимых для самого простого сендвича и молилась Богу, чтобы ей позвонили. Хоть кто-нибудь. Только бы отвлечься. Заставив себя отлепиться от стола она направилась к холодильнику и открыла дверь. Перспектива наклоняться перед ним ей совсем не нравилась и она повернулась к мужчине, посмотрев на него и не ошиблась. Он продолжал её жадно рассматривать, только теперь уже его взгляд был поплывшим. Она почувствовала, как мороз по коже пробирается до мозга костей, леденя её своими щупальцами и ощутила, как дрожит, глядя на свои руки.       — Если хотите... Вы можете расположиться возле телевизора и я принесу вам туда... — пытается спасти саму себя, хотя бы на время избавиться от его взгляда и присутствия.       — Я не думаю, что там есть что-то более интересное, чем то, что я вижу сейчас, — без тени стыда произносит и пялится на её грудь, что вздымается при каждом вдохе, натягивая тонкую ткань вокруг себя и тонкую полоску ажура, что так и не прикрывает её песочную кожу.       Ужас уже охватил её и она чувствует, как мурашки проходят по её лицу, задевают виски и устремляются к самой макушке, и волосы дыбом встают. В абсолютной тишине она услышала привычный и такой долгожданный звук лифта. Глаза в ожидании распахнулись, а сердце заколотилось, как сумашедшее, она так и рвалась в прихожую, да куда угодно, лишь бы подальше от него. Все её надежды опадают, как листья с замёршего дерева, когда она понимает, что лифт привёз на этаж совсем не её спасение. Сора глаза прикрывает и чувствует, как деревенеют ноги от страха, как становятся они тяжёлыми и такими чужими, украдкой смотрит вниз и двигает большими пальцами, благо домашние тапочки на невысоком каблучке с мягкой подошвой скрывали её красивые пальцы под пухом от помпона. Мурашки толпой спустились с самой головы и ухнули камнем в трусики, атакуя нежную кожу ягодиц и промежности, когда она услышала, как он встаёт со своего места. Она поворачивает к нему голову и смотрит затравлено, как маленький и измученный страхом кролик, смотрит на своего удава. Мужчина, такой же высокий, как её муж, только Джин своим ростом никогда не пугал её, а только лишь вызывал в ней сладкую истому. Этот же человек вызывал в ней животный ужас. Он некоторое время смотрел на неё. Его красивые черты казались ей дьявольскими. Она боялась дышать рядом с ним и только смотрела на него, боясь саму себя. Что он может выкинуть в следующий момент, она уже не знала. Страх полностью блокировал сознание. А в голове только стоял вопрос, сколько шагов нужно сделать, чтобы дотянуться до ножей… Сколько времени ей понадобится, чтобы успеть защитить себя, если он ринется на неё. Мозг лихорадочно вспоминал, какие предметы стоят на столешнице, которыми можно нанести увечья или хотя бы ударить, чтобы вывести его из ступора и успеть убежать.       — А пойду-ка я и вправду посмотрю телевизор... — выдаёт он и улыбается.       Вскидывает брови и наслаждается. Наслаждается её мозговым штурмом. Понимает, какие чувства он вызывает в ней и наслаждается. Делает первые для неё спасительные шаги от неё и отходит задом, сразу разворачивается и уже медленно уходит в гостиную комнату. Она слышит, как он садится. Скрипит диван. Телевизор включается и комната наполняется звуками. Пульт часто переключает каналы и она слышит, как он подвигает к себе пепельницу с сигаретами мужа и слышит звук зажигалки. Потом выдох и автоматически повторяет за ним, делая такой тяжёлый вдох и следом не менее тяжёлый выдох. И только понимает, что всё это время она почти не дышала нормально. Лишь на некоторую малую толику.       Закрывает глаза, расслабиться не получается и она чувствует, как дрожит, как бьётся её тело словно от дикого холода, как зубы цокотят от страха и зажимает рот рукой. Судорожно хватает воздух через нос, пытается успокоиться и заставляет сосчитать себя од десяти к нулю.       