Оставь для меня своё сердце

                  Отчего-то посеревшие улицы мало глаз радовали. Посеревшие дома и такие же прохожие.       Яркие краски покрылись инеем, словно плёнкой и выглядят так, будто кто-то, совсем случайно, потерял яркий зонтик посреди пасмурного леса.       Природа сбавила обороты своей жизни и, немного притормозив, одела на себя тёплые носочки, укуталась в тёплый плед и налила горячего чаю полную кружку, собираясь пересмотреть все свои мечты и желания, тихонько засыпая у окна возле батареи.       Ноябрь.       Ещё не зима, но уже и не осень. Как та девчонка, что не в силах переступить порог своей жизни и всё оглядывается на тёплые дни, что кажется пролетели, словно пчелиный рой.       И вот теперь холодный месяц готовит людей к предстоящим холодам, всё ещё соревнуясь меж теплом октября и ночными жгучими заморозками предстоящей зимы.       Последний месяц осени готовил людей к холодам, не спрашивая, готовы ли они. А холода — вот они, на пороге, хотя небо всё ещё пропускает через себя солнечные лучи, которые прорезают собой свинцовые тяжёлые тучи, будто-бы в прятки играясь.       Деревья обнажённые стоят, неловко прикрываясь сухими ветвями, и только иногда машут голыми верхушками в такт ветру, сбрасывая с себя последние листья, словно листы календаря.       И даже тоска ощущается острее, а ожидание сердечного тепла намного ощутимее становится. И совсем предугадать невозможно, с каким настроением придёт новый день ноября — принесёт ли с собой последнее тепло или снег, а может быть расплачется проливным дождём, проникая не только во всё живое, но и в самую глубину души.       В воздухе всё чаще морозный запах ощущается, будто с улицы в дом занесли белоснежное бельё, скованное холодом. И вся природа застыла в ожидании, и даже музыка стихла, провожая тепло, обещая встречи в следующем году.       Тихий район казалось бы освободился от бесконечно снующих людей, детей и стариков.        Дома нахохлились и уже нигде не видно нараспашку открытых окон из которых музыка слышна была и всё чаще самой природе дождь акомпонирует.       Лавочки опустели и уличные торговцы попрятали свои большие тележки, полные горячих напитков и вкусной еды быстрого приготовления.       Коротко стриженный газон на клочке земли утопал в инее, который так и не превратился в росу в течении такого же холодного дня. Розовые кусты давно обрезаны под самые корни и надёжно укутаны в тёплые листья.       Вдоль дороги ступают несмелые шаги. А может быть просто неторопливые? Потёртые туфли, давно позабытые уходовыми средствами, а может быть и не видавшие таковых, медленно стучат стёртыми полиуретановыми подошвами. Подвороты устаревших серых джинсов, потёртые временем, некрасиво запутались в стоптаных задниках туфель. Швы подгиба жалобно и из последних сил держатся старыми нитками за основную ткань, грозясь вот-вот оторваться и подогнуться под самую пятку.        Старое засаленое пятно на заднем кармане неумело прикрывается подолом кожаной куртки, которая жалобно скрипит задубевшей от холода кожей.       Кепка, совсем не согревающая, завершает собой скудный внешний вид человека, который, пободно воробью, пытается согреться и всё вжимает шею куда-то вглубь холодного воротника, без утеплителя.       Шея, как и уши человека, давно покраснели от осеннего ветра и грелись только лишь отрощеными волосами да воротом тонкого свитера. Частое шмыганье носом вещает о том, что давно пора бы согреться в эту пору горячим чаем с малиной.       Металлическая молния на клапанах карманов, не жалела обветренных рук и, царапая сухую кожу, уменьшала желание засунуть их поглубже в недры рваных мешковин.       Руки сжимали небольшой клочок бумаги, на котором синей ручкой, красивым почерком был выведен адрес. Улица, дом, строение.       Большие миндалевидные глаза высматривали номера́ на подъездах, пока взор незнакомца не остановился на немолодом мужчине, который растилал на земле два куска широкого брезента и жгут верёвки. Натруженные руки, одетые в тёплые рукавицы неспеша поправляли брезент, пока зоркие глаза уже высмотрели постороннего.        Мужчина встал и тыльной стороной руки поправил сползающую шапку, присматриваясь к любимым туям, что так хорошо выросли с весны. А ведь сажал их совсем маленькими, не выше годовалого ребёнка, а теперь поди, посмотри, какие красавицы стоят.       — Сейчас, мои девочки, я вас укутаю, тепло вам будет, — тихо приговаривает, будто с детьми говорит, аккуратно по пушистым веткам рукой водит, словно малышей своих гладит, — Сейчас, мои хорошие, сейчас…       — Прошу прощения, — низкий баритон за спиной раздаётся и совсем не пугается мужчина, а только выжидает, когда тот подойдёт. Давно уже заприметил, что спросить хочет, да только не знает как, — Я ищу человека, женщину.       Немолодой мужчина оборачивается и теперь уже прямо разглядывает незнакомца, глаз не отводя и в секунду осматривает его с ног до головы. Замёрз поди. Дрожит, как осина.       — Ты бы помог, мил человек, — без приветсвия обращается мужчина и тот, словно не поняв сразу, а только через десяток секунд, кивает головой.       — А-а-а, — потянул так и засунув бумажку в карман, тихо шикнув, подсчитывая новую царапину и быстро подошёл, оценивая требуемую помощь.       Ловко поднял брезент и аккуратно зашёл на клумбу и так и замер, ожидая, пока тот отмотает верёвку нужной длины. Умелые руки ловко обернули вокруг деревца укрытие и некрепко стянули узлы, обматывая несколько раз, превращая красивое деревце в свечку. Второе такое же очень скоро укуталось в похожее одеяние и мужчина встал, отошёл на пару метров и принёс мешок с листьями. Плотно стал засовывать их под подол брезента и, закончив работу, отошёл на несколько шагов, оценивая свой труд. Улыбка пролегла на сморщеном лице и только потом он посмотрел на того, кто моложе, лет так на тридцать. Кивнул так, указывая подбородком на свою работу и сразу получил ответ скромной улыбкой.       — И чё хотел, кого искал? — только сейчас дошли до разговора, пока молчание стало неугодным, — Женщину, говоришь, ищешь? — он бросил на него взгляд и брови немного сползли на переносицу.       Тот только кивнул головой и сжал пересохшие губы в полоску.       — Ну пошли, — позвал его с собой, больше не говоря ни слова.       Сел на удобную лавочку, призывая и того сесть рядом, полез в пакет, что стоял на самом краю. Без слов вытащил оттуда термоз и два стакана. Также молча налил доверху горячего напитка и протянул один незнакомцу, который к тому времени уже цокотел зубами, как небольшой трактор, издавая смешные звуки и улыбнулся себе под нос, когда услышал вздохи предвкушения от горячего чая.       Трясущимися руками незнакомец взял большой стакан и обхватил его замёрзшими пальцами и отпил первый глоток.       — Как хорошо, — едва слышно прошептал и выдохнул горячий пар.       — Хорошо, — повторил немолодой мужчина и улыбнулся.       — Спасибо, — также тихо ответил и сделал ещё один глоток, слегка плямкая, определяя вкус трав.       — Чабрец, липа, шиповник. Самое то, что надо в холода, — прокряхтел старший с удовольствием и посмотрел на мужчину, что так жадно принюхивался к ароматным травам.       — Вкусно, — тихо добавил и отпил новый глоток.       — Ещё бы не вкусно. Жена научила, — грустно так улыбнулся и вспомнил свою половинку, что отошла в мир иной, оставив его одного.       По интонации голоса мужчина понял, что лучше не спрашивать, где она сейчас, а только лишь головой кивнул и заморгал часто.       — А твоя любила зелёный чай... С саусепом... — сказал и голову повернул к нему, долго так рассматривая в упор.       Потом также медленно отвернулся и многозначительно головой закивал, сам себе что-то утверждая, глубоко вдыхая и слушая немую тишину, боковым зрением глядя на оторопевшего соседа по лавочке.        — Он похож на тебя...— снова вздохнул и замолчал, — Похож.. — повторил как-то печальнее и посмотрел на небо, туда, где спешили облака, где солнышко не могло пробиться сквозь плотную завесу осени.       Потом отпил чай и снова глянул на мужчину возле себя.       — Куришь? — хриплым голосом спросил и, не дожидаясь ответа, потянулся в карман за куревом.       Достал себе одну и протянул пачку тому, глядя, как дрожащие пальцы достают сигарету. Молча прикурил и просто передал зажигалку из рук в руки.       — Тяжело ей было. Ей-богу, тяжело, — наклонился вперёд, перенося центр тяжести и, оперевшись локтями в колени, снова посмотрел на младшего.       А тот просто замер, будто и не здесь находится. Глаза в одну точку смотрят, пока немного согретые пальцы мнут сигарету. И все слова, сказанные стариком в прошлом времени, ужас наводят и вгоняют в угол, из которого не выбраться ему уже. Как в западне находится, словно волк одиночка. Долго ж его по свету помотало, поскитался на славу, а оставить за собой и нечего. Всё ушло в незыблемость, песком рассыпаясь, что не собрать уже. Сладко было иногда только, сам себя обманывал, гордость свою растоптаную подпитывал небылицами, да всё ещё надеялся, что впереди всё его ждёт.       И деньги и слава и любовь.       Да только сам свою жизнь и закапывал, горсть за горстью закидывая себя, обидные слова разбрасывая на все стороны, будто три века его ждёт.       