Оставь для меня своё сердце

            

⏳⏳

      Бритвенный станок тянулся по щеке, вонзая тупые лезвия в обветренную кожу. Пальцы оттягивали пройденный участок и он морщился от неприятных ощущений. Кожа под подушечками огрубела от чужого воздуха и жёсткой воды. Прыщи кое-где повыступали и болели так, словно внутри огнём пылает и иголками колет.       В отражении небольшого зеркала явно картинка не из лучших снов косметолога. Остановившись всего-лишь на несколько секунд он посмотрел на своды отсыревшего брезента, заменяющего потолок и, прикрыв глаза, прислушался.       Сезон дождей вымотал все нервы. На каком-то непонятном допинге приходилось работать, стараясь не обращать внимания на себя. Сырость и низкое давление забирали последние силы. Бесконечные литры кофе уже горчили и вызывали тошноту от одной только мысли, что без него он пропадёт. Иногда приходится закрывать нос и вливать в себя галоны этого пойла. Запасы нормального напитка иссякли слишком быстро, а новая посылка будет не раньше, чем через два дня.       Глубоко вдохнув, Ким Седжин закрывает глаза и обнимает лицо ладонями, чувствуя, насколько стала кожа шершавой. Ощущая усталость, будто он не спал добрую неделю, вспомнил о тёплой ванне и сотнях баночек и упаковок, которые так часто его бесили. Улыбается так устало, и сам себе головой качает укоризненно.

Когда-то давно...

