Оставь для меня своё сердце

                               Хосок смотрел на свою заправленную постель и переводил дыхание, громко шмыгая носом и с выдохом стирая пот со лба тыльной стороной ладони.       Да уж, не думал он, что это обыденное дело может на столько времени затянуться и он снова наклоняется и поправляет заломы на огромном покрывале. Потом туго сглатывает слюну и так и остаётся в таком положении, низко наклоненным и с тяжестью тела на руках и одной ноге.       — Как хорошо, — сам себе шепчет, когда чувствует, что нога почти висит в воздухе и нет на неё напряжения.       Он полностью расслабляется и позволяет эйфории пройтись по телу приятной волной и непроизвольные мурашки бегут толпой вдоль спины, принося удовольствие. И в последний момент он трясёт головой от расслабления и даже ловит себя на мысли, что так смог бы и уснуть.        — Не спать, не спать, не спать, — даёт себе команду и разгибается держась за спину и одной рукой за грядушку кровати.       Потом наклоняется за палочкой, что стояла поодаль и шикая сам себе под нос, неспеша отправляется в ванную комнату.       — Па? Ну я же просил тебя! Я сам сделаю! Что ты как маленький? — он слышит голос сына, что бурчал недовольно, и на лице мужчины появляется улыбка, выталкивая изо рта пену от зубной пасты.       — Я и шам могу! — кричит он и плюёт в раковину огромный и пушистый комок.       — Сам могу, — слышится оттуда и снова дверь в спальню сына закрывается.        Он чистил зубы и смотрел на своё отражение, а словно мимо него, куда-то вглубь себя, где мысли его будто застряли на одном месте и кружились в бесконечном водовороте.        По приезде домой он ещё долгое время сидел на кухне, глядя в пустоту, которая поселилась в его квартире. А ведь он так хотел сюда вернуться, отпустить страх, что своими клещами держал его так долго. Вернуться туда, где смог бы оголить душу, не прячась в душевой, не беспокоиться, что в самый неловкий момент войдёт оранжевое солнышко и увидит его разбитым и жалким.        Хотел остаться наедине с собой и почувствовать запах своего дома. И по дороге домой он рассматривал те же самые строения, те же самые улицы и деревья. И ничего не изменилось, всё как и прежде было на своих местах. Только в душе его что-то поменялось, она наверное просто стала пустой, как будто оттуда высосали всю радость и душевный полёт.        И первое, что он сделал тогда, это поставил чайник на плиту и долго смотрел, как он кипит, пуская пар по потолку, а потом заварил себе кофе и вдыхал его запах, наслаждаясь ароматами, но, как ни странно, при этом почему-то не получая должного удовольствия.        И казалось ему, что его так долго не было здесь. Словно ему придётся заново привыкать к своему жилью. Заново изучать углы и расположение мебели, заново учиться слушать свой дом.        Он чувствовал на себе тяжёлый взгляд сына, что блуждал по квартире призраком. Чонгук часто останавливался на пороге, глядя как папа крутит пачку сигарет на подоконнике, держа её под углом и толкая большим пальцем, пока та волчком вращалась и надписи на ней смывались в неровные пятна. А глаза смотрели куда-то в никуда.        Хосок вернулся домой, а кажется ему, что на чужом пороге забылся. Словно на каком-то непонятном вокзале в пустом зале ожидания. Он вернулся к самому себе, в свой холод, куда сам себя и заточил. Пытался не ругать себя и не стыдить, но у него плохо получалось.       И на другое утро так же кофе заваривал и душа от одиночества рвалась на части. И так ему больно, что столкнувшись в этом одиноком мире, они, словно кораблики, разошлись по разным сторонам. И в самый раз плюнуть на всё и побежать туда, куда ноги сами хотят идти и узнать всё из первых уст, а потом в них же и утонуть, вгрызаясь до боли и не позволяя им разомкнуться. И так и стоять у порога, предаваясь чувствам, не стесняясь посторонних глаз.       Новая зубная щётка резво ходит по зубам и дёснам и, улетев в свои мысли, Хосок не замечает, как рот наполняется кровью. Он сплёвывает и смотрит, как белая пена смешалась с красным и медленными сгустками стекает в сток. Он в который раз осматривает себя в зеркало и проводит рукой по гладкой после бритья щеке.        Звонок телефона взрывается в тишине, пока он сидел абсолютно одетый в своём кресле и гладил ладонями по приятной ткани брюк, ощущая их холод и в который раз осматривал свою спальню, словно привыкая к ней, к своей холостяцкой берлоге и поднял трубку.        — Такси ждёт Вас внизу. Вам нужна помощь? — отчеканили на том конце провода и он замешкался с ответом, слушая лёгкий шум на заднем фоне, — Алло, Вы ещё там?       — Да-да, я... Мне не нужна помочь, я сам спущусь. Благодарю.        — Хорошо. Приятной поездки, — на том конце бросили трубку и он, словно собираясь на подмостки своего театра, попытался улыбнуться.       Вместо этого на его лице появилась какая-то разбитая маска, отдалённо лишь напоминающая улыбку. Кожа в том месте кажется запекла от перенапряжения. Он встал, попытался отдёрнуть штанину вниз, что плотно облегала слой гипса. Взяв свою трость, которую уже успел возненавидеть, он снова окунулся в телефон, чтобы посмотреть, когда у него первое занятие в кабинете реабилитолога. Избавиться от этой ненавистной вещи для него стало приоритетом и он поставил напоминание с будильником.        Водитель такси сидел на своём месте и немного ёрзал, чтобы посмотреть на пассажира, который отчего-то замер на заднем сидении, как вкопанный и смотрел на огромное здание университета. Рука его тянулась включить радио, но несколько раз он возвращал руку, так и не дотронувшись до переключателя. Потом смотрел в зеркало заднего вида и всё ждал.        — Я прошу прощения, — он снова кинул взгляд назад и громко кашлянул, — Мы приехали, — водитель повысил голос, но почему-то это не сработало.       