А время не щадит.       И своё оно возьмёт, не глядя и не спрашивая,  — Успел ли, что хотел?       Оно коварное всё поджидает за углом, ручки свои потирает, а потом, как расслабишься, вот тогда и открывай воротá.       Пришла она, старость-то.       Пусть и не годами просчитана, а внешностью. Порой в зеркало не хочется смотреть, не говоря, что уж там и нет его, зеркала-то. Морщинами лицо атаковано, то ли временем, то ли чем-то другим. Да только много выбирать не приходится. Алкогольную зависимость видно сразу и пусть хорохорится да храбрится, а всё равно видно, и нет смысла пытаться скрыть чем угодно. — Пьёшь? — холодно спросил у него старший и сразу отвернулся. Желваки на скулах заиграли и злость всплеснулась, словно гейзер, — Пьёшь, — мотнул головой, ухмыляясь, — Жизнь-то твоя и хорошо, что тебя рядом не было. Извёл бы её, да и пацанёнка тоже.       Щелчок зажигалки в абсолютной тишине прозвучал как-то слишком громко и сам того не ожидая, почувствовал Тэён, как ёкнуло что-то недоброе внутри, словно кипятком его ошпарили.       — Я его с такого знаю, — и он показывает рукой, приблизительную высоту ребёнка, — Под стол пешком ходил, когда они сюда приехали. Юркий такой, шустрый. Смешной малец, — он замолчал, думая о чём-то, пока тишина вовсю звенела и только лишь дыхание тяжёлое рядом было слышно.       Пепел струшивал и в который раз корил себя, что снова закурил. Повернулся, посмотрел на него и даже не стало жаль. Просто смотрел, как слёзы по сухому лицу капают и безразлично отвернулся.        — Я тебя судить не берусь, жизнь она такая штука, всех на свои места расставляет. И я не знаю, как у тебя она сложилась и не в обиду сказано будет, — он снова посмотрел на него. Вздохнул глубоко и продолжил свою экзекуцию, — Если так продолжишь, поверь, к хорошему не придёшь, однозначно. Думай сердцем. Оно знает точный ответ.       — Ответ на что? — словно утопающий, Тэён хватается за свою соломинку, пытаясь хотя бы найти ответ на вопрос, который возможно и не был задан.       Совершенно пустая голова была тем не менее забита. Словно кадушка набитая ненужным тряпьём, да выкинуть жалко. И просвета там нет и надежды тоже. Смотрит в одну точку перед собой и жизнь пробегает. Обернуться не успел, как голова серебром покрылась.       — Думай сердцем и легче станет всем. Особенно им. Ты знаешь, о ком я.       — Я понимаю, — прошептал он и подбородок затрясся совсем не от холода.        — То-то же, — затушил сигарету и смотрел, куда бычок деть — везде ведь чисто, стыдно бросить да и труд свой не хочется черкать.       — В больнице она... Плохая... Совсем плохая... Сердце шалит... Господи, — он прижимает ладонь ко рту, а у Тэёна своё в эту минуту на части рвётся, — Ведь ещё совсем девчонка, — на последнем слове голос старика дрогнул и он поспешил отвернуться,       — А Тэхён ведь один-одинёшенек в мире этом останется, коль мамка его…       Договорить не смог.       Сил не хватило выдавить из себя страшные слова и встал, словно собрал все тяготы света на свою спину и пошёл собирать остатки листьев, что остались в мешке и только краем глаза следил, как дрожит подбородок у мужика, что счастье не сберёг, да и прежнее вдребезги разбил. Осколки-то уже и не собрать. Поздно.       — А в какой больнице она?       И оба обернулись, когда их непростую беседу прервал громкий крик. На подоконнике второго этажа сидел огромный кот и тёр лапами стекло, оставляя на нём огромные грязные следы, жалобно и громко мяукая. Рыжая шерсть намокла а огромный хвост потемнел от пыли, которую он уже успел собрать.       — От бедолага. И этот разбойник замерзает, — глядя наверх он подошёл ближе и позвал кота, — Это его кот, Тэхёна, — зачем-то объяснял, а сам смотрел, как большой котяра слазит с окна на толстую ветку и, перебирая мохнатыми лапами, спешит вниз, попасть в тёплые и заботливые руки.       — Какой он большой, — хмыкнул Тэён, рассматривая кота.       — Большой. Дикий он. Всех птиц пугает, а недавно попугая поймал. Ох и гонялись за ним, — улыбается старший проказнику, почёсывая его за ухом, — Уже хотели на него капкан ставить, — говорит, а сам кивает на соседское окно и хмурится, — Как можно? Это же кот. Не крыса или волк. Это кот... Ему ласка нужна, защита. Вот он и убежал к ним, его там и приютили. Теперь он там командует. Да, рыжий? — смотрит на кота, гладит его по мокрой шерсти, пока тот уже мурчит трактором и старик слегка кутает в свою распахнутую куртку, — Ну что, бандит? Пошли покормлю тебя?       Тот, словно понимая человескую речь, спрыгнул на землю и задрав хвост трубой сам повёл человека к подъезду, показывая дорогу.       У самой двери старик остановился и долго смотрел вслед мужчине, что уходил с понурой головой и низко опущеными плечами.       А он идёт и дороги перед собой не видит. Носом шмыгает и холодным рукавом лицо утирает. И словно просыпается он от жуткого похмелья, от жуткого кошмара, что жизнью его зовётся и понимает, что весь он дрожит от чего-то неминуемого. В животе сжалось всё до размера спичечной головки и ноет. Будто изнутри его жжёт и плавится он, как на кострище — кожа старая с него слазит, душу свою оголяя и облик его настоящий на мир смотрит, жмурится. И так больно смотреть, кажется, что глаза огнём выжигает. Кажется, что произойти должно что-то, будто он стоит на каком-то перепутье. Куда не двинешься — всё в одну точку попадаешь. Уязвимым себя чувствует, словно спросонья и не может никак понять — то ли спит ещё, то ли наваждение согнать с себя не может.       И останавливается, понимая, что так и не узнал, в какой больнице лежит Джису и в диком отчаянии садится на первую лавочку, глаза закрывает и трясёт его всего от спазмов и наконец-то слёзы, что так долго были взаперти, хлынули из глаз, освобождая раненую душу, в который раз.                                     ***                   Странное утро наступило без предупреждения. Небо не успело проясниться от ночи, как это обычно бывает, а бег по кругу уже можно начинать.       Хмурое небо не хотело пропускать ясные лучи, застрявшие где-то высоко и даже звуки самой природы, кажется, утихли, готовясь к ещё одному такому же дню, что отныне будут проходить один на другим, будто под копирку.       Не было привычных звуков и запахов. Не было ничего такого, к чему так привыкает человек и уже в мыслях он ожидает те звуки, что обычно сопровождают его.       Тэхён просыпается и смотрит вокруг себя, пытаясь понять где он. Морок сна ещё крепко держит, не отпуская из своего плена, вынуждая мозг включаться и напрягаться.       И просто не в силах понять такую простую вещь, как например, с какой стороны кровати находится и почему вид стены, к которой он привык за столько лет, что даже выучил все трещинки и пятнышки, теперь выглядит совсем по-другому и так долго смотрит и ловит фокус, пытаясь всё-таки проснуться.       Ему кажется, что ноги и руки наполнены такой неподъёмной тяжестью, что в одно мгновение становится немного страшно и ими так тяжело двигать, но он так старается выпрямить хотя бы пальцы, на бóльшее тело ещё не способно.       Постепенно мышцы начинают отогреваться от лёгкого движения и толпы колючих мурашек волнами по ним идут, жизнь в них возвращая и двигаться становится до жути больно.       Тёплое одеяло больше не греет и холод лижет кожу мокрыми щупальцами. Изо всех сил он группируется, пытается встать, хотя по сути и сдвинуться с места не может. И только где-то глубоко внутри назревает непонятный, и ещё далёкий страх, смутно предстающий перед ним, и ещё не страшно, но он уже напряжён и ждёт. Ждёт тех самых привычных звуков, но они не приходят. И он просто превращается в слух. Долго так слушает, пугаясь чего-то нового или же хорошо забытого старого.       Пустые и тихие коридоры постепенно набирают свой гул, заполняясь студентами и их звонкими голосами.       Шаркающие шаги и слишком громкие каблуки проносятся мимо, уносясь далеко и будто-бы кто-то бросает теннисный мяч и он с долгим эхом отскакивает от стены, с нарастающим гулом возвращаясь обратно, бесконечно кружась по своей оси по паркету.        Руки и ноги его затекли в одном положении, и кажется, что конечности отмерли и где-то на переферии его сознания липкий страх скребётся в животе, замораживая внутренности. У него никак не получается разомкнуть уставшие глаза, будто они склеены суперклеем. И в самый неподходящий момент чувствительность рук и ног болезненными толчками по плоти возвращается на место, сжигая после себя кости и запаливая кровь огнём.       Как наваждение, ему все ещё кажется, что он не перестаёт падать куда-то и в самые последние секунды короткого и неспокойного сна, он крупно вздрагивает и больно бьётся головой в основание подоконника.       Чей-то смех врезается в уши и Тэхён наконец-то открывает глаза и первое, что он видит — это несколько пар ног, которые его окружили и полностью закрыли собой обзор. Тихие и едкие смешки постепенно переходят в громкий хохот, с добавлением визга и улюлюканья.       Состояние такое, будто бы он ночи напролёт не спит и в голове стоит звон, переходящий из одного уха в другое. Во рту ужасно пересохло да и пахло наверно, также ужасно. По телу бегали противные мурашки и неприятный холод проникал настолько глубоко, что он непроизвольно начал цокотеть зубами.       