      — Ты их солить будешь? — всегда понурый голос, недовольно рассматривал целые полчища уходовых средств, заполнявшие собой все полочки и ящики.       Поиски за самым простым шампунем, как обычно, заканчивались словесностной потасовкой с сестрой. Громкая, как весенняя гроза, она врывалась в ванную комнату, когда младший брат, громила и неповоротливый великан, больше напоминающий перепуганного медведя в посудной лавке, ненароком ронял бочонки с масками и бальзамами. В ужасе бросал испуганный взгляд на длинноволосую химеру, что влетала пулей и замирала изваянием и ждал, что вот-вот разразится ураган…       В суматохе, пытаясь вернуть всё на место, он обязательно толкал длинными пальцами что-то рядом лежащее, и это больше было похоже на водопад из тюбиков, коробочек и прочей ерунды, которая сыпалась со своих мест, как из нескончаемого рога изобилия. Длинноволосая фурия стояла в дверном проёме и замирала в ступоре, пока смотрела на двухметрового чудовища, что только и делал, что хлопал глазами, готовясь к словесному поносу старшей сестры. Кулачки девушки сжимались и сжималось сердце парня, готовясь к худшему.       — Ма-а-а-ам!!! — звонкий, как выстрел голос, разрывал барабанные перепонки или перепонные барабанки, уже всё равно, стоило только ему поднять взгляд к потолку и просто ждать, когда она выкричится…       И считать до десяти.       Ровно столько проходит времени, когда они слышали размеренные шаги.       — Ну что опять?.. — со вздохом спрашивала мама, заходя на место побоища, глядя на красавицу дочь, одетую только в трусиках и ультракороткой маечке на тонких, как ниточки бретелях, — Оделась бы… — как-то слишком размеренно отвечает мать, на удивление спокойно глядя на битву взглядов своих детей, — На тебя ж мужчина смотрит.       Девушка в ступоре смотрит на мать, потом переводит взгляд на брата и снова на мать, и только пальцем тычет на высокого брюнета, подпирающий своей макушкой потолок. Молчаливая перепалка между матерью и дочерью продолжается совсем недолго и потом девушка просто сдувается… И бросает на мать умоляющий взгляд, складывает руки перед собой и превращается в самую милую девочку во вселенной.       — Мамочка-мамулечка… Пожалуйста-пожалуйста… Я хочу отдельную ванную комнату. Ну пожалуйста… — её тембр и интонация менялись, пока она поворачивала голову, кидая гневные взгляды на брата и снова смотрела на маму, что только и делала, что мудро делила себя и свою любовь на детей.       — Ты же знаешь, милая, что мы не можем выделить для этого ещё одну комнату.       — Ну хотя бы один ма-а-ленький уголочек, а?.. — и она пальчиками показывает размеры того самого уголочка, в который уже вместила всё необходимое, для своего младшего брата-переростка.       — Ага... И коврик не забудьте там постелить… — буркнул он в спину сестре, что всё своё внимание перебросила на маму, — Я там и спать буду. И есть… И сра…       — И это тоже!!! — закончила за брата мысль.       Потом окинула взглядом импровизированный коврик из своих косметических средств, зыркнула на брата, воной одарив и ушла в обнимку с мамой. Женщина, столкнувшись взглядом с сыном, улыбнулась, получив обратно ту же улыбку, добрую и немного несмелую. Кивнул маме и поправил очки. Глазами пробежал по тонкой фигурке и в проймах трусиков мелькнули крылышки прокладки.       — Ох уж эти критические дни, — на выдохе протянул парень, поднимая несколько пачек с масками для лица, — Увлажнение… Опять увлажнение... Освежение... Чёрти что… — бурчал себе под нос, перечитывая названия масок и не понимая, зачем так много всего???       Он быстро собрал их и стопкой сложил в одну ячейку, не разбирая да и не сильно желая этого. Сама разберётся.         — А нечего раскидывать всё по квартире! — добавил смелее, когда буря немного улеглась.       Правильно? Ну конечно!       А то ты смотри.       Оккупировала всю территорию своими цацками, а ему потом мучайся.       — Я всё проверю!!! — закричала неугомонная, всего-лишь спустя несколько секунд, когда мать вышла из квартиры, захлопнув за собой дверь.       — Ой... Да проверяй! — тихо, почти самому себе ответил он, выдавливая зубную пасту на щётку и блаженно закрыв глаза, принялся чистить зубы.       Вражда на десятый план отошла, когда у трапа самолёта прощались двое самых близких людей. Как плакала она тогда в его чёрную куртку, оставляя влагу на воротнике. Как умоляла вернуться быстрее, она ведь без него никто, так, тень... подобие жизни… Ну и пусть ругаются! А кто этого не делает? Разве живут брат и сестра в мире любви и гармонии? А он гладил её длинные волосы, прижимался к блестящей макушке и всё смотрел и смотрел, как невысокой шатен целовался с маленькой блондинкой, всего-лишь в нескольких метрах от них и сердце его обливалось тогда кровью, когда их взгляды случайно встречались. Ухало оно тогда, глупое, куда-то кубарем, далеко-далеко катилось, пока эти самые губы с милым пушком смазывались, темнели под влагой не его языка.       А стоило только им высохнуть, так и можно было их увидеть только в профиль, когда он сидел изваянием, ручку во рту держал и надувал эти самые губы… А великан и дышать забывал. Сам себя казнил, что слишком слаб перед ними и стыдился увлечения своего. Да только поделать не мог ничего… Силой воли заставлял себя не смотреть… Глаза прятал в черноту ароматных волос, крепко жмурясь и не позволял себе раскиснуть. И глаза мамы, что с его встречались, вспыхивали, как костёр под порывами ветра, когда мама, такая мудрая женщина, ловила взгляд его, понимая, куда сын её смотрит и не могла помочь… И только смотрела на сына с такой любовью, от которой в стужу тепло станет. Ведь сердце матери всё чувствует. Понимает, что мальчик её вырос, совсем взрослый стал, да только душа его чиста, как у ребёнка. Нежный вырос, как цветочек и заботливый как мать… Им бы переродиться. Ненароком думает и смотрит на своих детей, что в обнимку стоят.       Дочь, как бурлящий поток, резкая и неугомонная, ох и трудно кому-то будет… Усмирить такой пыл не каждому дано. Лет с пятнадцать помучаться придётся, прежде чем угомонится нрав её. А сын... Сыночек... Мамина отрада, мамина вечная любовь, мамина опора и надежда. Нежный и ласковый, справедливый и спокойный, как тихая гавань, где можно голову склонить и успокоиться. И дрожат мамины губы, в кулачке их сжимает, чтобы детей своих не пугать. Материнские слёзы для детей ведь больнее будут…       — Пора!       Громкий голос командира экипажа громом раздаётся и заплаканные глаза старшей сестры поднимаются вверх, глядя на невероятно красивого брюнета, и снова она прижимается к нему.       — Я очень люблю тебя… Очень…— шепчет ему куда-то меж рёбер и крепко руками обвивает.       — Я знаю... — голос нежный, глубокий, как ручеёк льётся и силы жизненные вливает.       Длинные пальцы скользят по идеальной коже, рисуют только ему известные рисунки и губы нежно касаются тёплого лба.       — Маму береги...— шепчет ей тихо, обнимая и зарываясь лицом в изгиб шеи. Частое кивание головой тому подтверждение.       — А ты себя… — рваные всхлипы горло осадили, так и хрипит, будто вот-вот и голос потеряет.       — Ну куда ж я денусь… Ты ж меня потом сó свету сживёшь…       — Ну а как же… Я ведь старшая… — шепчет она, с улыбкой сквозь слёзы на губах и отходит к маме, пока команда взбирается по трапу в военный самолёт Красного Креста.       Огромная махина с гулом разворачивается и медленно, словно кот после сытого обеда, движется ко взлётной полосе. Пятнистый зверь с огромными крыльями, словно к прыжку готовится, и силы нечеловеческой набрав, разбегается с гулом оглушительным и туго врывается в небо, словно тупым ножом разрезает плотное желе. Горячие потоки ветра, пропахшие керосином, доходят до женщин и треплет их волосы, что так сильно развиваются на ветру…       А молодой водитель глаз не спускал с юной красавицы, сестры молодого хирурга-кардиолога, подходит и, обращаясь в поклоне к её матери, просит проследовать к нему в машину. И всю дорогу до города он взгляда не сводил с неё, смотрел в зеркало заднего вида и мир к её ногам бросить мечтал, пока та уже почти успокоилась, только пусто смотрела в окно, на меняющиеся пейзажи, пряча опухшие от слёз глаза за большими очками, да губы старалась сдержать в новом порыве слёз. А мамины руки, всё понимая без слов, только крепко сжимали в ладонях её идеальные кисти.       И всё теребила и теребила этими руками большой платок, что тайком стащила у брата, из-за которого чуть война не случилась….       ...... — Ага!!! Очень мне твоё тряпьё нужно!!! — диким ором кричала тогда на него, краснея щеками. Полночи проревела, когда узнала, что целый год будет хозяйничать сама в своём королевстве. В вечном царстве одиночества.......              ....... Грустная улыбка появляется на лице Седжина, когда он отдал бы половину своей жизни, только бы понежиться в ванной, полной горячей воды и применить на себя все маски и бальзамы. Лицо настолько огрубело, что кажется, скоро он будет её менять, как это делают рептилии.       — Дыру́ протрёшь… — тихий голос за спиной вывел из ступора и от собственного резкого движения тупое лезвие всё-таки не тем углом прошлось, больно врезаясь в кожу.       Тихо зашипев, он приблизился к мутному зеркалу, натягивая языком изнутри, чтобы внимательнее рассмотреть порез.       — Вот... Ничего без меня не можешь, — смотрит на него невысокий шатен, волосы которого немного отросли, придавая некой бесшабашности и дерзкой юности.       