Он несколько раз вскинул бровями, нетерпеливо выдохнул и потянув ручку открыл свою дверь со вздохом обходя машину. Осматриваясь, он обошёл сзади и открыл дверь, сразу почувствовав укол совести. Светлая трость лежала поперёк коленей и водитель сбавив обороты, кашлянув в кулак. Как же он не заметил?        — Я прошу прощения, мы уже, как бы, приехали, — сказал пассажиру и отступил в сторону, давая возможность ему выйти.       Как-то нелепо подал ему руку и помог выйти, сам же наклонил голову, дабы скрыть покрасневшие щёки.        Сколько раз он переступал порог этого заведения и всегда это было так просто и обыденно, он жил в этом здании, знал каждый поворот и трещинки на дверях аудиторий. И вот сейчас неподдельный страх овладел им и он чувствовал себя, словно перед дверью стоматолога.       Нога, натруженная весом, стала ныть и он чувствовал неприятный дискомфорт. И всё-таки таки не отступил от своей мысли, вернуться в родные пенаты, только лишь для того, чтобы вдохнуть запах стен и услышать голоса, такие уже родные.        Говорят, что стены лечат, правда? Его лечат именно эти. Они его наполняют изнутри и придают свои силы, давая стимул для жизни. А больничный? Ему ещё валяться с ним дома и валяться, пока не превратится в увальня, который потом не сможет двигаться нормально. А тут и походить можно и поговорить. Это ведь его второй дом, говорит сам себе и сам стесняется своих мыслей, шёпотом поправляя себя, что наверное первый.        — Твою душу ты мать, — бурчит под нос, глядя на огромное количество ступеней перед собой и честно недоумевает, не припоминая, их действительно столько?       Перспектива добраться туда за несколько секунд разбивается, как гранёный стакан, на мелкие кусочки и он теперь уже сомневается в своей затее.       Вот что значит, оказывается, когда ты здоров, как бык, и тебе море по колено и ты не замечаешь таких мелочей, как здоровые ноги, пока не коснётся.       Он оглядывается и замечает в стороне пандус, который прежде и не был в его внимании и бредёт туда, медленно переставляя ногу, опираясь на трость и с трудом перенося тяжесть на здоровую ногу. И в этот момент он улыбается сам себе, горько правда улыбается, когда вспоминает толстого панду По, что взбирался по ступенькам, чтобы попасть в Нефритовый дворец и принять участие в соревнованиях.       Столько сил потрачено, а он до сих пор не прошёл и пятой части своего пути. Хосок смотрит в небо, прося помощи и сам не понимает, когда его с двух сторон обхватывают сильные руки, скрещивая предплечья под ним в форме креста и поднимают легко, словно он и не весит ничего!       Чья-то рука отбирает его трость и он не успевает понять скорости происходящего, когда видит по сторонам двух своих учеников со светящими, как новогодние лампочки лицами и сзади девчонка, что кому-то звонит по телефону, светясь от радости. И такая эйфория охватила его, что вместе с улыбкой на его глазах появляются слёзы!       — Ребята, — вместо ответа он получает счастливые улыбки пацанов, что несут его, будто тростиночку и он просто обнимает их за мощные плечи, полностью полагаясь на их молодую силу.       Большие двери главного входа открываются в самый нужный момент и оттуда, как гора, выходит ректор, улыбаясь, как мальчишка! Глаза огромного мужика скрылись в щёлочки, а улыбка придала такого мальчишества, затмевая собой серебро на висках.        — Доставили!!! — хором отчеканили мальчишки, спуская учителя на землю, пока он мялся неловко, боясь отпустить сильные плечи ребят, а девочка протянула ему трость, и просто улыбалась, за яркой улыбкой пряча хрустальные слёзы радости.       Из дверей повалил народ и Хосок только и мог стоять и смотреть на эту массу народа, что всё выходила и выходила и в один момент он через шум услышал громкий смех Намджуна, который схватил в охапку своего коллегу и обнял своими медвежьими лапами, приподнимая над землёй.        — Мы так соскучились! — гудел своим басом, пока вокруг началась феерия.       Ему хлопали, словно он только что окончил своё выступление и принимал овации публики!       Скупые слёзы сами лезли на глаза, пока он тыльной стороной руки прятал губы, что так некрасиво растянулись от эмоций на его лице, но сердце в диссонанс трепетало и пело от радости. Он глазами прыгал от одного до другого и не мог свободно вдохнуть воздуха, от собственных переживаний и таких приятных моментов.        — Ну что, по маленькой? — ректор приподнял одну бровь и заиграл ею, головой кивая куда-то вбок.        — Чё? — честно не понял Хосок и слегка наклонился вперёд, хлопая вéками.       — Чё-чё, ничё! — парировал Намджун и отмахнулся от него как от надоедливой мухи.       Без объяснений он развернулся и открыл сейф для документов. Да только документы там были немного, как бы это сказать, в другом обличии.       — О-оо-ого, — потянул Сокджин, глядя через плечо ректору и смешно приоткрыл рот в неподдельном удивлении,— Это шо? — с возгласом и именно со звуком «Шо», простонав чайкой над волной.        — Шо-шо, не видно? — сразу парировал тот, перебирая пальцами по целой батарее бутылок с алкоголем, что занимали всё пространство учительского сейфа.       Тут же, на верхней полочке, что была не настолько свободной и высокой, лежали несколько коробок конфет разного «калибра» и блюдце с ножом и пачкой чая сверху.       Рядом стояла кружка с чайными ложками. Посреди всего этого убранства жёлтым пятном лежал большой лимон и словно лампочка освещал собой маленькое пространство.       Остановив свой выбор на пузатой бутылке Stock-84 и прихватил три пластиковых стаканчика он развернулся и, поставив их на низком столике, сразу вернулся в маленькое хранилище за лимоном и ножом.       Мужчины молча смотрели, как ловко, словно профессионал, ректор нарезал лимон, раскидывая по стаканам и лихо, как заправский бармен открутил крышку ловким касанием ладони, проезжая ею по золотистому металлу.        Золотисто-медового цвета бренди водопадом влетало в дно стаканов, взрываясь брызгами и источая ароматы дубовых бочек и сладкого винограда. Он с улыбкой слушал, как в тугой и такой ощущаемой тишине раздались звуки плямканья и сглатывания слюны, предвкушая удовольствие.        — Я уже и забыл, — тихо отозвался Хосок и отчего-то покраснел, как мальчишка.        — Напомним, — легко парировал ему Намджун и протянул стаканчик с золотистым алкоголем, — Ну, за возвращение, — он поднял тост и ему тихо вторили, тихонько стукаясь пластиковыми тарами.       В тишине они выпили и приятно так потянули в себя не только вкус но и ароматы. Звуки удовлетворения продолжили шлейф и Хосок почувствовал, как запекло во рту, а потом эта огненная сладость медленно переползла в желудок и растеклась теплом по животу.        — Оно, да? — коротко и ясно спросил старший и получил ответ киванием головы, — И я о том же.        Потом он достал коробку конфет и открыл крышку, являя мужчинам сладости. Глаза загорелись у всех троих и они, играя пальцами, будто порхая над ними, выбирали для себя сладкую закуску. Покидав конфеты в рот они уже потирая ладони, смотрели, как вторая порция льётся по стаканчикам и, уже осмелев, они потянули руки и каждый взял свою посуду. Молча выпили и синхронно потянулись к конфетам, громко плямкая и получая приятное удовольствие вместе с послевкусием. Потом как-то синхронно откинулись на спинки стульев и расслабились.       — Ох, — выдал первым Хосок и с закрытыми глазами услышал, как хмыкнул Джин, выдыхая приятные алкогольные пары.       И настала какая-то тишина и это почувствовали все трое и Намджун посмотрел прямо на Хосока. А тот, будто бы почувствовал на себе его взгляд и открыл глаза и прямо встретил его.       — Ну?       — Что?       — Ты знаешь что. Ко мне приходили из полиции, — он замолчал и занял выжидательную позицию, сложив огромные руки на не менее огромной груди, — И расспрашивали меня где-то полчаса, вероятнее всего подозревая!       — А в чем? Подозревать-то в чём? — Хосок захлопал ресницами, в недоумении глядя на Кима.       — Кто покушался на моего подопечного, конечно! Не в том же, что я на днях разбил сервиз и меня жена чуть меня не кастрировала!       Из-за спины послышался крик раненой чайки и тут же стих, когда Ким зыркнул на Япончика.       — Я думал... Я не знаю, — Хосок пожал плечами и отрицательно качая головой смотрел в глаза ректора, — Я голову ломал, но так и не дошёл до финала. Не знаю.       Намджун сам был словно слепым котёнком, который не мог видеть причину такого покушения на своего друга. Ведь он друг. Он устало потёр шею и уже, совсем не улыбаясь, взялся за бутылку и разлил новую порцию. Уже без какого-то энтузиазма они взяли стаканчики и глядя на дно, медленно выпили, уже не закусывая, а каждый думал о своём. Улыбки и эйфория куда-то расстаяли и в кабинете повисла неприятная тишина.        — Я слышал голос, — тишину нарушил Хосок и чувствовал на себе две пары глаз, — Но прежде я никогда не сталкивался с ним, это я могу сказать с уверенностью.        — Почему так решил? — Намджун наклонился вперёд и пытливо посмотрел на коллегу, — Ну не спроста же на тебя напали и вон... оставили печать на память, — он глазами указал на остатки гематомы, что ещё кое-где была видна, проявлявшая себя бледно-жёлтыми пятнами.        — Он говорил шёпотом, очень тихо, и последнее, — он стушевался и наклонил голову.        — Что? Ну? — в голосе были требовательные ноты и он даже невольно вздрогнул.       — Он сказал, — руки как-то начали не находить себе места и он смял в ладони стаканчик и тот с треском разломался, оставляя на руке бледно-розовые капли, — Он сказал — «Передай сыну привет», — выдохнул, будто тяжесть носил на груди всё это время.        — «Передай сыну привет»? — продублировал Сокджин и посмотрел в глаза сначала Намджуну а потом и самому Хосоку, — Что это значит?        — Я не знаю. Честно, не знаю. Я думал и...        — Так, стоп! — Намджун поднял руку и замер, думая о чём-то, копаясь у себя в памяти, — Так-так-так... А кто-нибудь помнит ту историю? Ну, когда твой подрался во дворе. С кем он там дрался? Как его, — он щёлкал пальцами и закрыл глаза, пытаясь вспомнить, — Высокий такой парень, тот, что тебе по морде врезал!        — Тоже мне аргумент! — насупился Сокджин, припоминая, как ему залетело по лицу так нехило и дома жена лечила его, бойца подбитого, — И он мне не врезал! Я просто неудачно влез между ними!       — Ага, но по роже получил! — заржал Намджун в самый неподходящий момент и сразу смягчился, когда увидел недовольный взгляд Япончика,  — Да ладно, будет тебе злится-то, лучше вспомни, как его звали!       Сокджин захлопал ресницами, пытаясь припомнить, а ректор вставил реплику и как показалось, весьма некстати.       — Они, вроде, подрались из-за какого-то мальчишки, если я правильно припоминаю, — он смотрел на них сощуренными глазами и не оставлял попыток вспомнить его имя.       — Ага, из-за Тэхёна, это мой ученик. Светленький такой, глаза огромные такие, — объяснял Хосок глядя на ректора.        — А чего из-за него-то? Чё не поделили? Пацана что-ли? Ладно бы из-за девчонки, а тут пацан, — теперь уже сам главный смотрел вопросительно на Хосока и переводил взгляд с одного на другого.       — Да... Там такая ситуация... Там... Там...       — Ну? Ну? Ну-у-у-у? Чего было там-там-там??? — терпение рвалось у обоих и они глаза не спускали с покрасневшего Англичанина.       — Та вроде как... Мой сын... И Тэхён... У них как-бы чувства...— едва смог выдавить из себя Хосок и исподлобья посмотрел на мужчин и мысленно прося прощения у Чонгука.        — Чё? Какие чувства? Какие??? Пламенные, блядь, что-ли??? Какие ещё, нахуй, чувства? — Намджун повысил голос и встал на ноги, не в силах высидеть на одном месте.        — Ну откуда я знаю? — Хосок неожиданно сам повысил голос на старшего и сразу перешёл на более тихий тон, — Не знаю я. Мы с сыном только едва коснулись этой темы в больнице и больше никогда…       — Твою ж ты мать, — выдохнул Намджун и схватился за голову, проверяя, на месте ли мозги, — И давно это у них?       — Да почём же я знаю? — отозвался тот, уже жалея, что рассказал такую тайну.       Ректор стоял посреди кабинета, как огромная чёрная дыра, всасывая в себя всё пространство. Жевал свои губы и часто моргал.       — А ты чё, как призрака увидел? — обратился Намджун теперь к Сокджину, что стоял, как полотно, бледный.        — Да... тут дело такое, — пробурчал тот, низко голову опуская.        — Так... Что у тебя? — ректор вскинул голову, выпячивая челюсть вперёд, ставя руки в боки, готовясь к новому удару.        — Так вышло, что оказывается... Тэхён и я, — он замялся и покраснел, как помидор.       — Так, стоп-стоп-стоп!!! — он поднял руки вверх, тормозя процесс, который, как локомотив набирал скорость, — Только не говори мне, что у тебя что-то этим малым! Это...— казалось, что слов он больше не находил и вскипал как чайник на плите,  — Это наказуемо и ты знаешь, что я не потерплю такое безобразие в моих стенах!        — Что??? Ты с ума сошёл??? О чем ты думал только??? Тэхён… Тэхён...— Джин возмущался от неправильно понятой мысли Кима, — Он мой племянник!!! Он сын моего брата, старшего! — выпалил всё одним выстрелом, сражая наповал.        — Чё? Твою ж ты мать, — Намджун стукнул себя в лоб и попятился назад, нащупывая стул.       Его весь вид вопил о том, что он с трудом впитывает новую для себя информацию.        — Блядь! Если сейчас кто-то из вас сморозит ещё что-то такое, я вас поубиваю! — он смотрел на своих подчинённых и ждал новую волну.       После минутной тишины Сокджин сглотнул слюну и выдохнул. Намджун повернулся к нему и уже махнув рукой на него, зажмурился и выдал. — Давай, пуляй, шо там у тебя? — готовясь к чему-то неизбежному.        — Так вышло, — начал Джин и на скулах Намджуна заиграли желваки. Он поднял взгляд в потолок, прося у неба силы выдержать новый удар, — У Тэхёна мать в больнице и там кажется всё слишком серьёзно, — почти прошептал Джин и как-то виновато добавил, — Из-за своих проблем я так и не попал туда.       В кабинете стало настолько тихо, что казалось, вот-вот что-то случится непредвиденное. Два Кима переглянулись и посмотрели на бледного, как полотно Хосока, у которого, казалось, ком в горле стал.       — Так! Ёбтвоюжтыматьнихай!! Вы, блядь, сговорились, что ли?? Что случилось? Э-э-эй! — теперь уже он тряс за плечо Хосока, а тот только смотрел в одну точку и не моргал и бледнел с каждой секундой, — Сука, знал я, что будет сегодня хуйня какая-то! — распаливался главный не на шутку, совсем не извиняясь за поток бранных слов и выражений, что сыпались из него, словно из рога изобилия, — Ну не зря, сука, мой кот насрал сегодня посреди прихожей и я прям туда вступил! — кулаки его, словно молоты, были сжаты в огромные булыжники, которыми он мог с лёгкостью стол проломить одним ударом,  — Прям в говно, блядь, вступил! И по полу, сука, его размазал!!! Вонючее, сука, кошачье говно!!! — уже орал во всё горло Ким и из его глаз молнии стреляли, — А потом мне пришлось его убирать!!! Это вонючее говно! И полы мыть!!! Пока этот, сука, котик, — словно пулями он плевался, пока почти по буквам выговаривал вид и семейство своего домашнего питомца, — Смотрел на меня и лапой рожу мыл!!! Пока я, Человек, самый главный элемент в этой пищевой цепи, на карачках стоял и мыл после него эти грёбанные полы!!! — с его глаз сыпались уже не только искры но и лава лилась густыми потоками, — И если ты! — он пальцем указывает на оторопевшего Хосока, наклоняя голову набок, — И если ты будешь молчать и дальше, то я за себя не ручаюсь, и клянусь Богом, если ты не заговоришь, блядь, сию же секунду, то я тебе сам, нахуй, и твою вторую ногу сломаю!!! — скалился на Хосока Намджун и стоял посреди кабинета, готовый взорваться!       Его тяжёлое дыхание разрывало огромную грудную клетку и от каждого вдоха плечи вздымались, слова меха́ в наковальне. И только глянув на своих перепуганных коллег, он понял, что сейчас действительно перегнул палку. Уже через секунду он сел на стул, давая возможность всем остыть и самому себе в первую очередь.        — Так, ладно, я спокоен! Я спокоен! Говори! — руки в замок сложил и сверлил глазами Англичанина, в нетерпении жуя собственные губы.       — Мы хотели попробовать быть вместе, — начал почти шёпотом тот, пряча здоровую ногу под стул, наблюдая за главным, — И перед тем, как меня... того... этого... Я был у неё... — он не мог скрыть пунцовых щёк, что горели, как у пацана.       Заикался и уже не мог себя остановить. Ему нужно было это сказать.        — Я был у неё и мы... Мы кажется поняли друг друга... Она, Джису, она мне очень нравится. И она была не против, совсем не против. А потом я туда попал... — он смотрел на друзей и до него как-будто только доходит, — И я не понимал, почему она не приходила, а я ждал. А оказывается... Она... — горечь и стыд наполнили его изнутри за свою необоснованную обиду.       Такая тяжёлая тишина заволокла собой кабинет и кажется, что было слышно, как ветер гуляет по крыше.        — А вы не могли мне сказать? Не могли? — теперь он уже зло смотрел на мужчин и они моргали, не понимая его агрессию, — И ты молчал? — он перевёл взгляд на Сокджина, который стоял, как изваяние и прижимал к себе стакан.        — Но ведь я не знал, что у тебя с ней что-то есть! — распахивая огромные глаза возмущался тот, открывая рот, готовясь к тираде.       — Не знал он! Эх ты, старый хрыч!!! — высказал свои претензии Джину и руками поискал свою трость.         — Чё это я старый??? Сам ты старый! — попытался обидеться Сокджин, но почувствовал руку на своём плече.        — А ну-ка рты закрыли, салаги! — прорычал старший и молча достал из сейфа стакан для Хосока и опять налил всем по полной, — Надо подумать что нам делать, — он раздал стаканы и они снова молча выпили.        Хосок пытался встать, но алкоголь в голове медленно, но верно, наносил свой удар по ослабленному организму и он почувствовал невероятную слабость, будто он действительно мальчишка и выпил свой первый алкоголь. После нескольких неудачных попыток он-таки нашёл трость и, кряхтя, поднялся с места и, сильно хромая, направился к двери.        — Далеко собрался, атлет? — с усмешкой глянул на него Намджун и продолжил,  — Ты не кипятись, как чайник. Тут думать надо, они же не совсем взрослые люди, но и напугать ребят тоже не в моих планах.        — А что ты предлагаешь? — с надеждой спросил Джин, заглядывая ему в лицо, замечая, как у того глаза загорелись.        — До Джихан! — неожиданно крикнул и щёлкнул пальцами Ким, вскидывая бровями, — До Джихан! — снова повторил и многозначительно посмотрел на Хосока.        — Та ну... Не-е... Нет-нет-нет, — скривился Хосок, отбрасывая напрочь эту теорию, — Он же вроде нормальный парень. И у меня никогда не было с ним конфликтов!        — У тебя нет, а у сына твоего с ним — да! — сам себе кивнул и снова сощурился, рисуя в голове план действий, — Я с этим сам разберусь. А вы двое, — и он ткнул в них пальцами,  — Не лезьте! Узна́ю — сам ноги вам переломаю! — хмыкнул на прощание и покинул кабинет.        Мужчины смотрели на закрытую дверь некоторое время, а потом и друг на друга.        — И что это было? — тихо спросил Джин у Хосока и улыбнулся, — У него есть кот? — спросил таким голосом, словно речь шла вовсе не о милом существе с мягкой шёрсткой, а о каком-то птеродактиле с мезозойской эры.        — Ну походу да, говно убирал, полы мыл, значит есть кот, — пробурчал под нос Чон, глядя в одну точку, пытаясь сфокусироваться на закрытой двери, — И он насрал посреди прихожей...       Джин громко хрюкнул, пытаясь сдержать смех, потом всё-таки не стерпел и прыснул в кулак, заваливаясь на стул, смеясь во весь голос. А Хосок смотрел на друга, как тот корчится и улыбнулся, хотя на душе кошки скребли.       — Я пойду наверное, — тихо сказал и смех потихоньку стал звучать слишком навязчиво и как-то неуместно.       Сокджин посмотрел на коллегу и просто подошёл к нему, крепко сжимая плечо.       — Тебя, проводить?       — Нет, я сам, — и в этот момент прозвучал звонок, оповещая о конце пары и начале перемены.       — Только осторожно. Там толпа.       — А я вдоль стены, — ответил Хосок и улыбнулся так натянуто, что Джину снова стало неловко.       — Ты извини, я правда не знал, что у вас... — тихо пробурчал он, глядя, как медленно идёт к двери Чон, больно наступая на ногу и опираясь на трость всем весом.                   Он медленно брёл по коридору, словно хотел спрятаться ото всех и в первую очередь от своей совести, что стояла и вопила о своей боли во всё горло и заткнуть её не получалось. На возгласы учеников только скромно улыбался и опускал голову, потупляя взор, вводя тем самым своих учеников в ступор, чувствуя себя при этом действительно мерзко.        Видя его подавленный вид, они старались лишний раз не трогать его, не задавать лишних вопросов и так по-детски переглядывались, спрашивая о такой смене настроения.       И только одна пара глаз смотрела в спину учителя, когда по собственному позвоночнику пробегал мороз, поднимая все до последнего волоска и чувствуя, как невидимое кольцо вокруг него очень и очень медленно сжимается. И никогда не признается ни кому-то ни себе, что боится, очень сильно боится...                                     ***                   Огромное белое здание высилось перед ним, словно он есть маленький персонаж, совсем случайно попавший в виртуальный мир, к которому он оказался совсем неподготовленным.        В животе адреналин устроил бурю, заворачивая вихры из несчастных комков нервов, что грозились вырваться через верхние пути. Тошнота подходила к горлу и Тэён зажимал ладонью рот, совсем не обращая внимания на озябшие руки. Огромные деревья, стоящие вдоль дорожек парковой зоны походили на стражей, заботливо охраняя свой замок от нашествия чужеземцев.        Невысокие ёлочки стояли в самой середине парка, словно девочки-подростки, наряженные цветодиодными лентами и готовились к Новому году, что совсем скоро должен наступить. Наверное…        Да только праздничное настроение и не думало стучаться в его двери, позабыв о нём совсем. Именно таким себя он чувствовал. Забытым. Будто бы он здесь чужой.        Масштабы его пугали и внушали страх, замораживая кровь в жилах. Холодный воздух самого начала зимы добавлял дрожи в его тело и он чувствовал, как его спину сводит холод, надёжно прикреплённый страхом.        В солнечном сплетении образовался комок и не хотел сдвинуться ни в одну из сторон. Мимо него проходили люди и персонал, занятые своими делами, как те послушные муравьи, что точно по инструкции следуют и ни в коем случае не сбиваются с графика работы. И только он шёл среди них, так похож на отшельника. Внутри себя он вроде и спешил и в то же время боялся попасть туда.        На него бросали незаинтересованные взгляды и спешили поскорее убежать с промозглого холода, чтобы укрыться в тёплых стенах огромного строения.        Мужчина остановился возле указателей и долго всматривался в слова и проговаривал губами прочитанное.        — Кардиология, — прошептал себе и кинул взгляд в ту сторону, куда указывала стрелка направления.       В горле вмиг пересохло, словно он вдохнул жар пустыни и так сильно захотелось пить, что он стал оглядываться в поисках магазина или какого-нибудь киоска.        Выпавший снег лежал на ещё зелёных лужайках и так тоскливо таял под нулевой температурой. Слякоть придавала бóльшую сырость и от этого становилось ещё холоднее.       Под подошвами хлюпал растаявший снег, брызгами вылетая из-под обуви и грязными кляксами шлёпался по обе стороны.        Сумашедший страх, увидеть всё воочию, встретиться со своим прошлым и посмотреть ему в глаза, наводил на него ужас и назревал, точно нарыв на самом видном месте. А смысла убегать он не видел или скорее всего просто боялся посмотреть правде в глаза, но отступать не решался. Хватит. Он всю свою жизнь прятался, оправдания искал и обвинял всех и каждого. Наверное настал и его черёд платить по счетам.        