Рука его неосознанно тянется в сторону и падает в пустоту. У него не получается нащупать рюкзак и его движения продолжаются по инерции. Ещё непослушное ото сна тело грузно падает в сторону и локоть больно встречается с твёрдым полом. Моментально в руку бьёт острая боль и от локтя, до самых кончиков пальцев проходит подобие электрического тока. Непроизвольный стон вырывается из горла и он, позабыв о сне, хватается за руку, прижимая её к себе.       Смех нарастает раскатами грома и уже никто не сдерживается. Он снова видит перед собой ёлочку паркета и упираясь в него ладонями встаёт, ощущая тянущую боль во всём теле. Тэхён хватается за спину и одной рукой хватается за подоконник, как за случайное спасение. Во рту снова неприятно пересыхает и даже слюной смочить горло не получается.       Его отвлекает непонятный шаркающий звук, будто бы что-то тяжёлое протащили и замечает тёмное пятно, быстро перемещяющееся по полу. Ещё мутными глазами он пытается ухватить предмет и спустя секунды понимает, что это его рюкзак.        — Э-эй, — тянет несмело и отходит от окна, бросая, на него последний взгляд, прощаясь.       На негнущихся ногах Тэхён идёт за своей вещью и, не успевая подхватить рюкзак, нагинается и видит ногу, что толкает его изо всех сил, отбрасывая в сторону мощным броском.       Расстроенным взглядом он провожает его, глядя, как от удара расходится хлипкая молния и не успев сосредоточиться, падает, чувствуя несильный удар в бедро. Скорее толчок. Он попадает прям под ноги какой-то из девченок и та с визгом отскакивает от него, как от проказы, отталкивая от себя каблуком его порватый рюкзак из которого уже выпали ручки, гремя на весь коридор.       — Прекратите! — хрипит он низким голосом и цыкает громко, глядя, как тот отлетает уже в другую сторону.       Они продолжают пинать его рюкзак с каждым разом откидывая его дальше и дальше, все больше собирая пыль с коридоров. Шум нарастал, как и масса студентов, что выплыла из-за угла, чтобы снова поглазеть на Кима, которого уже в который раз поднимают на смех. И снова посыпались смешки и низкие комментарии.       А Тэхён просто уже устал бегать, как собачонка и стоял на месте и ждал, когда толпа идиотов наиграется с вещью, уничтожая чужую собственность. Он переводил взгляд с одного ублюдка на другого и ловил взгляды полные непонятного презрения. Он ведь по сути ни с кем не ругался из этих студентов и понимал, что их влечёт так называемый стадный рефлекс — обидел один, обидеть может каждый, лишь подражая некоронованому предводителю этого стада.        Пару раз он столкнулся глазами с девушкой, которая также, наравне с другими, принимала участие в их ненормальной игре и посмотрел на неё исподлобья, отчего та как-то сразу поникла и отступила в сторону, неловко пряча лицо за большим капюшоном.       — Эй, ну ты чего? — тут же обратился к ней Джихан, понимая, что девушка вышла из игры, оставляя толпу, немного пятясь назад, — Куда ты? — теряя уверенность, он не сводил с неё глаз, забывая о Киме.              Вся толпа стихала и смех сходил на нет, когда заводила остановился, сложив руки перед грудью, уже со злость смотрел на своих подельников.        — Уже никому не смешно? Ну? — все видели, как тот закипал зыркая на каждого, — Или вы пожалели его? — задал всем вопрос, не глядя в его сторону, показавая на него пальцем, — Его? — громче спросил у толпы, замечая, как все смотрят мимо него, за его спину.       Взгляды остальных потупились и они явно боялись поднять головы, как нашкодившие дети. А они и есть дети, вот только под негативным влиянием. Джихан громко хмыкнул и, задрав голову вверх, свысока смотрел на друзей, тыкая по щекам языком.       — И кто там? — всё ещё строя из себя героя он цыкнул и дёрнул бровями, отмечая, что в глаза ему никто не смотрит, — Тру́сы, — злобно прошипел и плюнул под ноги нескольким студентам, что шаг за шагом отступали, кучкуясь, как перепуганные цыплята.       Оставаясь в прежней позе, боясь потерять уважение сокурсников, До пошёл напролом, сшибая плечами своих, наверное уже, бывших друзей. А в голове на противных и скрипучих нотах так и ноет фраза о бумеранге.       Нет!       Его не может это коснуться, он ведь далеко не последний человек в этой иерархии!       — Стоять До! — громоподобный голос эхом прогремел по коридорам, забиваясь во все щели и углы.       Парень остановился, зло улыбаясь и прикрывая глаза, только бы не видеть, как толпа переводит взгляд с гневного ректора Кима, у которого искры из глаз сыпались на ретировавшегося студента.       Ещё раз окинув их взглядом, ни с кем не встретившись глазами, он развернулся и в упор уставился на такого же, замершего в ожидании, Тэхёна.       Неконтролируемая злость и жажда колотила набатом в его голове, но страх, что сидел где-то глубоко внутри, не позволил упасть ещё ниже и ему больше ничего не осталось, как перевести взгляд на ректора Намджуна, статуей стоящего посреди коридора, словно он и есть тот его огромный бумеранг, что имеет гадкое свойство возвращаться.       И к его огромному сожалению толпа не желала расходиться, не дай Боже упустить момент экзекуции кого бы то ни было. Любой кипишь вызывал огромный интерес и пытаться разогнать их, было делом бесполезным.       В коридоре, как назло, словно из телепорта, появлялись учителя, направляясь в деканат, глазами окидывая всех и по толпе пошёл шёпот с одним и тем же вопросом.             — А что случилось?       В коридоре последним появился Япончик и большими глазами сканировал всех, пытаясь вклиниться в последние события и когда его поначалу заинтересованный взгляд блуждал туда-сюда, сердце заходилось непонятным сумашедшим ритмом.       Девушки из свиты зачинщика, который несомненно падал в их глазах, теряя свою корону, хотели убежать, но грозный голос ректора, появившийся будто из ниоткуда, рявкнул так, что эхо зазвенело в ушах и они, пищá, как мышки, прижались друг к дружке, пряча пунцовые щёки.       — Сюда! — гаркнул на весь коридор Намджун и группка двинулась к ректору, словно на эшафот, поглядывая друг на друга, укоряя взаимно глазами.       А глаза Сокджина уже выхватили из этой толпы того самого, что стоял в сторонке, прижимая к себе порватый рюкзак и также вместе со всеми следил за происходящим. Обойдя всю толпу Джин подошёл к пареньку со спины и аккуратно положил свою руку на хрупкое плечо. Под его ладонью вздрогнули и светлая голова повернулась, являя ему огромные и перепуганные глаза, так напоминая взгляд оленёнка.       — Ты в порядке? — казалось бы такой глупый вопрос, задаваемый по поводу и без, но он вложил в него всю свою заботу и не мог отвести глаза от карамельных напротив.       Тэхён, словно заворожённый смотрел на него, пытаясь прочитать по губам, будто находился в каком-то коконе и невольно приблизился к учителю, внимательно вглядываясь в его лицо.       — Тэхён… Малыш... Ты в порядке?       Джин смотрел, как густые ресницы трепещут, потом начинают усиленно моргать, словно убирая несуществующую пелену с глаз. Приоткрыв немного рот, он облизнул губы, громко сглотнул слюну и кивнул головой.       — Пойдём со мной, — он взял его за руку, другой прихватил порватый рюкзак и потащил в обратном направлении.       Тэ, немного с опаской, но всё-таки позволил увести себя из заполненного коридора и так смешно несколько раз оглядывался, умоляюще глядя на старшего, жалея, что пропустит такой трэш.       Последний взгляд на расправу, последние кадры перед глазами, большое скопление людей ускользает и последний обзор им закрывает дверь в пустой кабинет, со стуком захлопываясь. Звук неприятным эхом разлетелся по пустому помещению и только сейчас Тэхён смог обратить внимание на учителя, всё ещё пытаясь услышать отдалённые звуки с коридоров.       Понимая, что от него чего-то ждут, он повернул голову, но так и не смог поднять глаза и всё смотрел в пол, пока чужие ноги меряли кабинет от стены до стены и готовился непонятно к чему. В животе назревал какой-то страх, адреналин то и дело вспыхивал, словно феерверк и он часто хватался за живот, отдалённо путая волнение с голодом.       — Скажи мне, — голос неожиданно прозвучал в звенящей тишине и Тэ от испуга подскочил на месте, инстинктивно отступая на шаг к стене за своей спиной, — Скажи мне, Тэхён, кто над тобой издевается?       Вопрос прозвучал совсем неожиданно и он не сразу уловил суть его, часто хлопая вéками, честно не понимая.       — С чего Вы это взяли? — пробурчал он и насупился как маленький мальчик, низко опустив голову, — Никто надо мной не издевается, — быстро ответил, пытаясь избежать дополнительные расспросы, которые вводили его в ступор.       — А это? — Джин сделал к нему шаг и проигнорировал, когда тот сжался, обнимая себя руками, — А это?? — громче повторил свой вопрос и поднял тяжёлый рюкзак, осматривая рваную вещь, — Скажешь, что так поступают со всеми?       Тэхён демонстративно отвернулся от него, плотно сжимая губы в полоску. Он ведь не шестёрка, чтобы жаловаться на старшекурсников, которые так любили задирать тех, кто ведёт себя слишком тихо и не вступает в разборки, махая кулаками.       — Не знаю... Я не присматриваюсь...— тихо говорит, а у самого отчего-то внутри теплеет.       