Голый торс наполняется воздухом, приводя в движение грудную клетку и тонкие, вразлёт ключицы, пока тот вдыхает, словно принимая свою участь, как должное.       — Кто бы за тобой ещё поухаживал бы… Вот ты мне скажи, — спортивные штаны едва держались на бёдрах, открывая ложбинку на спине, между светлыми полушариями.       Плоский живот напрягался, пока лёгкая походка парня напрочь лишала зрения. Тёмные островки сосков набухали непроизвольно, когда лёгкий поток ветра проходил по голому телу.        А внизу…       Туда глаза боялись опуститься. Небольшой бугорок, при каждом шаге акцентировал на себе внимание, распаляя и без того жаркие мысли великана.       И губы его...       Несносно часто они целовались в собственном поцелуе, пока он жаловался на их сухость. Два ряда белоснежных зубов частенько соединялись на них, пытаясь откусить отсохший эпидермис.       И глаза их…       То и дело они встречались, как шарики в непонятной игре стукались и снова разбредались кто куда, только бы не пялится друг на друга. Щёки одного безбожно краснели, пока другой деловито взгляд отводил и только закусывал нижнюю губу с внутренней стороны.       Несколько раз на белый спонж брызнула прозрачная жидкость и рука поднялась, чтобы аккуратно провести по порезу. Яркий румянец вспыхнул на щеках, когда их взгляды пересеклись и только губы шатена сомкнулись в смущении. Тихо, едва слышно, другой зашипел, когда холодная вата коснулась лица.       — Господи… Это всего-навсего перекись… Ты чего так шарахаешься, — улыбается он, а сердце напротив кульбиты вытворяет.       Самое красивое лицо сосредоточено и профессиональные движения видны во всём. Несколько раз протирается ранка, наносится антисептик, потом заживляющая мазь и в конце полупрозрачный пластырь, чтобы не ходить, как боевой танк по отделению, с перевязаным лицом. А ему бы в пору изрезаться мачете, что висит в кабинете у главного, как подарок от какого-то видного дядьки. И пусть бы потом лечил его, безрукого и такого огромного растяпу, что угораздило так порезаться.       А потом он стонал в подушку, как последний идиот, пока на его телефон приходили фото, с его номера, с подписями под каждым…       «Это мы на отдыхе»       «А тут я решил прикемарить» «Весь день шёл дождь и мы были в номере»       Вот зачем ему это знать??? Он играет с ним? Хочет на чистую воду вывести? Плотину прорвать? Сердце рвётся от следующей.       «Тут я ей сделал предложение…»       Телефон отлетает в другой угол дивана… Новое сообщение.       «И она сказала Да!!!»       Губы сливаются на фото, но он уже слабо видит. Слёзы заливают. Бросается на живот и глухо рыдает, кусая край подушки. Телефон так и остаётся лежать на полу, брошенный и забытый, перевернутый экраном вниз.       Тихо скрипят оржавевшие петли на двери. Шаги медленные и осторожные. Силой воли заставляет себя замереть, не дыша лежит, и изо всех сил расслабиться пытается.       — Вот же балда, а я пишу-пишу. А он спит, — над ним полушепчет, полуговорит, хмыкает невольно и отчего-то так долго молчит.       Рука поднимает с пола телефон и долго так на потолке зависает огромная тень и тонкий палец жмёт на предыдущие фото. «Удалить у всех»… Экран блокируется и темнота поселяется в маленькой комнатке.       — Седжин-и… Ты спишь? — тихий, словно шелест травы голос взрывается в голове, а пальцы в затылке вытворяют непотребное.       Тяжёлый вдох расходится в тишине и едва слышно он шепчет на ухо.       — Согрей меня… Мне холодно…       Несколько мгновений кажутся векáми. Он разворачивается и смотрит на тоненькое тело, что освещается только фонарём с улицы над самим входом в лазарет и руки сами встречаются в темноте, обжигая друг друга прикосновениями.       Нет…       Не верит…       Не верит, но руки тянет и забывается… Губы пухлые ловит своими, глотая высокие стоны, после каждого умирая, как от выстрела и возрождается, как птица Феникс, стоит ему только язык сладкий облизнуть. Руки тонкие на шее сжимаются, крепче прижимая к себе и так нежно просит быть с ним по-ласковее… А Седжин и умереть готов, если только на йоту больно сделает…       Ночь длинною была, словно само небо молило рассвет не спешить. Каждая минута стонами прошита и губы поцелуй не разрывали. Тело нежное под ним стенало, ласки больше просило и отдавало взамен, забывая обо всём…       А дождь всё лил и лил…       Грузные капли бились в конвульсиях по толстому брезенту, сливаясь потоками вниз, образуя канавы по периметру лазарета. Шумела природа, звуками своими пряча в коконе разбушевавшуюся стихию двух тел. Земля топилась и булькала от воды, пыль в грязь превращалась.       И только в маленьком поселении, в далёкой Камбоджийской деревеньке, в построенном на скорую руку, в импровизированной больнице, двоим не спалось. Предавлись любви грешной, любви немыслимой. Тонули друг в друге и обещаний боялись, как огня… Не насыщались друг другом, бросались в объятия, тонули и снова выныривали на поверхность. Краснели от раскрепощённости и разных поз, ломая друг друга, взвывая от новых оргазмов, что бурей их накрывали… А потом в глаза смотрели искоса, выжидая ночь следующую. И вновь предавались греху сладкому, забывая об усталости.       Год прошёл словно ветер по полям прошелестел… Не помнил Ким, как работали, как дни превращались в ночи, а ночи в дни… Как время не жалело, взымая с них свою плату. Бессонные ночи были пыткам подобны, когда новые и новые пациенты добирались с других поселений, прослышав про чудо-докторов… И как каждую свободную минуту бежали в их тайное место, в ту маленькую коморку, что называли сестринской и целовались там… Целовались, пока ноги держали, пока руки обнимали и губы опухали. И так сладостно было им и так горько. Так долго слушали сердцебиение друг друга, пока не затихали, так и стояли. И не вмоготу порой было выдержать только лишь сладость уст, срывались, врываясь в запретное, в грешное. Судорожными пальцами импровизированные двери держали, пока руки сильные бёдра придерживали, без конца на себя опуская. Стоны старались сдержать, да куда там… В самый пик молились грому, что разрывал небо и дождь хлыстал по стенам, приподнимая толстый брезент. Холодом бы ноги обдать, да только жар их грел. Кричал тогда он в его рот, пока тело дрожало как лист осиновый и слаще не видать ему картины, чем этой. А в ночи тёмные и спокойные всё ждали, когда улягутся все, чтобы тайком, словно тень, пробраться по коридору и в руки сильные упасть и ожить. Снова жить… Рядом с ним... Губами скользить по шее, чувствуя запах сладкий и лёгкое дрожание тела, когда его большие руки снимали ненужные одежды, открывая сокровенное…       Утопал тогда шатен в его волосах пальцами, пока во рту его жарко было. Пока язык его пламенный доводил до сумасшедствия… И только изливаться он не давал, рот прикрывал губами, крик удерживая, и как неугомонный врывался в его тело, своей плотью огромной доводил до оргазма и медленно и туго входил в него, будто-бы играясь со взпухшей простатой глядя, как из головки сперма вытекает, горячими порциями падая на живот. И не останавливался, продолжать мучать, доводя до второго пика, слушая, как тяжёлые яйца бьются о гладкие половинки. Сам от такого вида здравый смысл терял и, набрасываясь, как дикий зверь, целовал по-хищному и только слушал его хрипы и стоны, пока вместе кончали… И так долго потом целовались, лениво игрались с губами и засыпали в обнимку, чтобы на рассвете снова возвращаться в холодную постель…       И не помнил он, как они прощались с благодарными жителями окрестных деревень, что так и кланялись в ноги опытным и таким молодым врачам. А у него сердце рвалось на части.       Пусть это ещё продлится.       Пожалуйста...       Пусть...       Так и ждал, как мальчишка надеялся, что придёт приказ остаться ещё. Но нет. Горечь оказалась настоящей и до боли сердечко ныло, боясь будущего.       Аэропорт оказался местом прощания. Горького прощания. Проведённое с ним время для него пролетело как миг… И вот теперь, стоя столбом, он просто смотрел, как белокурая красавица бежала через весь зал, крича имя любимого. Словно в замедленной съёмке. Волосы её красиво развевались, пока пóлы лёгкого пальто открывались, акцентируя потрясающую фигурку. Маленькую и изящную, как статуэтка. Как оборачивался он вокруг себя и улыбка расцветала на его идеальном лице, стоило ему увидеть объект обажания. И только на миг их глаза встретились, прожигая друг друга. И как больно тогда Седжину было, когда в глазах напротив стояла мольба, секрет их дабы сохранить… Каких-то полсекунды. Но и этого ему хватило, чтобы снова утонуть в пучину, погружаясь глубоко, словно в топкое болото…       — Самюэль!!!       Нежный девичий голос прокричал и это имя эхом в сердце его больно отдалось, словно прутьями горящими плоть прокалывало… И только на подкорке мозга шёпот его хриплый.       — Согрей меня… Мне холодно…       А потом дурацкое приглашение на свадьбу. Пропади она пропадом, Господи!!! Отказ его и обида. Безответные звонки на его телефон и потом тишина. Не смог видеть его с кем-то, хотя твердил себе, что получится у него. Твердил, что желает ему счастья, пусть даже и не с ним. Но правда оказалась больнее, чем он ожидал. И подарок тогда так и остался лежать на дне коробки.       Сколько выпил он тогда и сам не помнил. Сколько дней в небытие провёл и неведомо. Только очнулся с капельницей в руке и злым взглядом лучшего друга, Шихёка. — Ты наверное головой совсем не думаешь… — только и сказал он тогда тихо.       Ругать-то смысла нет… Не услышат его.Боль глушит. Терзает и рвёт. Топит и дышать не даёт. И только последние смс-сообщения в телефоне его.