Ноги окаменели от волнения и он остановился посреди дорожки, словно лишившись жизненных сил. Руки сами полезли в карман и пальцы нащупали небольшой прямоугольник. Мужчина заморгал быстро и, нахмурившись, вытащил из порватой мешковины кармана пачку сигарет, что через дырку упала на самое дно холодной куртки.       Он некоторое время смотрел на неё, как на непонятную вещь и только потом вспомнил, что сидя возле дома Джису, так и положил её в карман машинально, напрочь забывая о ней.       Мысленно поблагодарив добряка за сигареты, он открыл пачку и увидел в самом углу зажигалку. Тэён поднял голову наверх, улыбаясь и вытащил сигарету, сразу прикуривая её и вдыхая первый горячий дым, надеясь согреться хотя бы в нём.        Он так и стоял на одном месте, ощущая, как обувь начинает промокать и ноги стали замерзать. Первый шаг ему дался как-то тяжело, словно на плечах он нёс неподъёмный груз и почувствовал боль в суставах.        И в этот момент кто-то в спину его толкает, будто подгоняя его и сигарета вылетает со рта, падая в самую жижу и с шипением гаснет.        — Простите, ради Бога, простите, — забубнел низкий голос за его спиной и перед ним вырос худенький мальчик в яркой малиновой шапке, глядя на него огромными глазами.       Мальчик нагнулся и поднял пачку сигарет, что от толчка их столкновения просто выпала из рук взрослого человека.        — Я задумался, простите, — продолжал он извиняться, таким мелодичным голосом, пока рука Тэёна сама лезла к лицу, отчего-то прячась за большой ладонью.       Козырёк его кепки, надвинутый на самые глаза, скрывал взгляд, но не нарушал при этом обзор.       И в сердце взрыв произошёл.       Дыхание замерло, словно лёгкие дышать разучились, а кровь бег свой привычный прекратила.       Тэён смотрел на своего сына, которого видел впервые в жизни.       Он словно смотрел в зеркало, как когда-то в юности. Смотрел и хотел впитать его в себя, без остатка. Он видел свои глаза, свою улыбку и даже голос его был похож. Зеркало то-же самое, да только отражение в нём явно поменялось. Да только не в его пользу.        Он заворожённо смотрел на своего мальчика и всё его тело тряслось то-ли от холода, то-ли от нервов.        Всего лишь несколько секунд, пока тот маячил перед ним, так же извинялся и кланялся, ругая свою невнимательность, он его рассматривал, и как заколдованый смотрел ему вслед, запоминая его всего.       Его походку, такую зажатую, словно он был связан пу́тами внутри, его тонкие плечи, что прятались за слишком большой курткой и он был так сильно похож на персонажа из детских книжек, которые он, оказывается, ещё помнил. Его огромный рюкзак, что висел на хрупкой спине и кажется перевешивал его, и эти тонкие кисти, которые так крепко держали лямки рюкзака.        И земля из-под ног уходила, словно кто-то тянул скользкий асфальт. И первый вдох, такой колючий и холодный, ворвался в его прокуренные лёгкие, просто напомная ему, что он ещё живой.        А жизнь, и правда, и дальше кипела вокруг него. И дальше он стоял посреди огромного больничного парка и вокруг него также ходили люди в больничных одеждах и волонтёры возили перед собой коляски с укутанными больными, о чём-то беседуя и громко смеясь. И снег падал так медленно, лишь немного кружась в воздухе, чтобы коснувшись земли, сразу растаять.        И только Тэён смотрел на сына заворожено, пока у самого кепка натянута была по самые глаза, пряча слёзы.       — Сын… — хриплый голос вырвался из гортани и следом полукрик-полустон, когда худенькая фигурка неудачно свернула на повороте и так смешно шлёпнулась на газон и в ноги захотелось броситься какому-то медбрату, что помог его мальчишке подняться, — Сынок… — горячая слеза скатилась по щеке, обжигая сухую кожу.       ...И Тэхён зачем-то остановился и замер на одном месте, не понимая, почему так вдруг в груди запекло, словно кто-то жара ему туда подбросил. Секунду так стоял и захотелось повернуться, будто там что-то тянет его обратно. Вокруг себя обернулся и долго так всматривался в пустое место, где был тот странный человек, от которого веяло чем-то, будто бы они знакомы.                                     ***              Панель на секунду осветила собой закрытое пространство автомобиля, пока чёрные глаза пристально всматривались в зеркало заднего вида.       Свет потух и темнота поглотила всё. Только мимо проезжавшие машины освещали салон белоснежного Мерседеса, пробегая бинарным кодом по кожаным седениям и салону и исчезали такими же полосами на парковке.       Чёрные волосы падали на лицо, красиво обрамляя кожу, что в свете торпеды казалась фарфоровой. Свет снова зажёгся и на лобовом стекле засветились крупные снежинки, в своём медленном танце ложась на все поверхности. Световой день прошёл так быстро и фонари ночного освещения трудились во всю мощь, освещая собой большую парковку.       Мимо его Мерса пробежали два огромных, как борцы, медбрата, что-то весело обсуждая и в этот момент Чонгук почувствовал необъяснимое чувство пустоты.       Будто бы в нём ветры бушуют и ударяются о стены его сознания, уносясь прочь, завывая где-то вдали. Такое дикое чувство одиночества, когда так нужно прижаться к кому-то родному и вбирать в себя чужую энергию, греясь душой о чужое тепло.       В сумерках вечера он выхватил фигуру, ковыляющую по дороге и отчего-то немного хромающую.       Чонгук наклонился над рулём, всматриваясь вдаль, прищуривая глаза и в груди пронеслась горячая волна.                   Спустив рюкзак на лавочку, под самым фонарём, Тэхён нагнулся и посмотрел на свои мокрые брюки на коленях.       Самая ненавистная погода.       Рукой он пытался струси́ть остатки мокрого снега, да только походу тот уже успел впитаться в грубую ткань. Низ джинсов и без того был мокрым, и даже падать ему не нужно, чтобы он промок, как дворовой пёсик. Огромное мокрое пятно сзади на штанах противно липло к коже и ему казалось, что одна из половинок уже отморожена. Да уж... Умеет Тэхён насмешить, как никто другой. Видел он, как улыбался ему высокий медбрат, помогая подняться с огромной лужи, в которую он хлюпнулся, как подбитый локомотивчик, не удержавшись на скользком повороте и падая в сторону, под грузом рюкзака.       