От такой заботы на душе теплеет и как-то теряется та обида на него, когда в кабинете он его странно так обнимал. Но всё-таки не подпускал и давал понять своим внешним видом, что не собирается впускать его в свою душу.       — Малыш... С тобой ведь что-то происходит... Я же вижу... — в секунду он подошёл к нему и руками обнял красивое лицо, всматриваясь в дорогие черты.       Снова увидел, как Тэхён прячется, будто ракушку свою закрывает и улыбается. Так мягко и тепло, что это не на шутку пугает Тэхёна и в то же время магнитом притягивает. Джин отпускает его лицо и отходит на несколько шагов, давая мальчику собраться и успокоиться.       — Я не причиню тебе боли... Пойми, ты для меня слишком важен… Слишком… Тэхён... — он не сразу понял, когда отвернувшись к окну смотрел вдаль и по сути в никуда, услышал за спиной шорох и оглянувшись, просто побежал, преграждая дорогу к двери, становясь к ней спиной.       — М-мне н-нужно... — заикаясь проговорил Тэхён и крепче прижал к себе свой рюкзак.       — Нет!!! Не уходи! Пожалуйста, останься… — он выставил руки перед собой в молебном жесте, закрывая глаза и опуская голову, — Не уходи, пожалуйста, останься...       Тэхён уже совсем ничего не понимал и пялился на учителя, в страхе глядя на двери, как на ускользающий приз и чувствовал, как земля уходит из-под ног от какого-то накатывающего предчувствия.       Он видел, как волнуется Сокджин, как капли пота выступают на лбу, будто бы он готовится к чему-то грандиозному. Руки его не находили покоя и он не знал что с ними делать, будто бы он только что приобрёл их и ещё не нашёл им применение. Он то засовывал их глубоко в карманы, то тёр потными ладонями по ткани дорогих брюк, то врывался в идеально уложенные волосы, портя этим причёску. Часто трогал лицо и смахивал пот, касаясь ребром ладони шею.       — Тэхён, — его имя прозвучало как-то по-особенному.       Будто он не звал его, а проговаривал в который раз, пробуя его на вкус. На самом выдохе произнёс и язык замер, прилипший к нёбу.       — Тэхён, — теперь, глядя ему в глаза, сглатывая слюну, он просто перевёл дыхание и прикрыв глаза, выдохнул, — Ты помнишь нашу первую встречу? Помнишь? — он смотрел так, словно от его слов зависит судьба его и во взгляде читалась мольба.       Тэхён смотрел на него совсем не понимая, о чём тот говорит и Джин ему помогает.       — Там, в парке, помнишь? Тогда, ты лежал на траве и я... я угостил тебя конфетой... Впрочем это совсем неважно, — махнул рукой и молящими глазами посмотрел на паренька, что распахнув свои очи просто пялился на старшего, смутно припоминая и с каждой секундой глубже возвращаясь в тот день, — Я в тот день вспомнил человека, с которым не виделся очень давно. Очень давно... — он на миг отвернулся, будто бы возвращаясь куда-то очень далеко во времени,  — Кажется, что нас разделяет целая жизнь... — он рукой провёл по дрожащим губам, зажимая такой же дрожащий подбородок.   — И этого человека напомнил мне ты, — он впился в него глазами, надеясь, что его понимают.       Тэхён приподнял брови, хлопая ресницами, открывая рот в немом вопросе.       — Как? — едва слышно спросил, наклоняя голову вбок, как любопытный щенок.        — Позволь мне показать тебе, — он дрожащими руками полез в карман и в мыслях похвалил себя, что так вовремя сфотографировал их совместное с братом фото.       Несколько секунд он копался в галерее, пока не наткнулся на искомое и, ещё раз сравнив их, поражаясь сходству, протянул свой телефон Тэхёну, терпеливо ожидая, пока изящные руки примут из его рук гаджет.       ...И доказательство их связи предстало перед карамельным взором. Ровные брови то сходились на переносице, то взлетали ввысь, пока взгляд порхал по чужим лицам на снимке. Он с неверием смотрел на фото, фото... себя, но немного другого, будто ему добавили другие черты лица в его внешность.       Потом перевёл взгляд на мальчика рядом и легко узнал в этом пацане своего учителя, который стоял напротив и не дышал, закрыв рот рукой.       Вернул взгляд на фото и увеличил снимок указательным и большим пальцами, чувствуя, как на глазах появляются жгучие слёзы. Пальчиком едва касается по такой же, как и у него, родинке на нижнем веке, зная это наверняка, знает, что не соринка это и не опечатка и неосознанно касается своего. Руки дрожащие спускает на губы и чувствует, как они дрожат, словно от холода. Потом снова смотрит на Джина и понимает, что больше не может сдержать себя.       В груди становится горячо и отчего-то так больно. Слова́ застревают в горле. Их так много и они не могут созреть в его голове, как нормальные вопросы. Только лишь звуки, издаваемые сухим горлом выходили из него, словно потрескавшиеся стёкла.       — Э-это... — он переводит помутневший взгляд с фото на Джина и обратно и боится сказать хоть слово, боясь нарушить свою хлипкую теорию,  — Э-это... — он вытирает слёзы рукавом и теперь уже не хочет сомневаться, — Э-это… — последние слова теряются в плаче и ноги слабеют, подкашиваясь в коленях.       От неожиданности он как-то грузно опирается о стену позади себя и расслабляя, и без того слабые мышцы, просто стекает по стене вниз, все ещё не выпуская телефон из дрожащих рук.        — Э-это т-то, ч-что я д-думаю? — наконец-то он выдавливает из себя полноценный вопрос и смотрит во все глаза на...       На своего по сути родного человека смотрит.         — Па-па... — по слогам, будто только-только учится говорить это слово он произносит его и оно так приятно и тяжело жжётся на языке.       Смотрит на Джина и видит, как тот часто кивает головой, сам ещё не способен ответить на его, такой казалось бы, простой вопрос.       — Па-па... — снова произносит это странное слово и его захлёстывает неведомое до селе чувство, когда что-то новое вонзается в твою жизнь, подобно огромной занозе.       Она болит и нарывает.       Она отнимает всё внимание и с трудом получается переключиться на что-то другое, но в мыслях ты там, всё время там. Её, эту занозу, страшно трогать и касаться к ней. И ты смотришь, как она наполняется чем-то изнутри и руки так и лезут туда, так и лезут, чтобы выдавить наконец-то тот гной, что кажется вот-вот лопнет и это болит несносно. И ты понимаешь, что рано или поздно это произойдёт, ты не выдержишь и тронешь её и она вскроется, разрывая путы, воздух свежий вдыхая, выпуская наружу всё то, что скрывалось внутри.       И будет снова пустота и открытая рана и будет долго заживать, принося какую-то пульсацию в том маленьком месте, пока боль ещё будет присутствовать, но её остатки дают понять, что она все-таки была, эта заноза.       Она была...       Боль, страх и любопытство врываются в него и душат его изнутри, не давая нормально дышать. Слабые руки жар сильный чувствуют и роняют телефон, не найдя больше в себе силы удержать его и он плашмя падает на пол. Тэхён смотрит на фото затёкшими от слез глазами и просто видит, как телефон автоматически разворачивает изображение и лицо отца увеличивается в размерах, и теперь уже на него смотрит родное лицо, почти такое же, как и у него, только немного другое, совсем немного...       Большие глаза смотрят в объектив и улыбаются, улыбка квадратная бельмом врывается в мозг, наводя свой беспорядок в мыслях, пока из самого уголка экрана взлетевшая бровь маленького Сокджина замерла в полёте.       Тэхён закрывает лицо и больше не может выдержать такую информацию.       Он рвано стонет и мычит, боль болит и она есть, она не фантомна!       А он ведь так ждал этого часа, этой минуты!        Он ведь верил, что когда-то он сможет заглянуть в эти глаза, что сможет почувствовать тепло папиной большой ладони и ощутить его аромат. Такой родной и тёплый. И сейчас он боится.        Боится настолько, что это всё кажется, происходит не с ним. Он бы и дальше лелеял мечту, когда нибудь увидеться с ним, обнять его, сказать ему такие важные слова, только сейчас ему страшно. И он не знает, что делать и просто плачет, сжавшись маленьким комочком у стены, боясь пошевелиться и разрушить ту дымку, что всегда была его мечтой.       И стóит ему провести рукой перед собой и она исчезнет, как марево и забрезжит рассвет и растает всё, что он себе напридумывал. И вырвется он из оков сна, к которым уже привык и не будет думать о нём весь день, а просто отпустит, и тот, как утренний туман, расстает под лучами солнца.       Но это чувство до сих пор здесь и учитель стоит также рядом, боясь сделать к нему хотя бы одно движение. И ему, взрослому человеку тоже страшно. Страшно осознавать, что перед ним тот, о существовании которого он даже и не знал. А узнав, сам боялся разрушить ту слабенькую зарождающуюся дружбу между ними и наслаждался моментами с ним. Страшно ему понимать и не понимать одновременно. Страшно потерять доверие и тот мостик, что он к нему прокладывал с того самого момента.       И стыдно ему и горько.       И корит себя и пытается защитить от своих же мыслей. Ведь он такая же жертва ситуации.       Страшно принять истину, принять её существование, свыкнуться с ней, прожить хотя бы сутки и понять, что она не ушла никуда и надо с ней сближаться и учиться жить вместе.       А ещё страшнее оттолкнуть в порыве страсти и гнева, в порыве непонимания и обид. А потом снова искать встречи и слова всякие придумывать, оправдывая своё глупое поведение.       