«Так нельзя больше…

«Ты пойми...

«Пожалуйста, будь счастлив…»

      Ещё год как в прорубь. Мальчишка тот душу из него вытряс. Да... Маленький такой. С глазами лучезарными, как кометы. Смешаная кровь в нём не давала покоя. Он жил, как-будто завтра не наступит. Испанские корни отца ключом били, пока мамина корейская сдержанность была на последнем месте. И только имя его осталось на подкорке мозга, словно перебирал пальцами по струнам арфы.

Са-мю-эль…

Са-мю-эль…

Са-мю-эль…

⏳⏳

***       Тёмные шторы не пускали дерзкие лучи заката в кабинет, пока в просветах стойким туманом стоял дым, клубился, заворачиваясь в бесконечно причудливые формы. В кресле сидит человек, выдыхая последнюю порцию горечи и пальцы тушат очередную сотлевшую сигарету.       Какой парадокс.       Курящий кардиолог.       Это равносильно, как идти на приём к прыщавому косметологу. Или слушать глупые нарицания о правильном питании располневшего фитнесс инструктора. Или... Так много «или». Во рту уже огнём горело и кислый привкус сигарет теперь надолго останется. Вода не помогает остудить пылающие лёгкие и даже не ощущается эйфория после удачной операции, как это было раньше.       Маленький восьмилетний пацан, сердце которого забарахлило, прям посреди матча. Родители все шесть часов, что длилась операция, не опускали рук, продолжая молиться. И чудо произошло. Оно снова застучало под умелыми руками опытного хирурга.

Ту-дум… Ту-дум... Ту-дум…

      — Браво доктор, — лёгкие аплодисменты — ритуал не должен быть забыт.       — Зашивайте, — отозвался Седжин, оглядев свою команду, благодарно им кланяясь, снимая перчатки и бросая их в корзину.       Из операционного блока снова вышел победителем, да только нет того восторга, что обычно накрывает с головой. Истрия болезни занимает некоторое время, а потом и встреча с родными. Так долго обнимали его и молодая мать руки целовала. А он только говорил, что это его работа.       — Тебя можно поздравить!       В кабинет вошёл Шихёк и кривясь сразу прошёл у окну. Открыл шторы, впуская свет в помещение и потянулся к ручке окна, сразу открывая его настеж. А Седжин зажмурился, как от боли, пропуская через тонкие веки пронзительный, как иглы солнечный свет. Свежий воздух врывается в помещении, и он долго смотрит вперёд, туда, где простирается огромный комплекс больницы, что большей частью является и его детищем.       — Фу-у… Как ты можешь так много курить? Лёгкие на месте? — не дожидаясь приглашения, усаживается на небольшом диване, вытягивая ноги в разные стороны, — Господи, как же я устал… — прошептал фразу с закрытыми глазами и глубоко вдохнул, — Поехали куда-нибудь, а? — он повернул голову в сторону друга и долго всматривался в его профиль.       Несуразная такая причёска или скорее всего её отсутствие. Волосы, как щётка жёсткие и непослушные и всегда торчат смешным пучком. Ему долго приходится приводить их в порядок с помощью гелей и лаков, придавая им особый, ухоженный вид, но по большей части он так и ходил, напоминая того студента, вечно спешащего куда-то и задумчивого.       Седжин не обращал на это внимания, ставя перед собой совсем другие цели, нежели уход и красоту. Чист, выкупан и ладно. Природа щедро наделила его своей красотой. Очень высокий, порой выглядел как каланча среди бочонков. Часто сутулится, норовя быть со всеми одинаковым. Со временем научился использовать свои, как он считал, минусы, в плюсы. В институте ему не приходилось прыгать мячиком, чтобы просмотреть результаты тестов, а просто подойти и наклонив голову вбок посмореть и уходить, вальяжно улыбаясь, когда за его руки цеплялись те, кто ростом не вышел. И смеялся он, шутил над коротышками, что не могут ничего узреть за остальными дылдами. И его любили. За его ум любили. Ведь был не только верзилой, но и хорошим другом и довольно умным студентом, который щедро делился знаниями для тех, кому с натугой давался тот или иной предмет. И противоположный пол уделял ему внимание, порой слишком настырное внимание. Пользовался популярностью среди девчонок, да и постарше барышни о него точили свои коготки. Он нравился. Нравился преподам за то, что был усидчивым и добросовестным, как они любили о нём говорить: плодотворно проводил всё своё свободное время! И так важно поднимали палец акцентируя свои слова. А он и правда чем-то напоминал им старого русского учёного и великого мыслителя Михайла Ломоносова. Такой же огромный, любопытный и дотошный… И выделялся из всей массы студентов. Да вот только был немного нелюдим, когда дело касалось вечеринок… Ох и приходилось ему тогда отнекиваться и придумывать небылицы, что некогда ему и что дел надо бы ему переделать, да только напрасно всё это было! Но молодость!!! Чёрт возьми! Молодость она ведь дана на время, всего-лишь… Пролетит и не заметишь, как и уходить придётся… Его, как огромного великана по рукам-ногам связывали и тащили туда, где всё пропахло алкоголем, сигаретами и чёрт побери, если не и сексом… Запахи смешивались в его голове и вызывали в нём неподдельный страх и интерес, которого он боялся как огня. Словно мотылёк, летел на свет. Долго-долго порхал возле привлекательного огня, пробуя своими пальцами на ощупь и даже не касаясь улетал восвояси, оставляя лучшего друга ошарашенно ходить по комнатам и выплёскивать злость и руками махать, со словами:       — Сбежал-таки, паршивец!! — головой качал Шихёк и улыбался, глаза закатывая.       — Эй, Шихёк! А где твой друг? — смотрит вниз и пальчиком локон накручивает, губы сладкие кусая. Стои́т девчонка и смотрит глазками захмелевшими, щёчками заалевшими смущается. — Он был тут совсем недавно. А теперь найти его не могу, — хорошо, что выпила, думает Бан, а то поди и голоса её не слышно.       — Сбежал друг мой, — и кивком головы подтверждает опасения девчонки, — Как увидел, что ты пьянеешь, так и сбежал! — едва смех сдерживает, чтобы насладиться её испугом и неподдельными эмоциями и потом меняется в интонациях, обнимая её за хрупкие плечи, — А пойдём-ка лучше поедим, а?       Отводит девчонку с собой за стойку бара, а сам смотрит по сторонам, не затерялся ли его друг меж полок с книгами, да не торчат ли где его ноги длинные на каком-нибудь диване.        — Ну так что? — повторяет свой вопрос и пристально смотрит на него, — Пошли, сходим? — на секунду отворачивается, чтобы с улыбкой добавить, — Ты там мхом не покрылся?       — Не покрылся… — отвечает на выдохе Седжин и наклоняется вперёд, центр тяжести перенося и сжимает кисти перед собой, в плотный замочек.       Глаза закрывает и чувствует, как ком в горле не даёт дышать полной грудью. Страх какой-то медленной змеёй ползёт, туго оборачивается и замирает на пол-пути, не показывая себя полностью. Не время…       — Ну что опять?.. — чувствуя нутром недоговорённость, Шихёк подходит к другу, глядя на него сверху вниз.       Несколько секунд смотрит на макушку, от которой в разные стороны стрелами блестящими, первая робкая седина бросается. Улыбается одними губами, скорее просто сжимает их, пока где-то внутри, там, где всё жиром висцеральным забито, тревога уже колотит молотом по куску старой рельсы, создавая гул в голове.       — Когда ты уже научишься? — кладёт руку на его плечо и смотрит, как в отражении стёкол очков порхают тяжёлые шторы, ветром подгоняемые, — Это жизнь, дружище. А смерть — это её составляющая. Ну никак без этого, пойми, — глаголит ему такую простую истину, сам в неё верить отказывается, а может быть просто уже очерствел? — Прими как должное. Ну не получится, так что? Другой раз получится, — и руку сразу убирает, только на секунду почувствовав, как друг напрягся.       Только хлопнул его по плечу в дружеском жесте и встал. Продолжать разговор о отдыхе стало глупой идеей и он отпустил её. Помялся как школьник, что и сказать не понимает и направился медленно к двери, молясь всем Богам, чтобы в тишине разойтись. Гулкие шаги выстрелами грохотали в этой мёртвой тишине.       — Динамика плохая, — хрипло отозвался высокий брюнет и Шихёк остановился у самой двери, с замершей рукой в нескольких сантиметрах от ручки, — Инъекции не помогают, — тем же голосом продолжает и смотрит в спину друга с надеждой.       — А чем ты хуже? Чем ты хуже меня?! Ты хирург отличный и специалист высокий. Сам не понял?       — Понял… — шёпотом отвечает и чувствует, как предательски дрожит подбородок…       Как в глазах собираются отвратительно пекучие слёзы и невыносимый взгляд его на подкорке мозга. ***       Мощные потоки легко удерживали большую серебристую птицу, которая, широко расставив свои огромные крылья, просто парила в воздухе и лениво рассматривала окрестности, пока не приземлилась на шпиль здания и неловко, словно спотыкаясь, спустилась вниз, чтобы разместить своё тело на широком парапете здания. Мощные когти крепко держались за выступы, а маленькие глаза с яркими бусинками-зрачками зорко смотрели на нескончаемые потоки людей. Голова поворачивалась в сторону, клюв иногда приоткрывался и птица издавала не очень мелодичные звуки. Ещё некоторое время она лениво смотрела вниз, а потом подпрыгнула и взмахнув крыльями, полетела восвояси теряясь вдали. Пыль, годами пролежавшая на неудобном для человека месте, взмыла вверх и, клубясь, полетела, подхватываемая ветром.       Сигарета ярко вспыхнула, блеснув жаром, когда губы обнимали фильтр, втягивая щёки. Капюшон прятал лоб и вьющиеся чёрные волосы, бусинка пирсинга на брови акцентом торчала меж этой непроглядной черни. И только сигареный дым клубился перед ним, скрывая от любопытных глаз и добавляя какого-то лихачества и явного непослушания.       Типичный хулиган, в которого влюбляются половина класса. Удобно усевшись на капоте своего автомобиля Чонгук держал ноги на бампере, почти не заботясь, что огромными подошвами может испачкать его.       Докуренная сигарета полетела далеко в сторону, выброшенная щелчком пальцев. Выдохнув несколько раз он прокашлялся и, ловко соскочив с капота, словно пружина, обошёл машину и проверил двери, не забыв при этом стукнуть ботинком по колёсам.       Руками глубоко нырнул в карманы и делая вид, что занят рассматиравнием достопримечательностей больничной парковки, почесал запревшую промежность, пальцем проведя по пройме трусов, ощущая тепло от гениталий. От такого прикосновения стало намного лучше и он, дёрнув ногами, будто бы струшивая с них пыль, неспешно направился к огромному комплексу.       Вдоль стены стояла большая сумка, наполовину заполненная ненужным хламом. Тапочки, халат, пижама. Кровать собрана по-солдатски, покрывало подвернуто под матрац, а подушки стоят уголком кверху. Окно раскрыто почти на всю и закрыть его не мешало бы, да только встать лень. Ветер гуляет по углам, вздымая маленькие кучки пыли, что светясь от солнца, кружатся в своём маленьком вихре. Холодный воздух наполняет не только комнату но и лёгкие мужчины, что вдыхает и в удовольствии глаза прикрывает.       — Вот только не хватало, чтобы Вы простудились… Как маленький, ей-богу… — откуда он взялся? Как тень прошмыгнул, как мышонок, — Вы сейчас настолько ослаблены, что на Вас и чихать-то нельзя! — с укором звучит нежный голос, а Чон Хосок от такой заботы только улыбается. Раскрича-ался… Кома-андует...       Он смотрит, как маленький и юркий волонтёр закрывает большое окно, морща свой маленький носик-кнопочку, поправляет жалюзи и поворачивается к старшему.         — Всё?.. — как-то вдруг больно стало, словно нужно страницу перевернуть, да рука дрожит, замирая в воздухе.       Хосок благодарен.       Это правда.       Это такие мелочи, но он действительно, благодарен. Господи, о каких он сейчас думает вещах? Сентиментальность накрывает с головой. Губы кусает, чтобы не раскинуть. Холодно было — он закрывал окно. Скучно было — он будто бы чувствовал и появлялся, как маленькое приведение Каспер, с нежной улыбкой на лице. И болтали часами, изредка прерываемые на неотложные дела, а потом он возвращался и выкладывал всё под чистую, рассказывая что и где произошло. А потом смешно садился в большое кресло напротив, руки в замочек складывал на коленках и моргая длинными ресницами смотрел в одну точку и тихо так, сам у себя спрашивал, — Так, о чём это я…       А болтал он без умолку, как тот воробушек, что чирикал на ветке, направо и налево рассказывая о каждой прожитой минуте жизни, боясь ненароком упустить даже самую мелкую деталь. А потом улыбался так, что на душе становилось тепло, глаза лучезарные, как фонарики, превращались в щелочки и улыбка с губами пухлыми, как у девочки, взгляд притягивала… А Хосок слушал. Правда слушал, только стеснялся сказать, что не помнит совсем, с чего разговор начали, но разве это важно? А тот чирикал и чирикал и крылышками своими взмахивал и эмоции скрывать не умел совсем. А слушатель подражал. Словно за удивительно интересной игрой. И эмоции дублировал одну за одной. И в мыслях движения все воспроизводил и улыбался. И вовсе терялся, когда тема менялась кардинально, не успевал переключать тот тумблер, что вниманием зовётся, а тот уже хохочет, от своей шутки, как колокольчик, что над дверями висит в маленьком кафе.       И вот теперь Хосок разбит…       Правда, он разбит и отчего-то уходить не хочется. Может быть сломать себе ещё что-нибудь? Да и останется здесь ещё на пару-тройку недель в этой компании?       Разбит…       И смотрит на ногу свою. Улыбнуться хочется, да как-то не выходит. Починили. Браво докторам. Болит правда, но это чепуха и на изменения в погоде слишком чувствителен стал. Барометр не пригодится видать. А тот только стоит и в сторону смотрит, хотя весь в слух превратился и хватает даже вибрацию воздуха.       — Пора, да?       — Мг…       А память отпускать не хочет… Помнит, как по коридору ехали, снимок делать контрольный и соседи с других палат выходили, провести в добрый путь и смотрел, как гудит над ним аппарат и потом с ужасом ждал вердикт врачей и смотрел на сероватого оттенка кожу под гипсом и всё трогал и трогал её, будто-бы знакомясь с ней заново, а она такая чужая. Тонкая и бледная. А мышцы-то атрофировались. И глаза ясные поднимал на мальчонку, поддержку выпрашивая, что за руку крепко держал и улыбался. А потом и шаги первые. Словно и есть первые. Такие робкие и несмелые. И только голос врача:       — Ну, Хосок-щи, смелее… смелее...       А он и правда старался и шёл вперёд, за поручни держась, как за соломинку. И чувствовал пот, что крупными каплями на лбу появляется. А потом без сил садился на коляску, что уже ждала его. И ехали обратно такие довольные. Словно экзамен на отлично сдал, да только ещё не понял. А в палате ложился на свою кровать, к которой уже привык и безропотно ждал, когда Чимин принесёт полные карманы конфет и чай горячий на разносе блестящем, с ручками резными. А с этого он мог бы и сочинение написать.       Как ме-е-дленно идёт, будто по канату натянутому, под ноги не смотрит и тапочками на три размера бóльшими шаркает, дорогу якобы проверяя. А Хосок всё подмечает, как большие пальчики едва пола касаются, словно слепой котёнок сам себе дорогу прокладывает. И не моргает совсем, лишь глазищами огромными смотрит на кружки, гипнотизирует, чтобы не упали и губы свои в трубочку от усердия сворачивает. И в один момент Хосок краснеет, почему-то вспоминая, что сказал сын тогда.