После такой, казалось бы несложной манипуляции, она вдыхает воздух спокойнее и вытирает совершенно сухие губы, хотя чувствует, как тоненькая струйка слюны предательски потекла из уголка губ. Вытирает её пальцем и отчего-то брезгливо моет свои руки под потоками холодной воды. Прохлада по большей части приводит её в норму и она мокрыми руками проводит по лицу, чувствуя жар на щеках. Снова переводит взгляд на телефон, что так и лежит тоскливо и отсвечивает в своём чёрном экране лишь множество отпечатков её пальцев и потолок. Сама же прислушивается и поворачивает голову, слышит, как тот продолжает курить и бросается к холодильнику. Лихорадочно, словно в каком-то жутком припадке выбрасывает продукты на рабочую поверхность. Машинально хватает тарелку и молится Богу, что не разбила её, ставит её на стол и выкладывает продукты в хаотичном порядке на два куска резаного хлеба. Туда же толстыми стуйками выпускает огромное количество майонеза и кетчупа, добавляет горчицу с васаби, прикрывает всё листом салата и сверху ещё одним куском хлеба. Две большие горки уродливой массой возвышаются на тарелке и растерянно смотрит, как капля кетчупа капает на белый фарфор и вытирает её салфеткой. Потом снова смотрит непонимающим взглядом на эти две конструкции и сама себе удивляется, насколько быстро она это сделала и... зачем две?       Но потом сам мозг её спасает, кидая ей догадку, что так дольше он будет занят. Сама с собой соглашается и, открывая верхнюю полку, достаёт оттуда любимый Чиваз мужа. Рука тянется к пузатым стаканам с высокой посадкой и толстым стеклом, замирая на мгновение, но пальцы берут только один и она аккуратно закрывает дверцу, зачем-то поворачивая голову туда, где притаился её страх.       Несколько кубиков льда с перезвоном падают на дно стакана и замирают там, на дне, сверкая, как алмазы. Берёт разнос с резными ручками и уже держа его в руках сглатывает тугую слюну, прикрывает глаза и выдыхает воздух, успокаивая себя.       Идёт медленно, словно ступает она не по привычному полу, а по канату, натянутом между высокими стенами, а под ней будто лава течёт, пенится и манит своим видом, зазывает и в то же время отталкивает. Тошнота, появляется так не вовремя, она подавляет её одним тугим глотком и, собирая себя в комок, перешагивает невидимый порог, шепча молитву, сама не понимая к кому она обращена. Мужчина, услышав её тяжёлое дыхание поворачивается и провожает её взглядом, пока тарелка и лёд на дне мелко дрожат на металлическом разносе, издавая едва слышимый звон.       — Хитрая… — тянет ядовито, глядя на один стакан, — Думаешь, я не понимаю? — ждёт, пока она ставит перед ним тарелку, наклоняет голову в сторону, так напоминая собой движения кобры с раздутым капюшоном.       Берёт в руки алкоголь и долго так его рассматривает, поворачивая резную бутылку прямоугольной формы в руках, ощущая, как приятно в руках его она лежит, так послушно, как резвая дикая кошка, что нашла уют в руках умелого дрессировщика.       Одним рывком срывает крышу и подносит горлышко к носу, тянет аромат виски и блаженно улыбается, предвкушая уютный вечер. Исподлобья смотрит на женщину и наливает в стакан бледно-медовую жидкость, что ровным потоком врывается в сосуд, приводя в движение лёд, который уже пустил первые капли влаги и неопрятно проливает алкоголь на столе. Выжидательно смотрит на женщину, замечая, как недовольно блеснули её глаза и таки дожидается, когда она поднимает на него взор. Происходит мочаливый диалог. Он глазами кивает на стакан и переводит взгляд на неё, давая понять, что это для неё… Сора вопросительно смотрит на него и хмурится, когда он подносит бутылку к губам и уже собираясь отпить из горла́, возвращает руку и бьёт дном бутылки и верх стакана, цокаясь с ней.       — За встречу, — хрипит в тишине и теперь отпивает, совсем не щурясь от крепкого алкоголя, а совсем наоборот — облизывает губы.       Как она брала в руки ледяной стакан, уже не помнит. Как обжигал её рот крепкий Чиваз, не помнит. Помнит только, что ругала себя, что так рано закончила работу… Ругала своего начальника, что на её шутку, отпустить раньше с работы, только кивнул головой. Ругала, что не захотела зайти в кафе и выпить чашечку кофе. Что не позвонила мужу... Что не предупредила... Что такая глупая… Только когда лёд холодный коснулся её губ, она тихо простонала, прикрывая рот рукой и сильно жмурясь, успела лишь прикрыть подступающие слёзы…