Так и молчат они вдвоём, как два островка, затерявшиеся где-то в бурном море и так сильно штормит между ними, что пока добраться страшно. Слишком сильны волны, слишком…       Нет...       Он не сможет вот так, подойти и обнять. Нет... Он не сможет... Его не учили.       Хотя...       Не знает он ласки отцовской, руки папиной и страши́тся нового ощущения и словно уйти от боли хочет, от боли физической уже, той, что перешла порог душевной.       Он маленький.       Он такой маленький. Всё, что он видел в своей такой короткой жизни — это только его мама, что ограждала от всего, лебедем белым крылья над ним держала и сама принимала тяготы судьбы, сама боролась с несправедливостью и одиночеством, принимая на себя удар за ударом, не понимая тогда, какие может иметь это последствия, а для сына только лучшее давала. Вот и не знает он другого.       Не знает, как нужно реагировать. Боится и пока что не может принять, хотя сердечко его вопит. Вопит и просит ласку, любовь и внимание.       И вопреки...       Вопреки всему встаёт на слабых ногах и дрожа всем телом, тяжесть удерживая на себе неподъёмную, дрожа будто от холода, берёт рюкзак свой и куртку натягивает, что сползти успела с плеч и медленно к двери идёт. В глаза огромные, что не спускают с него взора, посмотреть боится.       — Я… — слов не находит и просто хрипит, зачем-то тишину разрывая, разлом какой-то страшный оставляя, — Я... — за ручку берётся и открывает дверь тяжеленную, на себя её тянет и оставляет за собой мир свой, что трещит по швам.       Сам ведь понимает, что вернуться ему нужно. Что сказать что-то нужно. Только сердце ещё не готово и бросает он взгляд на застывшего учителя, что статуей стоит посередине и слёзы совсем не прячет, — Я…       — Я понимаю, — лицо напротив разрывает гримаса боли, но голос такой уже привычный слышит и не находит, что ответить, — Я понимаю, — снова говорит ему Сокджин, теперь пытаясь улыбнуться, — Тэхён, — имя своё слышит и глаза прикрывает, к слезам солёным привыкнув.       Дверь за собой закрывает, в темнице мыслей оставляя родного человека, себя же бросая, в пучину. Соль на губах чувствуя, идёт и не видит совсем, как вслед ему смотрят огромные глаза из-за роговой оправы и ухмыляются жестоко, купаясь в чужой боли.       И ему совсем не интересно, что группка из студентов полы драит, словно палубу огромного корабля. И ходит надзирателем маленький завхоз, корону на голове придерживая. Покашливает так наиграно, привлекая внимание к работе и так вальяжно проходит по помытому, размазывая грязной подошвой мокрый паркет.       И глаза не поднимают они, студенты, хотя боковым зрением замечают, как плетётся по коридору худенькая фигурка и тянет порватый ими же рюкзак, совсем не понимая, какую тяжесть несёт на себе сейчас мальчишка худенький.        А Тэхён, дороги не разбирая, по наитию идёт на выход, на холоде совсем не прячется в ворот тёплой куртки, бредёт на остановку, на знакомый маршрут садится и долго будет плакать в ногах мамы, что легонько будет его волосы пальчиком тоненьким перебирать и шептать ему тихо.       — Сыночек мой…       Пока Тэхён рыдать будет беззвучно, сон вспоминая свой, где мама говорила ему, что он теперь не одинок. Что он рядом. И он теперь понимает, о ком она говорила тогда. А он и выбирать не хочет. Хочет с мамой быть. Мальчиком маленьким зарыться в руках тёплых и забыться.       А другая половинка его уже засовы тяжёлые на дверях открывает, щелочку оставляя, чтобы ненароком подглядывать за тем высоким и красивым брюнетом, заново изучая его. Его голос, его повадки, его такой смешной смех и самую красивую в мире улыбку.       И разрывается он, лёжа на маминых ногах, совсем не понимая, что засыпает понемногу, окунаясь в тот мир, в котором наверное хорошо бывает...                                     ***             В кабинете веяло напряжением. Как день начался, так и продолжается. Утро принесло головную боль и несколько таблеток болеутоляющего не смогли справиться со своей задачей. В виска́х лупило набатом, пока сердце то колотилось, то замедляло ритм.       Волнение в животе после утреннего инцидента не прошло и оставило после себя осадок на дне души. Ещё и утреннее молчание между ними накалило ситуацию. Вроде как они и говорили, но как-то натянуто, словно это переходило в обязанности.       И как некстати ей настроение испортило утро, когда она проснулась с пятнами крови на своей ночнушке. Сбившиеся с графика месячные полностью её сломали и она проревела, запершись в ванной комнате и на все уговоры Джина не хотела выходить.       А он только и слушал её тихие всхлипы и сердце рвалось на части. Он ведь понимал. Всё понимал и вместе с ней хоронил мечту о бессонных ночах и о подгузниках. О бутылочках, игрушках и детской кроватке…       Молчал и ждал послушно у дверей, как верный пёсик, ожидая свою любимую хозяйку, чтобы она погладила его и отпустила восвояси. И она потом вышла и долго они стояли обнявшись, гладил он её волосы и крепко прижимал дрожащую спину.        А потом Сора поправила его галстук, смахнула с плечей несушествующие пылинки и улыбнувшись только губами проводила до дверей, сама же вернулась, чтобы снова выйти из боя победительницей, оставив себя настоящую в рваном одиночестве.       Сокджин медленно шёл по коридору, опустив голову, словно спустив свои флаги. На улице он увидел, как сильный ветер несёт листья, кружась в своём хороводе и невольно вспомнил, как они, проезжая луна-парк смотрели на атракционы и предложил прокатится. На что Сора ответила отказом, мотивируя тем, что глупо они будут смотреться, два взрослых человека среди толпы детей с родителями. Тогда только чудо уберегло их от неминуемого разрыва. Она долго молчала, пока он всё говорил и говорил, что нельзя закрываться от проблемы, иначе она сожрёт их с головой, что она, эта проблема, не даёт ей дышать и нормально существовать. Что погрязла в своей неосуществимой мечте и топчется на месте, не видя выхода!       А нужно просто сделать шаг и выйти за круг своего комфорта и просто посмотреть на ситуацию другими глазами, под другим углом. Нужно увидеть, что ей может быть хорошо и за этим кругом! Что нужно жить дальше, видеть хорошее даже и в этом. Ведь все наверное не просто так! Не просто так им Господь не даёт детей, значит есть в этом смысл! Скрытый смысл. Который они не видят или просто игнорируют.       И тогда она потребовала, чтобы он остановил машину или она выпрыгнет на ходу. Сора кричала и дёргала заблокированный ремень безопасности, открывая дверь на ходу, пока он лихорадочно сворачивал на соседнюю полосу и им сигналили десятки машин.        Зелёный светофор, как назло, не хотел переключаться быстро и он едва смог удержать её за руку, когда они подъезжали к какому-то зданию.       Она выскочила из машины и побежала куда глаза глядят, лишь бы не стоять на месте. Сокджин успел заблокировать машину, а ему вслед кричал темнокожий охранник, что парковка здесь запрещена, но его слова быстро утонули в ветре.       Сора бежала, как умалишённая и сдерживала рыдания. Сокджин бежал следом и поражался, как она может так быстро бежать на таких высоких каблуках. Сам же задыхался и просил её остановится. Он кричал и прохожие смотрели на них и сторонились странную пару, боясь попасть под горячую руку.       Сора забежала на газон и споткнулась на траве, утопая каблучками в мягком газоне. Сумочка выпала из её рук и она упала на траву обессиленная сумашедшим бегом. Долго плакала и пачкала лицо в косметике. А он просил прощения за свои слова, что он действительно понимает её состояние и желание родить самой ребёнка для неё очень важно. Но ведь есть и другие способы! Почему только этот?       Сколько малышей ждут на усыновлении и они живут в чужих семьях и называют чужих людей родителями.       Но его слова в который раз оставались только словами. Она не хотела их слушать и с воплями просила замолчать. Она била его по лицу, била по губам, запрещая такое говорить и сама себя ненавидела, что делает больно тому, кто её любит больше жизни… А он терпел. Терпел и ждал, пока она успокоится и пусть его лицо огнём пекло и губы от ударов болели и кажется, что металлический привкус где-то он почувствовал.       Он терпел и ждал, когда иссякнет её злость и она бросится в его объятия и заплачет её душа, разрываясь на части.       Так они и сидели на траве в парке, обнявшись, а потом долго брели обратно, держась за руки и каково же было их удивление, когда охранник всё это время, что их не было, охранял машину, ходил вокруг да около и сочинял истории, что это его родственники оставили, и улыбался, глядя на красивую пару, сверкая белоснежными зубами.             Сокджин не заметил, как дошёл до нужной аудитории, вошёл туда и студенты затихли, встав со своих мест, провожая взглядом задумчивого учителя.       Он не замечал, как переглядывались ребята, друг у друга спрашивая глазами,        — В чём дело?       И как-то отрешённо листал журнал, не замечая своих же заметок. И всё время боялся посмотреть на пустое место у окна. Потом долго тёр своё лицо, возвращаясь из своих мыслей и переключаясь на работу.       — Начнём? — спросил у аудитории и сам нехотя сканировал удивлённые лица и огромные глаза студентов, что все, как один, были устремлены на него.       И душа его трепетала от их внимания и такого честного переживания за своего учителя.       — С Вами всё хорошо? — девчачий голос раздался с задних парт и все, как один, повернули головы и снова, как по команде, уставились на Япончика.       — Да... Нормально...— потом натяжно улыбнулся и заморгал часто глазами, отгоняя какой-то страх и волнение, глядя в такие детские глаза.       Дети.       Они ведь такие ещё дети, пусть и иногда строят из себя взрослых, желая поскорее вырасти и начать тот цикл жизни, что зовётся взрослая жизнь. У кого-то она яркая, как феерия, каждый день ярче предыдущего, а следующий затмит сегодняшний.       А у кого-то она, как у крота. Всю жизнь приходится копаться, что-то рыть, куда-то рваться, что-то искать и не находить желаемое. Потом долго ещё не соглашаться со своим настоящим и оплакивать свои мечты, что так и остались мечтами и, вытерев слёзы и слюни, подняться и снова идти в бой, как и огромная масса таких же людей, которые не смогли поймать свою жар-птицу.       — Просто оставайтесь детьми, — как-то грустно сказал он в абсолютной тишине и медленно переводил взгляд с одного на другого, — Не спешите взрослеть... Здесь не так-то и легко, — потом он глубоко вдохнул и кажется, что вдох этот раскатами грома прошёлся по стенам и осел где-то далеко, — Что на сегодняшний день? — задал он вопрос и с облегчением услышал, как в аудитории закопошились, листая страницы учебников.       Звонок телефона прервал его мысли о домашнем задании, над которым он так усердно думал и по правде говоря не мог точно сформулировать то, что сам и задал. Он быстро посмотрел на экран телефона и увидел незнакомый номер. А студенты уже открыли глаза и ждали, когда же учитель поднимет трубку и вся аудитория замерла и снова превратилась в слух.       Сокджин пожал плечами и просто отбил незнакомый номер с удивлением отмечая, как гулко сердце забилось в груди и адреналин будто взбесился. И чувствуя, как краснеет его лицо, он руки приложил к своим щекам, виновато глядя в окно. Вмиг отчего-то во рту пересохло и, как подтверждение его волнения, телефон снова засветился и тот же номер появился на экране.       — Да что ж такое, — тихо произнёс и снова отбил, замечая, как руки вдруг задрожали.       — Может Вы поднимете трубку? Вдруг что-то важное? — с первой парты отозвалась девочка, не сводя с него глаз.       Сокджин некоторое время смотрел на неё, а потом пожал плечами и улыбнулся.       — Если так срочно, то перезвонят, — негромко ответил и пальцем стал искать в своём журнале задания, — Так ладно. Не будем отвлекаться, я хотел… — и его снова прервал телефон, разрывая тишину, — Да что ж ты будешь делать, — тихо прошептал и посмотрел на студентов, словно разрешение спрашивая у них.       Несколько голосов ему ответили, а кто-то и пошутил на счёт матерей, типа попробуй маме не ответь, так она и аримию поднимет, чтобы чадо своё найти.       — Ну ладно. Посмотрим, кто там такой настырный, — он взял телефон, в надежде что звонок сам прервётся, но наверное кто-то слишком сильно хотел с ним поговорить, — Алло, — ответил он и зачем-то поднял палец вверх, глядя на студентов, которые уже и рты открыли от любопытства.        В трубке слышалось что-то невнятное и какой-то шорох на заднем плане, а потом несколько женских голосов загудели и только отдалённо он услышал голос типа,  — Дай сюда! И кто-то на том конце провода прокашлялся и шикнул на кого-то.       — Алло! — снова повторил Сокджин, теряя терпение.       — Здравствуйте, — как-то несмело ответили там и он теперь весь прислушался, но наверное больше к самому себе. Дыхание участилось и он пытался сглотнуть слюну, что не скрылось от ребят в аудитории.       — Кто там? — пронеслось в тишине и казалось, что из-за этой тишины можно услышать, как комар пролетает в соседнем районе.       — Это господин Ким Сокджин?       Холодный пот прошёл по его спине и мозг тут же начал вырисовывать жуткие кадры. Кто мог звонить с чужого номера и спрашивать его? Авария? Что-то с женой??? Что ещё?       — Алло? Кто это? — неосознанно он перешёл на крик и услышал краем уха, как дети вдохнули волнительно.       — Это господин Ким Сокджин? — снова повторили свой вопрос и терпение кажется начало лопаться.       — Да-да! Это я! Кто это? — он отвернулся к доске и к своему стыду понял, что поджилки трясутся.       — Это Вас из Детского Дома беспокоят, — на том конце стало тихо и словно кто-то собирался с мыслями, — Господин Ким. Мы просим прощения, но...       И в глазах потемнело…       Ужас ледяными щупальцами охватил сердце и сжал его до величины горошины. На глазах появилась слеза, а в мыслях нарисовался образ маленькой девочки, что так глубоко смотрела в его душу.       — Что случилось? — едва слышно прошептал и сам боялся услышать ответ.       — Господин Ким... Соннá... Вы её знаете? Ким Соннá, — от этого имени мурашки побежали по спине и кажется, что ноги подкосились.       — Что с ней? — на выдохе спросил он и с ужасом подумал о самом страшном.       О чем страшном? Он не мог в точности описать страх, что с ней могло произойти… Что?? Страшные мысли пересекались, как стрелы на поле боя, и любая из них могла быть вестником чего-то плохого.       — Господин Ким, Соннá в больнице. Мы не могли сбить температуру. Она вся горела… Она... Она дышать не могла…       — В какой больнице? — почти прокричал он в трубку и, хватая пиджак, совсем уже не глядя на детей, что переживали вместе с ним, он рванул из аудитории и как сумашедший бежал к выходу, не думая одеть пальто.       Страх за девочку подстегал его и он, шаря по карманам, нашёл ключи от своей машины и бежал на парковку, не видя перед собой ничего, кроме её распахнутых глаз.       Где-то на переферии маячил вопрос — почему ребёнок находится в низкобюджетной клинике, когда можно было её определить в лучшую городскую больницу?       Не помня себя от страха, он бежал в приёмную и на рецепшене не мог точно сформулировать свой вопрос. Слова путались и прыгали, как на батуте, он без конца глотал слюну и дышал громко и рвано.       Кто-то рядом предложил ему стакан воды и он выпил, не почувствовав, что там была огромная доза валерьянки.       Выхватив из рук персонала белый халат и почти не слушая слова медсестры, улавливая лишь своё гулкое сердцебиение, едва натянув на себя бахилы, он бежал по коридору, выискивая нужную палату.       Открыв искомую дверь, он рванул её, огромными перепуганными глазами перескакивал с койки на койку, ловя испуганные взгляды маленьких детей, возле которых возились медсёстры.       На одной из них, у самой стены, лежал комочек, полностью накрытый и не шевелился и лишь чёрная макушка зияла чёрным пятном на белой наволочке.       Он с ужасом, на негнущихся ногах подходил и боялся посмотреть туда, под одеяло, боялся, как никогда!       Рука потянулась к краю одеяла и он, стянув его, увидел красное личико девочки, что дышала очень тяжело и спала. На её лице он заметил следы подсохших слёз и сердце ухнуло куда-то в пятки.       — Девочка моя… — на выдохе прошептал и тронул её лоб.       Она была горячая. От прикосновения Соннá простонала и тяжело и натужно вздохнула.       Не приоткрывая глаз, она прохныкала и, отвернув голову в сторону, снова уснула, неспокойно двигая пальчиками. Он протянул свою большую ладонь к ней и сжал маленькую руку своей. Девочка инстинктивно ухватила его за пальцы и крепко, насколько ей позволяла болезнь, сжала в руках и прижала к себе, сворачиваясь на подушке. На её личике сразу отобразилось умиротворённое выражение и это просто сразило взрослого человека наповал.       Мужчина скуксился и сам того не ожидая заплакал. Девочка снова вздохнула глубоко и он почувствовал, как по его тыльной стороне ладони, что была прижата к маленькому телу, словно волна прошлась. Он отчётливо услышал хрипы в её лёгких и перевёл взгляд сначала на тумбочку, где стояли дешёвые лекарства от кашля и болеутоляющий сироп и перевёл взгляд на медсестёр, которые так и продолжали хлопотать возле других детей.       — Простите, — тихо обратился к одной из них и услышал недовольство в голосе женщины.       — Что? — словно одолжение сделав, к нему обратилась немолодая медсестра и цыкнула, совсем не скрывая своего недовольства.       — У этой девочки был врач? Что он сказал? Какое лечение ей назначено? — стал засыпать её вопросами и ожидал ответа. Но видимо зря.       Женщина отвернулась, бросив такое безразличное:       — Откуда я знаю? — и снова продолжила свою работу.       Сокджин посмотрел на малышку и осторожно вытянул свою руку, опасаясь, чтобы она не проснулась. Потом встал, поправил халат и пошёл на выход. Уже закрывая дверь, он услышал, как та женщина негромко проговорила.       — Она же детдомовская…       Слова, как молния его поразили. Он медленно повернулся к ней и долго смотрел ей в глаза, но та видимо была из тех, кто уже перестал реагировать на больных детей.       Джин шёл по коридору, готовясь к войне. Брови сведены на переносице, губы плотно сжаты в одну полосу, желваки на скулах не могли уняться, а кулаки так и чесались кому-то морду набить.       