      «Было… Так давно, будто и не со мной…»

      И кашлять начинал, чтобы неловкость свою прикрыть, а Чимин, будто бы понимая, глазами бегал, искал, где спрятаться, чтобы волну переждать и неловко так улыбался, губы закусывая…       Чуть ли не с ноги дверь открылась и каким-то чудом на петлях осталась. А Чимин в призрака превратился на глазах. Страх за маленького друга вернул Хосока на землю и сердце забилось, как птица раненая. Кровь словно выкачали из мальчишки, так и стоял возле окна, как приведение и руки вдоль тела плетьми висели, силою какой-то немыслимой придавленые.       Чонгук взглядом, холодным, как сам лёд, осмотрел палату и в пару секунд оценил ситуацию. Глаза, как чёрные дыры всасывали в себя всё пространство и казалось, что Чимин невольно к нему тянется, словно его притягивает та немыслимая воронка.       Взгляд исподлобья его вмиг останавливает и вся та атмосфера меняется, словно какой-то глупый режисёр резко поменял ход своих мыслей и уже успел перестроить всё под другим углом. Огромные глаза его страхом наливаются, будто-бы кто-то закачивает его туда, не давая опомниться. А тот и дышать не успевает, сам своими лёгкими и захлёбывается, и как от самого сильного страха пятится, но к нему же и вопреки тянется… Немая сцена продолжается несколько секунд, казавшаяся вечностью, прежде чем сын взглянул на отца.       — Ты как?       Голос его…       Такой чистый и низкий. Такой, что в душу бомбу бросают и она расходится огромным шаром, энергию неукротимую освобождает и затрагивает все нервные окончания и клетки, превращая после себя всё в пепел.       — Вот… — вот и всё, что выдавить получилось, а сам губы сжимает, ямочки на щеках акцентируя.       И глаза в пол смотрят. Боится их поднять, боится смотреть на них обоих, словно завесу чего-то запретного приподнял и совестно стало. Последнее, что услышал, это шаги. Такие быстрые и будто бы пьяные, когда вылетел он из палаты, бесами гонимый. А бес-то стоит на месте столбом железобетонным и двигаться не думает, едва ухмыляется и уголком рта пытается улыбнуться.       А Хосоку стыдно.       Господи, как же ему стыдно…       Перед мальчишкой тем, что удрал, страх свой здесь оставляя ощутимым присутствием, будто-бы фантомом. Перед сыном стыдно, что только изредка скучал по его тяжёлому нраву и компенсировал общением с другими… Стыдно, что он такой трус. Ни одного раза даже не попытался найти… Найти ту, что до сих пор в сердце сидит крепкой занозой. На руки смотрит свои и мнёт пальцы, когда слышит, как сын наклоняется, кожаной курткой скрепя, сумку поднимает, как пёрышко и смотрит, команду словно ждёт.       — Пап... Пошли… — не дождался.       Сам сказал и во взгляде изменился. Голову поворачивает и смотрит на сына, улыбку робкую считывает… и любуется.       — Ты знаешь, я… — запинается и неловкость свою за кашлем прячет, — Я так никогда и спросил у тебя, — продолжает руки мять, а потом на ногу их складывает и смотрит на сына, — Как мама? Как она?       Чонгук анализирует несколько секунд, потом брови его так смешно ползут вверх, открывая в нём ребёнка, спрятавшимся за грозным видом и, моргая много раз, пытается найти ответ и только плечами пожимает.       — Пап… Я с тобой живу. Я не знаю, — говорит, а сам голову опускает и краснеет. Потом поворачивается к двери и замирает, как статуя, — Я только сумку отнесу и вернусь, — докладывает и, больше не говоря ни слова, выходит, оставляя после себя тяжёлую ауру.       Хосок словно сдувается, рвано дышит, воздух спёртый выпускает из лёгких, вместо него свежий вдыхает и дышит тяжело, словно на десяток лет состарившись.       — Дебил… Дурак… Идиот… — шепчет ругательства в свой адрес и встаёт, ухватываясь за грядушку. ***       — Вставай… Вставай, малыш… Вот так… Иди сюда… иди, не бойся… — нежные руки аккуратно придерживают Тэхёна за тонкую талию, пока вторая рука руку крепко ухватила и ведёт его, как раненого до кровати, — Ложись… Ложись маленький, поспи здесь. Поспи, — голос такой нежный и спокойный через толщу сна он слышит, да только подсознанием своим следует, полностью доверяя себя этой доброте. Мягкое что-то обняло лицо и окунуло в новую волну небытия, когда, пьяная от недосыпа, голова опустилась на взбитую подушку. Руки нежные и заботливые обувь снимают, и чувствует он, как одеялом, будто коконом, его накрывают и он падает… Падает так долго и приятно, будто в облако. И даже больничный запах, въевшийся запах спирта и медикаментов, окутавщий своим едкими щупальцами каждый сантиметр пространства, ему не мешает. И ему тепло и хорошо… И мама такая молодая смотрит на него и руки тянет к нему… Улыбается и на корточки перед сыном садится. Маленький Тэхён к ней спешит и тонет в объятиях её родных, на плечо её голову свою склоняет и чувствует, будто бы силы его наполняют. И далеко-далеко слышит ещё голоса, шепчущиеся о чём-то. Сливаются они в один гул, похожий на пчелиный рой, и так глубоко он проникает в сознание, в самую глубь его и лёгкой вибрацией отдаётся по телу, и кажется ему, что каждый нерв его расслабляется. И шаги вокруг себя всё ещё слышит, да только всё меньше внимания обращает и даже они тонут, тая в его сознании, словно туман.       — Он совсем из сил выбился, — где-то далеко, словно через водопад слова доносятся.       Где-то далеко в ответ мычание, словно тихие раскаты грома. Где-то далеко он смотрит на себя со стороны и ему легко и приятно. Лёгкий бриз скользит по телу, вызывая мурашки и соную улыбку, по телу дрожь волной проходит и он вздрагивает. Женщина убирает стулья, на которых он спал и ставит на место и подходит к своей койке, на которой уже крепким сном спит блондин. Долго смотрит, как мальчик во сне бормочет что-то невнятное и так мило плямкает губами, пока ноги медленно вытягиваются и полосатые носочки выглядывают из-под одеяла.       — Бедный бедный мальчик, — с горечью шепчет она, аккуратно пальцами убирает чёлку, упавшую на глаза и поворачивает голову, глядя на его маму, — Господи...Такая молоденькая, — потом снова смотрит на мальца и на его мать и улыбаясь понимает, что особого сходства она и не находит. ***       Металлическая подставка для багажа немного позвякивала расшатанной решёткой, не обременённая посторонним весом, и Хосок смотрел, как его ноги ровно стоят на подставке и неловко улыбнулся. Словно первоклашка, поставив ноги рядышком, он перевёл взгляд на руки и невольно цыкнул, подняв глаза кверху. Руки точно также лежали на коленях, абсолютно паралельно одна другой, тыльной стороной вверх и он немного стушевался и попытался расслабиться. Сложил руки перед собой на груди, но тем самым не нашёл опоры в локтях и ему пришлось пригнуться, чтобы удобно разместиться на подлокотниках. Такое положение тела вызвало бóльший дискомфорт, чем сложенные руки и ноги. Он смотрел по сторонам и радовался, что именно в это время в коридорах мало людей, чтобы как можно меньше его лицезрели в таком неловком положении.       Какая-то тяжесть в воздухе, возможно и недогорворённость не отпускали его и он всё перебирал в мозгу, не оставил ли здесь что-то ещё? Какое-то шестое чувство не давало ему полностью расслабиться. Он ведь едет домой. Но почему так тяжело? Словно сбегает от чего-то, собирая пожитки и в это же время боится упустить какой-то важный фрагмент, который только издали маячит и не даёт себя рассмотреть. Чувство незаконченности.       Глаза бегали по стенам, пытаясь зацепиться хоть за что-то. А может он забыл кружку? Кусал себе ногти и взывал сам себя успокоиться. Высидеть на одном месте становится чем-то невозможным и Хосок резко повернулся и перегнулся через перила коляски и глаза вцепились в белый халат и огромные тапочки, семенившие за ними, почти бегом. И сразу как-то отлегло. На душе потеплело, но не до конца. Его не покидало ощущение, словно он что-то оставил здесь. Очень важное. Очень... Потом мужчина перевёл взгляд на кисть сына, уверенно держащую ручку коляски и заметил массу новых татуировок на пальцах и тыльной стороне. Он мысленно отругал себя, что совсем не участвует в жизни взрослого сына, но тут же нашёл себе шаткое оправдание, что тот и сам неохотно проводит родительские дни открытых дверей. Впереди показалась входная дверь и Хосок быстро обернулся на Чонгука в намерении подать ему знак, что она всё-таки закрыта, и, не успев опомниться, с разбегу влетели в эту самую дверь, которая с гулом открылась и створки сильно ударились в стены по разным сторонам.       — Можно ведь аккуратнее, сын, — словно это он виноват, принимая на себя взгляды сотрудников, что так и стреляли в них недовольными выражениями.       — Можно, — резко ответил тот, а Хосок только опустил голову, чувствуя, что краснеет, как мальчишка, и изредка смотрит виноватыми глазами на людей в белых халатах.       Холодный воздух ударил по лицу и мужчина вдохнул полной грудью, прикрывая глаза, в которых появились слёзы от неожиданного порыва ветра. Казалось, что даже небольшие колёса не успевают за широким шагом Чонгука. Обувь чётко, почти бесперебойно отстукивала по покрытию, пока они не спустились на ровный асфальт, покрытый жёлтыми указателями по всему периметру парковки. Шаги стали тише, но оттого не менее быстрыми. Хосок всё оглядывался на окна огромного здания, всё что-то высматривал, и с каждым глухим звуком подошвы отдалялся всё дальше и дальше.       И точно так же мысли уносили его далеко. Дальше и дальше. Как-то неожиданно память вернула его в то время, когда он и был счастлив и не был таковым. Точно также маленькие колёса отмеряли метры, а потом и километры, когда он гулял по парку, катая в роскошной коляске своего спящего сына. Как смотрел на его пухлые щёчки и надутые губки, из которых на милый подбородок стекала тоненькая ниточка слюны. И как смотрел на тень от густых ресничек, что волнами ложилась на розовую кожу. И всё пытался представить, каким он вырастет, его сын: будет ли он добрым и ласковым, умным и послушным. И долго держал в своих ладонях его маленькие ручки, перебирая крошечные пальчики.       И как же ему сейчас не хватает тех самых мелочей, когда он был таким молодым, а его сын маленьким и беззащитным… Как же ему не хватает тех моментов, когда просыпаясь, сыночек первым делом долго тёр личико, много раз зевал и только потом распахивал и без того большие глаза, сталкиваясь с папиным взглядом, и тянул ручки свои, чтобы поскорее почувствовать защиту и уют в его крепких руках.       И как же тогда Хосок боялся будущего. Боялся, как бесы креста боятся, и с трудом признавал своё поражение, уже не веря в их совместное будущее. Не столько страшил его развод, сколько расставание с сыном. Будущее ничего не рисовало ему, оно было размытым и неясным, как мокрый и тусклый асфальт, не отражающий ничего, кроме огромных пятен.       Хосок будто из глубин выплыл и прислушался, и с ужасом отметил, что не слышит больше вторых шагов, тех, что намного тише. Тех, к которым привык и не хотел отпускать от себя, каждый раз прислушиваясь и не в силах сдержать улыбку, когда в дверях появлялась яркая копна волос, а потом и сам маленький его друг. И конечно, с полными карманами конфет… Хосок всегда улыбался, когда этот мальчик с виноватой улыбкой оправдывался, что он не отбирает их, правда-правда, а его угощают, зная его ненормальную любовь к сладкому.       А когда-то он спросил — кто-же угощает и так много, то заметил, как резко Чимин покраснел, и в уголках губ появилась стеснительная улыбка, которая, увы, гасла также быстро, как и появлялась.       — Врач из детского… — тихо, почти шёпотом отвечал тот, и на некоторое время кажется улетал куда-то.       И ловил себя Хосок тогда на мысли, что всё-таки он замечательно ладит с молодёжью. Кроме сына.       