Отрусить его хотел, да неудобно стало, таращился тот на него, как ненормальный. А Тэхён только головой кивал и кривился от боли, теперь точно синяк будет.       А Чонгук всё смотрел и смотрел, как он отрушивал одежду, поворачивая голову в одну сторону, а потом и в другую. Потом снял свою смешную шапку и несколько раз струси́л с неё влагу, рукой поправляя светлую копну. Под освещением фонарая его волосы казались какими-то нереальными. По светлым прядям гулял бледный фиолетовый свет от лампы и снег, падая на его голову, добавлял какой-то таинственности, словно на него сыпется и не снег вовсе, а какая-то звёздная пыль.       От такой картины воображение брюнета разыгралось не на шутку и всё, чего ему хотелось, это чтобы вечер продолжался и никуда спешить не нужно и только смотреть, как на его голову падает снег, оставляя там свои крупные снежинки, таящие так быстро, что Чон не успевал им налюбоваться.       Но наваждение проходит с секундной скоростью, когда малиновая шапка прячет эту красоту под толстую пряжу и хрупкие плечи принимают на себя груз рюкзака. И в этот момент он понимает, что глядя на этого несуразного паренька, он не дышит. И как только выдержал?       Чонгук несколько раз проморгивается, отгоняя это наваждение и снова облокачивается на спинку сидения, чувствуя какую-то усталость. Он совсем не заметил, как тонкий свитер прилип к его груди, не заметил, как вспотел и продолжал грызть свои губы, пока сердце томилось и выло от необъяснимой тоски.                                     ***                   Тэхён бережно поправлял подушку. Смотрел на закрытые веки и медленно глазами переходил по таким дорогим сердцу чертам.       Впалые скулы мамы облеплены кожей, как-будто пластилином. Кожа кажется не живой, восковой.       Чёрные волосы лежали, аккуратно заплетённые в толстую косу, казавшиеся париком. Рука легла на лицо и он почувствовал теплоту её кожи. Ресницы задрожали, но глаза так и не открылись. Нежная и печальная улыбка появилась на его лице.       — Мама… — едва слышно произнесли высохшие губы и слёзы оросили их первой солью.       Страх, что сидел в его сердце немного притих, боясь подать свой голос и ждал своего жуткого часа.       Тот, самый первый страх, прошёл, когда тебе говорят самую страшную правду, не прикрытую ничем, не завулированую какими-то оправданиями. После него остаётся только тяжесть неизбежного, но только так устроен человек, что он привыкает. Привыкает к мысли, что рано или поздно придётся прощаться. Рано или поздно придётся жить по-новому. Учиться не вскрикивать ночами и молиться, чтобы сон, в котором вы все ещё вместе, не заканчивался. И в момент пробуждения хвататься за самые его остатки, будто за соломинку, сильно жмурясь и пальчиками держаться за фантомную руку, что так и тает с каждой секундой и всё, что ты ощущаешь, это собственные пальцы, скрюченные от боли, и высохшие пу́чки и обломанные ногти, которые так и царапают себя, пытаясь уйти от боли душевной, принимая боль физическую, понимая, что ты уже проснулся...       И ему очень страшно..       Страшно настолько, что каждый раз, тащя себя из последних сил по коридору, он боится увидеть печальные взгляды людей, которые опускают головы, пряча взоры, и он боится зайти в палату, не дай Бог, узрев там пустую койку. И каждый раз он пугается, протягивая руку к маминому лицу, боясь столкнуться с холодом остывающей кожи.       И прислушивается.       И это действительно страшно. И каждый её вдох проживаешь вместе с ней, моля небо.       Ещё, ну пожалуйста, ещё...       И с каждым разом он глубоко выдыхает воздух, что застыл там, где-то внутри, замирая огромным пузырём.       Чего он боится?       Именно того момента боится, когда это всё-таки случится? Или же её такое существование его пугает так сильно, когда с каждым днём невыносимо смотреть, как гаснет его звёздочка…       Тэхён устало смотрит в окно и прислушивается к звукам, идущих оттуда и только неотрывно смотрит на своё отражение, застывшее и растёкшееся от тройного стеклопакета.       Ветер колышет кроны деревьев и в свете фонарей, освещающих большое пространство, он смотрит, как снег кружит в хаотичном танце. Где-то слышно шум фанеры, что отскакивает от арматуры, наверное потеряв свои крепежи.       Он снова переводит взгляд на дерево. Ветер усиливается и теперь уже ветви болезненно скрипят, грозясь и вовсе переломаться пополам и обвалиться грузом неподъёмным на стоящий недалеко припаркованный серый автомобиль.       Новый поток ветра принёс огромную тучу и спрятал за своим хмурым одеялом Луну, что успела самым краешком показаться на быстро темнеющем небосводе.       Несколько листьев, что каким-то чудом держались за свою жизнь, изнемогая из последних сил, были яростно сорваны ветром и прибиты к земле тяжёлым снегом, быстро переходящим в крупные капли дождя.       Так эпически...       Тэхён сравнивал себя с этими листьями, что так жестоко были прибиты к земле, своими тяготами.                                     ***                   Высокие ботинки мерно отбивают ритм по кафельном полу. Шаги уверенные и даже целеустремлённые. В больших окнах мелькает его облик, плывущий в каждом из окон, размытый от дождя. Проходящие мимо, люди лишь изредка бросают на него взгляд, пока его чёрные глаза смотрят в одну точку, точно перед собой.       Рука с татуировками ложится на дверную ручку и дверь поддаётся, распахиваясь под сильным натиском. Неяркий свет помещения сразу меняет его внешний вид на более суровый.       Глаза кажутся темнее, чем прежде, а кожа, под тусклым светом кажется оливковой, с карамельными вкраплениями.       — Я занят, — тихий голос раздаётся в тишине помещения, пока глаза свыкаются с навязчивой темнотой.       