Первый кабинет, который попался на пути гласил рамкой, что именно там находится заведующий отделения.       Без стука и вежливости он открыл дверь и ему на глаза попалась картина.       За столом сидел мужчина средних лет и сложив руки в замочек на столе снисходительно смотрел на женщину, которая сидела перед ним и молчала.       — ......полис не покрывает лечение, госпожа, простите...       Первые и последние слова, которые он услышал, перед тем, как тот быстро встал из-за стола и поднимая голову выдал ему.       — Я занят, в чём дело?       Женщина повернулась и Сокджин узнал в ней няню. Она без слов бросилась ему в объятия и снова заплакала.       — Господин Ким… Вы приехали… Она так плакала. Она так… Что же будет… — её слова утонули в слезах, а Джин прижал её к себе, как свою знакомую.       И только врач отвернулся и смотрел в окно, изредка переводя взгляд на свои руки, будто бы выжидая, когда эта эпопея закончится.       — Где документы ребёнка? — строго спросил он и волком глянул на человека, который когда-то клялся клятвой Гиппократа.       Тот, часто моргая, посмотрел на незнакомца, который, подобно шторму влетел в кабинет и передал ему историю ребёнка.       — И что Вы хотите? — с высокомерием спросил врач и посмотрел на женщину.       — Я уже ничего! Теперь Вы будете иметь дело с моим адвокатом!        Глаза за линзами очков тут же приобрели совсем другое выражение. Он несколько раз открывал рот и закрывал его, не находя слова, часто моргал и сорвался со своего насиженного места, обегая стол, хватая за руку женщину.       — Госпожа Пак… Госпожа Пак. Ну зачем же так сразу? — лебезил он, пока они бежали по коридору к нужной палате, — Ну мы же можем и договориться, госпожа Пак... Господин! Ну зачем же так все усложнять? — уже переходил на более высокие ноты и его голос перекликался с топотом ног, выстукивая свой ритм.       — Я всё сказал! — как отрезал Джин и подошёл до койки девочки.       Его вид тут же изменился, смягчился, когда он снова увидел маленькую, как куколку, девочку и сам корил себя за тот случай, когда она выбежала к нему под дождь, в одной маечке. Джин просто свернул её, как в кокон, заворачивая и, прижав к себе, понёс её на выход.       — Что Вы себе позволяете? — только и кричал вдогонку им недоврач, когда они втроём бежали по коридору, — Я это так не оставлю! Я вызову полицию! — слова подействовали как пуля.       Сокджин резко остановился, остановился и тот, будто на дуэли, глядя в глаза оппоненту.       — Я вызову полицию… — уже намного тише сказал и с надеждой посмотрел на своих подчинённых.       Те, как один, разом отвернулись и в коридоре наступила гнетущая тишина.       — Зовите! Зовите полицию! — вмешалась госпожа Пак и смело вышла вперёд, закрывая собой мужчину с девочкой на руках, — Я являюсь представителем детского дома и я им скажу, что Вы не приложили никакого усилия, чтобы помочь ей, только потому, что она детдомовская.       — Уже нет! — вставил своё слово Ким, — У неё есть опекун, — женщина посмотрела на Джина и улыбнулась.       Не теряя времени они выбежали на улицу и уже через несколько минут такси их везло в городскую больницу.       Пока тихая музыка играла из динамиков, Джин окунулся в недавнее время, когда маленькая девочка привела его в свою скромную комнату и взахлёб рассказывала ему о своих кошках, о том, какая Омма умная мама и какой её малыш балованный, но оттого не менее милый и смешной.       Вспоминал, как она показывала ему свои рисунки и на одном он увидел их троих. Почему-то ему так показалось, может быть просто так ему хотелось? Он тогда спросил — кто это? На что Соннá долго смотрела на рисунок, а потом выдала такое, отчего он долго не мог прийти в себя.       — Это моя мама. Просто она забыла, что есть я…       У Джина сердце тогда кульбит в груди сделало.       — Как забыла?       — Так… — пожала тоненькими плечиками она и печально так улыбнулась, — Она ведь взрослая. А взрослые часто забывают всё и только работают. Почти всегда. А на нас у них и времени нет. И потом они забывают. Совсем…       Так она рассуждала и перебирала карандаши на своём столе, пока Джин сидел на маленьком стульчике, едва умостившись на нём и колени мешали безбожно и он просто переместился на пол.       Они тогда бы и говорили долго, если бы его не позвали на чай и они потом пили вкусный напиток и игрались с маленьким котёнком, который без устали бегал за верёвочкой, а Джин все слушал и слушал её смех. А она щебетала и щебетала, пока из сил не выбилась, уснув на его руках.       И относил он её в кровать, как хрупкий хрусталь. И долго ещё смотрел на длинные ресницы и пухлые щёчки, пока дома его тогда жена ждала…       Яркоосвещённый коридор кажется все силы из него вымотал. Куда не поверни голову, везде этот яркий свет. Глаза закроешь и веки пропускают ядовитые тона насквозь. Вверх посмотришь и встречаешься с бесконечными лампами дневного света, вниз посмотришь и те же самые лампы отражаются в идеально белой плитке на полах.       Во рту кажется кошки нагадили от вкуса выкуренных сигарет, а ногти на руках уже были сгрызаны по самую кожу. Нервная система была на порядок расшатана и сколько миллионов нервных клеток он потерял, только гадать приходится.       Вкус кофе плотно въелся в пищевод, а одежда смешалась с запахом антисептика и медикаментов. И не важно, что уже никакой порошок не справится с этим запахом.       Спина уже колом стояла и расслабиться не получалось никак. Несколько раз он вставал прохаживался по коридору и снова садился на уже своё место и все ждал, когда откроется та страшная дверь, из которой выходят люди в белых халатах.       — Может быть Вы домой пойдёте? — тихий голос над ним раздался и Джин посмотрел на красивые глаза девушки, — Вы уже здесь долго сидите. Вам бы отдохнуть. С Вашей девочкой будет всё хорошо, — он видел, как глаза над белой маской улыбаются.       — Спасибо, я ещё подожду, — тихо ответил и в этот момент дверь открылась и оттуда, наконец-то, вышел высокий и удивительно красивый мужчина.       Глядя прямо в глаза, он направлялся именно к нему и Сокджин встал, игнорируя боль в спине.       — Здравствуйте, я доктор Чха Ыну, — красивым голосом он представился и снял маску, которая до этого времени была лишь на его подбородке.       Джин сглотнул слюну, готовясь к чему-то страшному и стоял, как школьник перед учителем.       — Да не волнуйтесь Вы так, на Вас лица нет, — сразу пошутил врач, глядя, в каком напряжени стоит взрослый человек, — Всё хорошо... Не буду тянуть, все хорошо... — и только сейчас Джин понял, что он не дышал все это время, — Правда...       — Что?..       — Воспаление лёгких так просто не проходит. Ей нужны будут витамины и хороший уход. Но Вы не волнуйтесь, зона поражения настолько мала, но и это нельзя игнорировать, — он замолчал и просто смотрел перед собой.       А Сокджин смотрел на доктора, моложе себя, лет на десять точно, наверное. Красивое лицо, даже можно сказать, что модельное. Точёный нос, идеальной формы губы, коротко стриженые чёрные волосы и яркие глаза. А ещё круги под этими глазами и уставший вид.       — А Вы для неё кем приходитесь?       Он внимательно посмотрел на мужчину и их глаза встретились. Джин не отвёл взгляд и улыбнулся, представив эту маленькую девочку, что собой осветила его жизнь, внеся новые краски, будто-бы добавляя чего-то своего в холст его жизни, что так наверное не достаёт для полного счастья.       — Хочу удочерить её, — негромко сказал и самому страшно стало.       Врач сам себе кивнул головой и даже приподнял брови в удивлении.         — Похвально, — потом снова посмотрел на него и сам предложил,  — Хотите к ней? Правда она спит, мы провели ряд мероприятий и могу дать Вам гарантию, что уже через несколько часов ей станет намного лучше.       — Хочу, очень хочу, — тихо ответил Джин и они встали вместе так синхронно, словно репетировали до этого.       Вместе пошли по длинному коридору и один пропустил другого возле нужной палаты.       — Не бойтесь, — Джин посмотрел ему в глаза и наверное понял о чём ему сказал врач.       Благодарно кивнул головой и зашёл в палату с зашторенными, от дневного света, тёмными вертикальными жалюзи.             Она лежала на маленькой койке, предназначенной для детей её возраста. Чёрные волосы раскиданы по подушке, щёчки уже не такие пунцовые, как несколько часов назад. Он сразу положил руку на лоб и облегчённо выдохнул, когда понял, что температура упала. Взял стул, что стоял рядом и сел, не сводя глаз с неё.       Что бы он ей сказал, если бы она сейчас не спала? Он не знал. Совсем.       Поэтому просто молчал и позволил своему пустому сознанию властвовать над собой. Он просто устал.       За сегодняшний день прошло слишком много событий и сил не осталось. И происходит наверное то, что должно произойти.       Нервная система требовала разрядки, как тело этого просит и он, взрослый мужчина, заплакал, как маленький.        Он, оперевшись локтями на колени, опустил голову и просто позволил душе выплеснуть всю ту боль, что сидела в нём.       В один момент он так захотел быть простой зубочисткой, чтобы иметь диапазон подобно тонкой палочке и иметь только одну функцию и служить тем, чтобы чистить зубы от остатков пищи и только. Потом чтобы сломали тебя, после использования и тебе не больно, совсем...       