И снова какой-то колючий и непонятный страх забрался в душу, расковыривая там ранку. Горло пересохло и он несколько раз пытался проглотить тугую слюну, что так и стояла посреди глотки. Несколько поворотов и адреналин будто-бы взбешивается. Бурлит и кипит, давление поднимая, когда он увидел перед собой белый Мерседес, стоявший поодаль, и ухватился за перила подлокотников, пытаясь встать на ходу. Но тяжёлая рука напористо легла на его плечо, больно впиваясь пальцами в самую кожу. Тяжёлое дыхание за его спиной участилось и мужчина почувствовал себя, будто его отвозят не домой, а в какую-то тюрьму.       — Чимин… Там Чимин… Где он? — отрывками, будто больным горлом спросил он и скривился от сухости во рту, — Чонгук, сынок, пожалуйста… — он снова попытался развернуться в кресле, но тупая боль в бедре заставила его вернуться в прежнее положение.       Резко выступил пот на лбу и он почувствовал неприятное головокружение и тошноту, когда его резко развернули и их глаза встретились. И впервые ему стало страшно. Словно на него смотрел не его ребёнок, вовсе нет… На него смотрели совсем чужие глаза. Холодные и безразличные. И дыхание... Такое резкое и тяжёлое, будто его сын бежал, долго бежал и теперь отдышаться не мог б Сыновьи губы сжались в тонкую полоску, и желваки на скулах заиграли, ноздри дёрнулись едва заметный оскал почти обезобразил такие любимые черты…       — Чонгук… — выдавил из себя Хосок, и с удивлением отметил, как изо рта вышел пар... он ещё живой.       Какая глупая мысль, Господи…       Он смотрел, как руки сына полезли в карман и приготовился к чему угодно, и почти с позорным выдохом увидел сигарету и зажигалку. Сын смотрел на отца сверху вниз, пока прикуривал сигарету и выпускал первый дым, подхватываемый ветром. И как заворожённый смотрел, как всё те же кукольные губы втягивают такой горький дым. Не говоря ни слова, Чонгук протянул ему пачку и не дождавшись, пока отец протянет руку, бросил ему на колени вместе с зажигалкой. Мужчина некоторое время смотрел на такие знакомые надписи на пачке, пальцем водил по чётким углам и зачем-то в уме считал стороны небольшого прямоугольника.       — Я… — неуверенный кашель вырвался из гортани, — Я давно хотел бросить… — пересилил себя и выдал желаемое.       А ведь он так и не закурил ни одной, пока был там. Да и желания нет. Но вопреки своим словам Хосок открыл пачку и, не вынимая сигарет, поднёс её к носу, вдыхая травяной запах табака. Потом посмотрел на ровные ряды белого фильтра, окольцованных бледнопесочного цвета бумагой, провёл по гладким и шелковистым краям пальцем и закрыл пачку. Недолго подержал её в руках, будто-бы прощаясь с ними и протянул их сыну. Чонгук несколько секунд смотрел на отца, переводя взор и на пачку, и только потом взял и положил в её карман.       Не говоря ни слова Чонгук отошёл и молча курил. Хосок смотрел, как крепкая спина вздымается, когда сын затягивается сигаретой и потом выпускает дым. Он в который раз рассматривал его фигуру и поражался его мощи. Да, Чонгук не был слишком высок, как сыну хотелось бы, всегда говорил, что несколько лишних сантиметров придали бы ему чего-то, наверное счастья. Всегда завидовал более высоким парням и часто смотрел им вслед перехватывая взгляды других.       Но он был склáдным.       Ровные ноги притягивали взор, широкая спина устрашала, а тонкая талия сбивала с толку. И он понимал, что сын сейчас пытается успокоиться, он это видел. Он чувствовал. Между ними до сих пор нет того доверительного отношения, когда отец и сын могут легко общаться. До сих пор они притираются, или это только в его воображении. Во всяком случае он понимает и принимает свою слабость по отношению к нему. А ведь самому себе признать свои ошибки труднее всего, но именно это он и делает, чтобы легче было оттолкнуться и понять с чего начать.       Несколько затяжек, одна за другой опаляли лёгкие, но Чонгук не обращал на это внимания, выдыхая через нос, сразу затягиваясь новой порцией дыма. Злость не покидала его. Кулаки так сильно сжимались, но он игнорировал тупую боль, возмещая ею душевной.       Да. Ему больно.       Да. Ему стыдно.       Пора бы уже привыкнуть, что отец посвятил себя школе и детям, но эта его почти детская ревность не давала нормально дышать. Словно маленький и капризный ребёнок он обижался, когда папа уделял больше внимания кому угодно, но только не ему. Сам находил ему оправдания, и сам разбивал эти карточные домики, выстроенные неумелой рукой. Шаткие конструкции из собственного эга ломались в его руках, как тонкий и хрупкий хрусталь, стоило только крепче сжать его в руках. И сам же понимал, что и отцу нелегко. Корил себя. Ругал, но оставался неприступным и всегда дерзким. Порой ненавидел себя и боялся признать, что сейчас не готов приблизиться к нему настолько, но душа ведь рвётся... И боится потерять. Боится, да только гордость сумашедшая каменной стеной стоит и брешь в ней пробить не всегда получается. И так и стоит он, и только глаза бегают, слова нужные пытается отыскать, да застряли они где-то. Ну возьми, скажи:       — Пап, я так рад, что тебя выписали! Сейчас домой поедем!..       Так нет же...       Только слюну тугую сглотнул и дым последний выдохнул. Сигарету привычно отбросил щелчком пальцев и повернулся, на секунду столкнувшись со взглядом отца, тут же опуская глаза на землю.       — Я отвезу… — выдавил из себя, будто-бы слова запретные, и взглядом указал на каталку.       Хосок лишь головой кивнул и потянулся к поручням коляски, неумело направляя её вперёд. Вождение такой штуки ему ещё не приходилось осваивать, и он только и кряхтел, пока назад и вперёд толкал тяжёлые ручки, а та так и продолжила стоять на одном месте, только колёса совсем немного поворачивались то в одну сторону, то в другую.       Чувствуя себя посмешищем на арене цирка, Хосок плотно сжал губы и, больше не глядя на сына, чувствуя себя полным идиотом, он спустил ногу с подставки, когда почувствовал, как на спинку коляски легла твёрдая рука, полностью заблокировав её движения. Только краем глаза он он увидел сына и его руку перед собой. Поколебавшись совсем недолго, а в душе радость обуревала, он взялся за крепкое предплечье и приподнялся, тут же хватаясь рукой за крышу автомобиля. Он повернул голову и посмотрел на сына, что стоял, будто памятник и смотрел куда угодно, только не на отца.       — Спасибо сын, — прошептал Хосок и открыл переднюю дверь Мерседеса. Грузно увалившись на сидение он поправил ногу и откинувшись на спинку прикрыл глаза.       — Я скоро, — отозвался Чонгук, и, не дожидаясь ответа, резко развернулся, увозя коляску обратно к корпусу.       Во рту дико пересохло и всё, о чём он мог думать, это вода. Неожиданную жажду он свалил на сигареты, боясь себе признаться, что чувствует стыд перед отцом.       Походка, подгоняемая внутренним страхом, сбивалась с ритма и Чонгук несколько раз бился носком грубого ботинка о заднюю панель конструкции коляски и матерился последними словами, совсем не стесняясь, что на него смотрят прохожие. Злость, неконтролируемо накрывшая его с головой, разрасталась, словно буря. Сумасшедшее желание подраться с кем-нибудь сшибало напрочь мозги, и не глядя перед собой он налетел на бордюр, спотыкаясь и больно ударяясь коленом. В глазах потемнело не столько от боли, сколько от злости, и он не сразу принял видимое за действительность.       Рука всё ещё держала поручень коляски, когда глаза уцепили яркую шевелюру, мелькнувшую среди серого коридора, и скрылась в лабиринтах запасной лестницы. Ведомый своими внутренними порывами, которые он не мог объяснить, Чонгук ринулся туда, просто откидывая, в сторону несчастную коляску, не обращая внимания на треск, что издавала она, падая в помещении, звеня эхом пустых коридоров.       Совсем уже игнорируя крики недовольного персонала парень бежал туда, где слышал тихие шаги и отнюдь не тихие, запыханные вдохи. В глубине коридора он увидел край белого халата, словно хвост, мелькнувший в темноте. Адреналин не на шутку взбеленился и Чонгук, плюнув на всё и даже на отца, сидящего в его машине, дожидаясь сына, побежал, совсем не заботясь о том, что его услышат. Тяжёлые шаги эхом разносились в пустоте и Чонгук увидел, как неприметная синяя дверь с указателями на ней хлопнула и тонкая полоса света блеснула, как он явно услышал, как кто-то, а он наверняка знал кто это, убегает прочь, сломя голову. Резким рывком он дёргает дверь на себя и слышит, как в тишине ойкают, и поднимает глаза вверх. Какая-то глупая игра, погоня, как угодно, распалила кровь, и он, почувствовал себя охотником. Тяжёлое дыхание отдавалось несколькими этажами выше и Чон, немного перегнувшись через перила, бросил взгляд сначала вниз на подвальную дверь и потом наверх, откуда явно слышались спешные шаги и ухватившись за перила, дёрнул их, услышав их металический резонанс до самого верха. Его рычание, как угроза, вырвалось неконтролируемо и он побежал наверх, перепрыгивая по две, а то и по три ступени. В ответ послышался только писк, словно где-то застрял маленький котёнок. Мягкие подошвы тапочек шелестели по ступенькам, быстро перебирая одна за другой, пока огромные подошвы гулко стучали, отдаваясь эхом до верхних этажей.       Паника затмила полностью сознание Чимина, казалось, что трахеи сейчас порвутся от перенапряжения, а лёгкие, ещё немного, и он их выплюнет на холодный бетон. Тонкая ниточка слюны появилась на губах и он игнорируя её, бежал изо всех сил, молясь, что совсем скоро появится его заветная дверь и он толкнёт её, вливаясь в свои заветные коридоры, в которых ему бывает комфортно.       Как же так?       Ведь он ждал встречи со своим монстром, что так часто приходил во сне пугая и бросая в пучину мокрых снов, но именно сейчас он боится его, как никогда!       Дыхание сбивается, горло кажется обсыпано горячим песком и сейчас закипит, плавясь от слишком сильного напора. В глазах появляются неконтролируемые слёзы и кажется, что ноги больше не выдержат такого марафона!       Непонятный страх сковывает его по рукам и ногам, чёрной массой наваливает сзади, отбирая последние силы и вот он взбирается на последний пролёт, моля всех Богов, только бы скрыться, чтобы потом снова ругать себя, что не отдался в руки своего кошмара… Его шаги, словно выстрелы, звучат по пролётам, и кажется, что каждый его шаг наносит ему тот страшный и неповторимый вред, от которого он уже не очнётся. От которого не сможет отмыться и будет бесконечно нести этот тяжёлый крест.       Впервые он так боится его, впервые.       Ещё тогда он понимал, что шутки плохи с этим демоном, и у него никогда не получалось контролировать его порывы, даже тогда, когда, как ему казалось, у Чона были к нему какие-то чувства. Всё списывал на крутой нрав и млел каждый раз, стоило ему взглянуть в эти чёрные дыры и забывался, когда сильные руки обнимали его и касались нежной кожи на спине. Топился как масло на солнце, когда тонул в крепких объятиях, с трудом принимая то, что с ним не очень-то и нежно обходятся, да только в те моменты ему было плевать. Только бы чувствовать его губы на своих, пропитаные дымом сигарет и запахом спиртного. Чонгук ведь плохой мальчик, правда? А плохие мальчики, они как магниты для таких, как Чимин. Только в омут с головой и плевать, куда тебя вынесет течением.       В зрачках уже плясала дверная ручка, когда он тянулся к ней рукой, отсчитывая последние шаги, когда сильная, как железо рука, окольцевала его тонкую талию, словно обручем, больно сдавливая рёбра. Выдох, сопровождаемый криком, разнёсся по пролётам, утонул в чужой ладони, пока чёрные, как ночь глаза, уже смотрели с близкого расстояния. Слишком близкого. И мольба в ореховых глазах была проигнорирована и мысли о том, что он снова находится в его крепких руках, выбила из него все силы. Последний жалобный писк, что он смог выдавить из себя, прежде чем был придавлен к стене напротив и сильные губы так больно впились в его розовый рот, отчего дыхание перехватило, будто-бы кто-то воздух перекрыл… ***       — Я не понимаю… Я не понимаю. Почему? Оно ведь должно работать, — голос доносился словно какая-то заезженная, пластинка, повторяя одну и ту же фразу.       Чьи-то шаги, заполнившие палату, были слишком громкими, хотя на самом деле их едва было слышно. Тихое шарканье туда-сюда вызывало сумашедший набат в висках. В голове был полный хаос, в ушах шумело от переизбытка звуков, которые у него не получалось разложить по полочкам, а в желудке было слишком пусто.       Руки и ноги несносно болели, отдаваясь по всему телу вибрацией, пока по спине бродили мурашки. Шея затекла и он боялся сделать лишнее движение, тем самым не выдать себя с потрохами. Тёплое одеяло больше не приносило уют и тепло, а только лишь раздражение, что он не может расслышать шёпот.       Горячее дыхание добавляло градусов и он сейчас так сильно хотел просто откинуть его и вдохнуть свежего воздуха, потом ущипнуть себя, уверовав, что это всего-навсего ужасный сон. С ужасом же ощутил, как из носа потекла ниточка жидких соплей и замер, в страхе боясь пошевелиться и шмыгнуть носом. Только руку прижал к груди, ощущая, как горит локтевой сгиб и в кистях бегают жуткие иголки, пронзая тонкую кожу. Тэхён весь превратился в слух, боясь дышать, чтобы не пропустить что-то важное.       — А что тут понимать? Я же говорил! Ну не жилец она...— последнее слово растягивается и все слова будто эхом расходятся и вертятся на повторе, отскакивая от стен рикошетом.       — Можно в фонд обратиться, — тихо говорит первый голос и до воспалённого сознания Тэхёна не доходит, кому он принадлежит.       — Я тебе уже говорил, что там не магазин! Как ты не… Как ты не понимаешь?.. — уже намного тише вторит свои слова второй голос, и глубоко вдыхает, — Ты пойми. Даже если он почку свою продаст, да хоть две. Денег не хватит. Ты знаешь. Это немыслимая сумма.       Сердце пускается вскач и резко замирает, чтобы уже через секунду снова забиться бешеной птицей, ломая свои и без того слабые крылья. Страх обволакивает от пальцев ног до самой макушки, липкими и колючими щупальцами забираясь глубоко, растекаясь кислотой по венам. Рот под одеялом раскрывается в немом крике и глаза наливаются кровью, грозясь лопнуть капиллярам. В голове зашумело так, что все остальные звуки сошли на нет, оставив только звон и свист. Всё тело напряглось до последнего атома и резкий приступ тошноты вызвал в нём едва слышный стон.       — Пацана не разбуди, — шепчет голос и в палате раздаются, скрипы стульев о паркет и шаги двух человек, — Пусть спит. Пошли покурим. Кофе хочешь?.. — голос ответил отрицательным мычанием и дверь открылась, впуская шум коридоров в тихую палату.       Такая жгучая боль прошлась по его телу, что ему казалось, что открылись все мыслимые кровотечения. Боль иглами врезалась в его сосуды, растекаясь осколками стекла, что резали и без того ослабевший организм. Подушечки пальцев покалывали иголками и дрожь в теле началась как-то неконтролируемое. Тело его, казалось, налилось бетоном и он совсем не мог пошевелиться от страшного груза. Вся боль потоком устремилась куда-то глубоко, вовнутрь его души, разрывая на части и достигая самых недр. Слабость, немощность и злость захлёстывают подобно цунами. Вместе с жестокой реальностью приходит та жгучая, невыносимая боль в районе груди, которой он боялся, как огня. Которую он гнал от себя, как паршивую тень, что преследовала его. И сейчас она, наконец-то заняв свои позиции, настойчиво и безжалостно сверлит в нём дыру, умиляясь от чужой боли и беспомощности. Тэхён громко стонет и его сворачивает почти пополам.       От боли…       От той боли, которую он не может контролировать, которая его сильнее. Той боли, что давно переступила порог душевной. Ему кажется, что рёбра не выдержат и он что есть силы прижимает руки к себе, совсем не замечая, как его ногти впиваются в нежную кожу, оставляя глубокие царапины из которых уже выступает кровь и медленно, очень медленно пропитывает собой кофту.       Тэхён весь сжался, глупо надеясь превратиться в молекулу, не знающей ни боли, ни жизни. Всё, чего он хотел — это провалиться куда нибудь, как в сказке, попасть в другое измерение, где ничего этого нет. Где его мама не больна и папа рядом, где он всё ещё тот маленький мальчик, который гоняет воробьёв по яблоне со своим бесстрашным капитаном.       А в том мире, в другом, другой Тэхён, которого он не знает, ломается от боли и считает минуты до того момента, когда он растает, как снежинка в тёплых ладонях... Но не происходит совсем ничего. Ничего не меняется и он всё ещё здесь. С этой болью, с которой ему предстоит сродниться, предстоит прочувствовать всю её палитру, эту неизменную часть жизни. И он не может понять, где именно он чувствует эту боль. В голове? В теле? В мышцах? А может быть она сейчас кипятком разлилась по всему организму и ему так хочется разорвать себя, чтобы вытекла из него вся эта боль, что отравляет.       Ему кажется, что зубы сводит сначала от холода, а потом и от горячего. Ему кажется, что всё внутренности сжимаются в толстый канат и каменеют за какие-то секунды. Какими-то ещё присутствующими силами, что где-то остались внутри, он отодвигает тяжеленное одеяло и встаёт, с, ужасом понимая, что ему страшно посмотреть на койку в углу палаты.       Дикий страх сковал его по рукам и ногам и он сейчас захотел не быть здесь в одиночестве. Он опустил ноги на холодный пол и несколько секунд смотрел на свои пальцы, что прорисовывались под тонкими носками. Потом всё-таки поднял голову и со страхом повернул её туда, где лежала мама. Дрожащая рука сама поднялась ко рту, плотно, почти в бесцветную лепёшку прижимая его губы и онемевшими пальцами ухватился за подбородок, не давая, ему возможности открыться в крике.       Слабые ноги едва его держали и он, поднявшись на них, сделал пару шагов, чтобы снова упасть в метре от маминой койки. И только руки успели как-то уцепиться за самый край, чтобы не упасть.       Джису лежала такая маленькая и хрупкая. Словно восковая кукла, на которую, по какой-то странной ошибке, забыли нанести макияж. Фарфоровая кожа стала настолько бледной, что под ней он явно видел капиляры. Кожа обтянула тонкую линию челюсти и кажется, что он может увидеть кости черепа. Она похудела настолько, что сейчас выглядела ребёнком. Таким анорексичным подростком, что попал в больницу на лечение.       Первый, стон вырвался из его горла и рука потянулась к одеялу на её груди. Тонкая кисть ухватила голубую ткань и потянула на себя, пытаясь сгрести всю ту боль и болезнь, что убивала самого близкого человека. Тэхён едва сдерживает крик, что вот-вот подошёл к самой глотке, остановился у кадыка и он почувствовал, колющую боль и сумасшедшую сухость. И сглотнуть нечем… Первый вдох ему кажется острым ножом, что проходит по гортани и сразу за ним следует тяжёлый, как свинец выдох…       — Мам… — и голос словно не его.       Это не его голос, правда???       У него другой голос.       Другой.       Мягкий, нежный, бархатистый… А этот похож на вой. Вой зверя, что почти лежит на могиле. Крик, скрип, рык... Красивое лицо искажается в гримасе, живот спазмирует, лёгкие с трудом выпускают звуки, едва похожие на плач. Полностью обессиленный он наклоняется над ней и ухватив с двух сторон тянет на себя, прижимая тоненькое тело, что ещё хранит крохи тепла. Тяжёлый всхлип издаёт её уставшее горло, её ресницы дрожат, во рту давно пересохло и женщина приоткрывает глаза.       — Сыночек… — почти на выдохе… почти не слышно…       Он поднимает на неё глаза и так боится посмотреть в них последний раз. Тонкая рука нащупывает сыновью голову и пальцы медленно гладят его волосы.       — Не плачь... Не плачь, прошу тебя… Так наверно надо… — тихий, шёпот почти не слышно, но до него доходит смысл её слов.       — Так не надо, мам... Не надо… Пожалуйста... не надо…       Его глухие хрипы, приглушённые тканью больничного халата, раздаются по палате, вызывая страх у медсестры, которая, совсем неслышно вошла и смотрела, как трясётся спина мальчика. Девушка переводит глаза на вошедшую соседку по палате и молящими глазами молит помочь, хоть чем-то. Женщина подошла к согнутой спине и так ласково прикоснувшись к нему, приподняла за плечи.       — Пойдём со мной... Пойдём… — он повернулся к ней, и краем глаза увидел столик с лекарствами для манипуляций.       Холодный ужас пробрал его до костей, в памяти сразу всплыли мамины стоны, когда в прошлый раз ей больно кололи измученые вены и несколько раз кивнув головой, поднялся с колен, чтобы уютно укутаться в чужих объятиях.       — Вот и умница. Умница, мой мальчик. Пойдём. Маме сделают укол и ты вернёшься. Ей станет легче, вот увидишь, — тёплые слова и внимательный взгляд немного приободрил его и он позволил вывести себя из палаты и послушно стать у стены, словно безвольная кукла.       Долгое время он просто стоял, не прислушиваясь к звукам или просто не понимал, что в голове стоит шум, перекрывающий все остальные. Один монотонный звук, что может свести с ума. Люди вокруг него будто-бы онемели и говорили совсем безсвязныве звуки, лишь открывая рты. Странная картина немого кино вызывает в нём тупую боль, что расходится по всему телу, переходя в физическую. Он словно чувствует ломку. Болит всё. Болят кости и суставы. Болят мышцы и все внутренности. Болят даже кровеносные сосуды, по которым течёт, непонятно как, его багряная кровь. Кажется ему, что если простоит так ещё какое-то время, то просто рассыпется, как высохшая, промокашка от времени, распадаясь как несчастная оболочка самого страшного злодея всех времён.       Непослушными ногами он передвигается, как будто бы они вот-вот выйдут из строя. Согнутая спина несёт на себе тяжёлый крест от произнесённой правды, что совсем случайно была им услышана. Тяжесть осознания ещё не легла полным грузом и ему всё ещё кажется, что это происходит не с ним. Какой-то глупый, нескончаемый сон. И сколько бы он себя не щипал, проснуться не получается. Рука нащупывает дверь, отличающуюся от всех предыдущих и он просто толкает её и она как назло поддаётся. Какое клише. Или нет?       Обычно, когда кто-то пытается открыть дверь, она бывает закрыта на тяжёлые цепи, что с каждым рывком гремят, стоит их дёрнуть. А тут. Просто толкнул и она открылась. Несколько лампочек освещали довольно тусклые лестничные пролёты и он, не задумываясь, сел на первую ступеньку, оперевшись головой о холодную стену. И кажется, что впервые он не может плакать. Словно его выбросили за борт жизни, а перед этим отправили в жестокий нокаут. И сил вдохнуть нет и дышать не хочется. И такое тяжёлое чувство вины перед мамой, что не даёт ему поднять руки и обнять себя. И ножом тупым по сердцу режет его беспомощность, что не знает, с чего начать. И слова доктора о том, что маме нужно новое сердце разбивает его на осколки, которые он уже не сможет собрать. И так он и сидит, как сломаная кукла, с разбитым вдребезги механизмом. И починить некому. Будто из него вырвали кусок мяса, что сердцем зовётся и рана эта зияет, глядя на мир чёрными пятнами, из которых не перестаёт кровоточить то, что когда-то по венам текло.       Он хотел знать правду и боялся её узнать. Он узнал её и теперь он не знает — боится он или больше ничего не чувствует…