Горькая, усмешка появилась на его лице и он поспешил укорить себя за слабость, благо, что малышка спала и не видела его таким.       — Я знала, что ты придёшь...— тихий голосок раздался в тишине и он замер в одном положении, пока вытирал лицо от слёз, — Я верила…       Только он не верил, что она проснётся так скоро и посмотрит на него так, как она умеет.       — Ты, плачешь, — она не спрашивала, — Я никому не скажу...       Она снова закрыла глаза и глубоко вдохнула.       — Мне снился сон... — тихо, словно комарик она говорила, а он просто молчал и слушал её, — Мне снилась мама. Она очень красивая. Она такая, как я её рисовала… Ты помнишь? — она повернула голову и посмотрела на мужчину, — Мои рисунки.. Ты помнишь?       — Помню, конечно, я помню...       — Расскажи мне сказку, — Соннá опустила глаза на его руки и он понял без слов, протянул руку и взял в ладонь её руку, — Расскажи, а я потом посплю, ладно? — так просто она выдвигала свои условия, от которых он не мог отказаться, даже если бы и хотел.       Такая чистая и детская непосредственность просто сражала наповал. Девочка смотрела на него выжидательно, все хлопала густыми ресницами и попутно изучала его лицо, медленно переходя на одежду, рассматривая его светлую рубашку и подвёрнутые манжеты на рукавах, огаляющие сильные и надёжные руки.       — Ты красивый, — выдала то, что было на уме и улыбнулась.       А он смотрел на неё, как на маленькое божество. Большие глаза, маленький, как кнопочка, носик и реснички веером. Большое одеяло спрятало её, кутая в тёплом коконе и только рука лежала поверх одеяла, с катетером в вене.        Сокджин не долго собирался, в мыслях благодаря себя, что никогда не чурался читать сказки, а порой и скрывал от родителей, что именно этим и занимался часто, перед сном, представляя себя каким-нибудь шейхом или бедным крестьянином, влюбившийся в красавицу принцессу.       Глубоко вздохнув, он начал рассказывать историю тихим голосом, отмечая, как Сонна вся подобралась и превратилась в слух. ««.... Давным-давно, в одном королевстве, родилась красивая девочка. Это была маленькая принцесса. И её родители, король с королевой, любили её и души в ней не чаяли.       — А как её звали? — шёпотом спросила девочка.       — Её звали Сора…       — Какое красивое имя, — отозвалась она и снова притихла.        — Она росла, — продолжил мужчина,  — И каждый день дарила им свою любовь и радость.  Король и королева берегли её от зла и она не знала ни горя ни бед. Со временем Сора превратилась в прекрасную девушку и за ней увивались полчища женихов из разных стран.       Сокджин услышал, как она вдохнула в восхищение и снова затихла, слушая дальше.         — Она была любима всеми и однажды она повстречала прекрасного принца. Они полюбили друг друга с первого взгляда и их любовь только росла с каждым днём.       Огромные глаза ребёнка засверкали, как звёздочки, стоило только услышать романтические нотки.        — Она вышла замуж за этого принца и у них родилась дочь. Такая же красивая, как и её мама. Целую неделю народ праздновал рождение маленькой девочки.       Выражение лица Сонны менялось с каждой секундой и Джин умилялся ею, представляя, как он каждый вечер читает ей сказки, пока она не заснёт.       — И стал поговаривать народ, что в лесах их королевства появилась странная женщина, — почти на шёпот перешёл он, слегка наклоняясь к ней, замечая, как Сонна распахнула глаза и в них отчётливо можно было увидеть назревающий страх.       — И что было потом?.. — с дрожью в голосе спросила малышка, вся сжавшись под одеялом и Джин почувствовал, как её ладошки сжали его пальцы.       — Эта страшная ведьма ненавидела всё красивое. Она ненавидела любовь, она уничтожала красоту в любом её виде и радовалась, когда её чары действуют. Она посылала на самых красивых свои проклятия и их красота исчезала на глазах.        — И что она потом сделала?.. — уже не скрывая своего страха спросила девочка, часто моргая, ресницами.        — И настал тот день, когда ведьма увидела самую красивую женщину и её маленькую дочь. Она захотела уничтожить Сору и её маленькую девочку. Она не могла видеть, как мать любит своё дитя и наслала на них проклятие, но оно не сработало правильно.       — А что случилось?.. — пропищала девочка.       Джин опустил глаза на их руки, что крепко были соеденены и сам, словно ребёнок проникся этой сказкой, что сам себе поверил. Непрошенные слёзы появились на глазах и он поспешил их смахнуть.        — И всё, что получилось, это то, что мама и дочь забыли друг друга.       Сонна приподнялась над подушкой и во все глаза смотрела на растроенного мужчину и закрыла ладошками лицо.        — А потом? — уже не сдерживала она своих слёз и со страхом ожидала продолжение страшной истории.       — И вот теперь они живут отдельно друг от друга и совсем не помнят, что их когда-то связывало.       — Как это? — Сонна развернулась на кровати и села коленками на постель.       Сокджин сразу укрыл её спинку одеялом и поправил чёлочку. Неосознанно отмечая, про себя, что состояние девочки меняется на глазах и она уже совсем не напоминает ту куколку, которую вёз в больницу, молясь всем Богам.       — А папа? А принц? Неужели он не мог убить эту ведьму? — почти прокричала она, злясь по-настоящему.       — Принц уничтожил ведьму… — его губы отчего-то затряслись и он просто опустил голову, боясь продолжить сказку, — Только заклятие не ушло. Он не смог разрушить её чары.       — Почему... Почему? Почему??? — заплакала девочка и закрыла лицо, плача навзрыд, — Пожалуйста… Пожалуйста. Ну неужели нельзя ничего было сделать??? — по её щекам текли слёзы отчаяния и она так поверила в эту историю, — Это страшная сказка! Мне страшно! Я не хочу…        — Но есть одно средство, — мозг лихорадочно придумывал продолжение истории и шаркал глазами по стенам, словно где-то там есть ответ,   — Существует одно слово, которое может разрушить эти чары и они вспомнят друг друга и могут быть снова вместе...       Желание супруги стать мамой крутилось в его голове и он нашёл выход, вовремя.       — А какое это слово? — шморгая маленьким носиком спросила Сонна и распахнутыми глазами, полными надежды, посмотрела на мужчину.       — Это слово «Мама»... — шёпотом сказал, боясь сглазить наверное.       — Мама??? — захлопала глазищами малышка и слёзы начали высыхать.       — Да.. Просто мама… — он кивнул головой и ему казалось, что в этом ребёнке он видит и черты любимой женщины, — Но это слово нужно произносить так, чтобы сердце его прочувствовало и тогда чары разрушатся.       — А девочка? Девочка помнит свою маму??? — наклонившись вперёд она придвинулась ближе и отчего-то зашептала.       — Нет... Не помнит... Заклятие подействовало на них обеих..       — А как же тогда быть???       Соннá смотрела на мужчину и не понимала, что нужно сказать, что нужно сделать, чтобы получилось расколдовать принцессу и её маленькую дочь.       — Нужно просто позвать маму. Она услышит это слово и они вспомнят друг друга… — он смотрел на малышку и будто-бы бы ждал её вердикта, настолько он волновался.       — И всё??? — розовый ротик раскрылся и она сложила ручки на груди.       — И все,— ответил Джин.       — А девочка помнит своего папу??? — он отрицательно покачал головой и почувствовал, что краснеет и ладони потеют.       — Нет??? — удивлению девочки не было предела, — Как же так? — она смотрела по сторонам и видимо ответ искала.       — Но она вспомнит, как только главное слово будет сказано, — идёт на помощь Сокджин и улыбается.       Огромные глаза смотрели на мужчину и в них зарождалось пламя. Пламя надежды, что ещё не всё потеряно. Где-то глубоко внутри она представляет себя на месте этой заколдованной принцессы и обещает себе, что она об этом подумает завтра, обязательно.       А сейчас Соннá словно сдувается. Сказка ещё не закончена, всё ещё впереди, она верит и надеется, что всё-таки девочка и мама её воссоединятся и они будут счастливы, по-настоящему.       — Тебе нужно поспать, — он смотрел, как она маленьким кулачком трёт глаза и сладко зевает.       — Мг… — мычит она устало и укладывается на подушку, не сводя глаз с самого красивого дяденьки, — А ты полежишь со мной, пока я не усну? — тихо спросила девочка и так посмотрела на него, что он не смог отказать ей.       Он кивнул и лёг на самый край маленькой кроватки, не зная точно, куда ему деть свои длинные ноги.       Через несколько минут она уже засыпала, положив голову на его плечо. Сокджин наклонился и понюхал такой неповторимый детский запах и улыбнулся. Потом посмотрел на часы и распахнул глаза, повернувшись сразу к окну.       Как стемнело, он даже не заметил. Выбравшись из детских рук, он поправил одеяло и подушку, потрогал лоб, кивая самому себе и взяв пиджак, тихо вышел из палаты, напоследок оглянувшись на ребёнка, что уже крепко спал.       А дома читал записку, оставленную на столе.              «Ужин в духовке»       Три слова, словно три кинжала, воткнутые в плоть. Опустевшая квартира в одночасье стала холодной и такой чужой. И все его мысли только об одном. Где найти то заклинание, чтобы чары развеялись по ветру?..