***

       Сильные руки больно сжимают тонкий стан, пока маленькие ладони упираются в широкие плечи, пытаясь оттолкнуть его. Губы безжалостно вгрызаются в полные уста, языком углубляясь почти до гланд. Невыносимая боль окутала его словно каким-то мороком и не отпускает из длинных пальцев. Он начинает плакать и смотрит с близкого расстояния в чёрные глаза, в которых пламя бушует и ему так страшно увязнуть там вновь, как несколько лет назад. Господи... Неужели это с ним было? То, что происходит с ним сейчас, кардинально не похоже на прежние моменты, когда он горел в жарких объятиях. А сейчас он словно в жутких тисках и не выбраться ему отсюда, словно навеки он им заклеймён. Рваный всхлип покидает его горло и он всеми силами вырывается из его жёсткого поцелуя, ломая себя, только бы освободиться.       — Пожалуйста... пожалуйста... Отпусти меня,Чонгук.. Пожалуйста… — молит, словно мантры читает и едва надеется на его внимание.       Он уже видел его такое состояние, когда достучаться до него было невозможно и всё, на что был он тогда способен, это пустить себя на его немилость и только ждать, когда зверь его насытится и сам отпустит.       Долго он после просил прощения, да только верилось слабо — глаза о другом говорили. А ему тогда и было всё равно, только бы быть рядом и прощать, прощать его злобу и выходки жестокие, прощать нрав крутой и терпеть насмешки, пока тот смотрел в другую сторону и безоговорочно верить человеку, который только в часы, близости менялся, становясь ласковым и на редкость податливым. Да только слишком скоро пропала страсть его, как проходит шторм на море, когда вьюга в конце концов усмиряется и солнце прячется за тучами, греть переставая…       — Сам ведь хотел, — грубо шепчет на ухо, больно кусая его за мочку уха и Чимин стонет от укуса, словно от жала змеиного, — А теперь на попятную? — шипел и терзал нежную шею, оставляя отпечатки своих мокрых губ, — Давай же... Сам хотел, помнишь? Там на парковке, помнишь? Ну же... Давай... Давай вспомним наше время... Хорошо ведь было, да Чимин-и?       Его шёпот, словно змеиный, расходился по сознанию, вселяя животный страх и ужас. Руки резко спустились вниз, туда, где никто не касался кроме него. Наглые пальцы поддели резинку белых штанов вместе с трусами и резко потянули вниз, оголяя ягодицы. Ужас сковал Чимина. Всеми силами он схватил штаны руками впереди, не допуская бесчинства со стороны брюнета.       — Нет... не надо, пожалуйста! Не надо! — мямлил он сквозь слёзы, пытаясь своими словами отрезвить поплывший мозг Чона.       Уворачиваясь от сильных рук он, на свой страх и риск, освободил одну руку и что позволяло ему пространство между ними, ударил того по лицу. Пощёчина будто хлыстом прогремела по пролёту и Чонгук замер на несколько секунд, оторопело глядя на Пака, пока тот смог натянуть штаны на своё место, громко при этом всхлипывая и продолжая пятится назад, ближе к спасительным дверям, не спуская глаз с брюнета, который казалось закипал на глазах. Ноздри дрожали, пока на лице появлялся оскал, как у хищника. Чимин сжал губы в полоску, жалобно глядя на него и мысленно прося прощения, и к своему какому-то удивлению, будто наваждение, перед лицом появились другие глаза, что смотрят ласково и нежно, что ждут и надеются. Добрые глаза всеми любимого доктора Айболита. Стыд его кипятком обдал и он закрыл лицо руками, прячась от собственного позора, и боясь получить такую же участь и словно спасение, услышал чьи-то тихие шаги, что поднимались по лестнице, шаркая подошвой по каждой ступени.       Чимин убрал руки с лица, повернул голову и просто замер, глядя на молоденького паренька, скорее всего одного с ним возраста, который стоял у стены, держась за перила и казалось, что вот-вот сознание потеряет.       Глаза его смотрели на брюнета неотрывно и рот открывался в немом полу-крике, полу-стоне. Руки тянулись куда-то к груди, зажимая кофту худыми пальцами, а ноги дрожали, боясь сломаться от непомерного груза.       Руки Чонгука вмиг ослабли и Чимин, почувствовав свободу, выскользнул и в несколько шагов скрылся за дверью с ярким светом. И только лишь на секунду успел повернуть голову, чтобы почувствовать укол боли. Так он на него не смотрел…       Никогда...       — Тэ..? — на выдохе его имя прозвучало, с лёгким вопросом и непониманием, — Тэ..? Что ты тут..!       Последние слова утонули в собственном выдохе. Ноги сами пошли вниз на несколько ступеней и лишь стоило в глаза посмотреть, как стена между ними выросла. Рука выставленная перед ним запретом служила и казалось ему, что даже ненависть его — она для него священна.       — Тэ… — чёрные дыры солью наполнились и впервые он почувствовал это.       Это больно…       Это правда больно.       Почему так сильно болит там?       Почему боль огнём в груди печёт?       Почему его взгляд убивает и дышать не позволяет?       — Тэ… — рука тянется к нему словно к фантому, боясь прикоснуться и потревожить мираж.       — А мне не больно...— хриплый голос теряется в пустоте, оседая на холодные ступени.       Как непрошенный гость в его жизни появился, всего-лишь несколько раз они касались друг друга, а горячий нож ревности уже оставил свои шрамы на его душе. С кем угодно он может быть, когда того захочется и всё это так для него, между прочим… И наверное, было всё так просто, он просто забыл бы, просто перевернул бы тёмную страницу, да только беда с ним случилась. Словно назло... Самому себе назло... Влюбился…       Чёрная тень приблизилась в два шага, остановившись в полуметре. Руки сильные и могучие только что лица не касаются, только лишь в милиметрах от кожи бархатной плывут, боль боясь нанести…       И ему больно.       Ему правда больно.       Его недоприкосновения боль приносят, что так и хочется взвыть на весь чёртов комплекс. Хочется вырвать из памяти те дни, что на повторе сидят в его голове, от самого первого взгляда… А он как вор. Пришёл к нему в мирок его и, сам того не желая, поселился в нём, взрывая его тихую гавань, разбивая всё в пух и прах.       — Малявка… — словно мысли его читая, Чонгук шепчет в самые губы, боясь их тронуть без разрешения.       Он теперь будет тем, кто ждать будет его снисхождения. Не отдаст никому, не отпустит.       — Оленёнок…       А Тэхён хочет в пыль превратится и разлететься по ветру, чтобы боль не знать больше. Хватит ему, хватит… Разве может один столько боли выдержать?       — Ты не так понял… — на предыхании мямлит, боясь тон повысить и смотрит, как глаза карамельные блуждают, будто бы ищат что-то перед собой и лишь потом взглядами встречаются, и приоткрывает губы свои в улыбке ломаной.       — А я не ревную… — и какой-то обратный отсчёт пошёл.       Все встречи их как на ладони, словно диафильмы перед их глазами плывут. Только в обратном порядке. И с каждой следующей всё тяжелее становится.       Ещё немного, ещё чуть-чуть...       И он вернётся туда, где был простым заучкой, тихим и спокойным, где не знал он поцелуя и Рай с Адом познать не желал… И знать бы не знал, кто такой, этот... Демон его... И почему-то кажется ему, что всё, что было в нём, было только со стороны его. Что поцелуи по-настоящему он только с ним почувствовал, а тому была только игра. Весь тот трепет и сумашедшие желания только он испытывал… Зачем мечтал, зачем взгляд его искал? Зачем… Господи, Тэхён… Посмотри же на себя...       — Посмотри на меня… — глаза, словно блюдца разбитые на него смотрят и скопляются там слёзы горькие.       И пустеют они, будто бы свет в них тухнет. И отражение своё потерять в них боится. А Тэхён в который раз собрать себя воедино не может и пальцы дрожат судорожно, будто от холода.       — Посмотри на меня...— снова шепчет ему, а у самого вопросов накопилось много.       Что делает здесь, как попал сюда?        Смотрит, как блондин губы свои кусает почти до крови и не может позволить ему этого сделать. Сам их касается, соль с губ снимая своими и с ужасом понимает, что не отвечают ему. А это самое страшное.       — А я сам виноват… — срывается с губ его и смотрит с улыбкой такой, от которой сердце жёсткого брюнета льдом покрывается, — Сам виноват...— повторяет и отходит от него, руками защищаясь.       — Тэхён… — имя как шелест с губ слетает так и Тэхён.       Слетает со ступеней и несётся вниз, откуда только силы, Господи… И только за дверью стоит и не дышит маленький мальчик с оранжевой шевелюрой и ладонь крепко ко рту прижимает и слёзы горькие глотает, с прошлым прощаясь… Последний шаг осталось только сделать. Навек распрощаться…       С места блондин срывается, как сумашедший, об одном только думая, пока в глазах пелена из слёз зрение искажает… Когда успел Тэхён так глубоко забраться в его сердце, разворошил его и поставил вверх дном? Когда впустил его так глубоко, что готов в ногах его ползать и молить... молить...       Изваянием Чонгук стоял на лестничной клетке, слушая его убегающие шаги, пока перила дрожали, создавая резонанс и гул. И совсем не понял, как руки чужие разворачивают его к себе, больно прижимая к стене и маленькие ладони ложаться на скулы и видит он лицо, в которое никогда не влюблялся.        — Поцелуй меня... В последний раз... Как ты его целуешь...— горячий шёпот прям у его губ с толку сбивает и смысл сказанного с трудом доходит до него и он брови сводит на переносице, безмолвно вопрошая повторить вопрос. — Хочу... Хочу понять... Понять как ты его целуешь. Как ты меня никогда не целовал...       Чимин стоял перед ним, себя ненавидя. Унижаясь перед ним и прощаясь с гордостью своей. — Пожалуйста… — лицо напротив будто краски растеряло, и боль наружу полезла, уродливая и отвратительная, — Один раз...       Чонгук сам не понимая глаза прикрыл и почувствовал, как мокрое что-то по щеке потекло, в ужасе прикрывая свою слабость, свой позор.       — Тебе больно? — совсем без злобы тихо спросил Чимин и, не дожидаясь ответа, отошёл на один шаг, — Тебе больно...— и несколько раз ударил его в грудь, будто бы показывая ему, где болит и, больше не говоря ни слова, ушёл, тихо прикрыв за собой дверь…