Дверь закрылась и от стола поднялась голова брюнета. Мужчина повернул голову в сторону посетителя и умные глаза, сквозь линзы очков, некоторое время рассматривали на вид упёртого и наверное, амбициозного парня, который всем своим видом показывал, что не собирается уходить без разговора.       — Я слушаю, — сказал брюнет, откладывая ручку на стол и закрывая историю болезни пациента, выпрямляя при этом спину, — Чем могу помочь? — спросил устало, вставая со своего места и разворачиваясь корпусом к незнакомцу.       Тишина на несколько долгих секунд почти оглушила обоих.       — Или Вы пришли просто помолчать? — с выдохом спросил доктор и сложил руки в карманы белого халата, — Если это все, то я попрошу Вас покинуть кабинет, — он просто показал ему на двери за его спиной и на несколько шагов приблизился, только сейчас рассматривая высокого брюнета, волком глядящего на доктора.       Разница в их росте была значительная, но то, что посетитель был несколько ниже чем сам Доктор Ким, не делали того меньше.        — Ким Тэхён, — тихим голосом выдал младший и посмотрел прямо в глаза, заранее предупреждая, что отказа он не потерпит.       Ким вскинул брови, ухмыльнувшись и опустил глаза. В душе что-то ухнуло и оборвалось. Только тень печальной улыбки легла на его сосредоточенное лицо и он уже другими глазами посмотрел на парня. Более снисходительно.       Седжин глубоко вздохнул и сел на первый стул, на самом углу его стола. Потом медленно снял очки, протёр их краем халата и снова водрузил на прежнее место, часто моргая уставшими глазами, снова привыкая к линзам.       — Мы не даём информацию о наших пациентах, — он смотрел, как парень в секунду потемнел в лице и его брови, без того нахмуренные, кажется срослись на переносице, — К сожалению не даём, — добавил уже более тихо и указал глазами на стул напротив.       Молодой человек глазами сканировал врача, будто бы копаясь у него в мозгах. Потом с трудом перевёл взгляд и с какой-то усталостью прошёл и выдвинув стул, сел, наклоняясь вперёд.       — И всё-таки, — тихо проговорил парень чистым голосом с хрипотцой.       И так пронзительно смотрел на врача, что тому даже на время неловко стало.       — Я не могу пойти против врачебной этики, таковы законы, — он развёл руки в стороны, показывая ему свою беспомощность, — Но... С ним всё в порядке. Это я могу сказать с уверенностью, — он прямо смотрел в глаза ему и видел какой-то то-ли юношеский максимализм, то-ли дикую влюблённость.       Другого не дано.       И он даже поспорить бы с собой готов, что более склоняется ко второму варианту. Такой взгляд бывает только у тех, кто бесшабашно влюблён.        — К чёрту Вашу этику, доктор, — процедил тот, наклоняя голову вбок, продолжая сверлить врача глазами,  — Только скажите мне и я уйду, — его желваки играли на скулах и кулаки, то и дело, сжимались и разжимались.       — А если я останусь на своём? — попробовал он схитрить, хотя в душе уже ответил на все его вопросы и даже больше.       — И я останусь здесь, — тем же тоном парировал парень, складывая руки на широкой груди.       Он долго просто смотрел в глаза старшему, явно пытаясь вызвать на конфликт, но как ни странно, взгляд взрослого человека был очень добрым и открытым и в отличии от молодости и дерзости выглядел намного спокойнее и рассудительнее.       И вдруг как-то неожиданно парень сдулся, даже слишком неожиданно, как будто кто-то кольнул его иголкой изнутри. Он даже немного согнулся, бравада куда-то делась, испаряясь в воздухе и, как ему показалось самому, дышать стало больнее, словно воздух стал тяжелее.       — Кто он для Вас? — теперь уже Ким наклонился вперёд, складывая руки перед собой в замочек, — Кем он для Вас является? — вопрос молотом повис в воздухе и каждую секунду грозился упасть с грохотом, разбивая эго молодости.       Ответ, как ни странно, застыл где-то на самом корне языка и он не мог даже правильно сформулировать его.       Доктор Ким смотрел на мальчика, который ещё несколько минут назад строил из себя Супермена, кичя́сь силой и небывалой самовлюблённостью и только сейчас перед ним сидел мальчишка, лет так за двадцать, по сути ещё сам пацан.       Такой себе волк одиночка, пусть и способный разгрызть врагам глотки, пусть и сам бы остался с порваным нутром, но так рьяно пытавшегося защитить того, кто в сердце ему занозой запал.       — Как звать-то тебя, герой? — спросил Седжин, более-менее как-то по-отечески, добавляя лёгкую улыбку.       — Чонгук, — тихо ответил тот и встал, тяжёлой поступью направляясь к двери.       Говорить с ним он больше не хотел. Выпытывать и быть подопытной мышкой, на которую будут смотреть вот так, как это делал этот врач, он не позволит. И где-то на переферии вертится и кружится маленьким вихрем страх от такого взгляда.       Когда ждёшь агрессию, легко ответить на неё, но когда на агрессию отвечают ласково и вежливо — это правда, сбивает с толку. И он сам узнает всё. Выбьет, если нужно, кулаки-то на что? Ну или язык, так на всякий случай?       Взявшись за ручку двери он услышал тихий монотонный голос. Уставший, и как ему показалось очень добрый, чем-то на папин похож.       — Его мать больна. Очень серьёзно. Нужно новое сердце. Без этого она не вытянет. А деньги, — он замолчал, понимая, насколько это кощунственно звучит, — Такие деньги ма́ло у кого есть, — закончил врач и в кабинете повисла зловещая тишина.       Деньги.       Жизнь человека зависит от бездушных бумажек. Так было, есть и будет. Так всегда говорил его дед, так устроен мир. Всё вертится вокруг этого дерьма.       И голова как-то закружилась и Чонгук крепче ухватился за ручку двери, сжав пальцы ног, будто ищет в них силу.       Он медленно повернул голову и долго смотрел в глаза врачу, анализируя то, что только что услышал. Ужас медленно заползал в него, облепляя душу своим холодным и мерзким телом, плотно сдавливая все внутренности в один тугой клубок. В глазах темнело от страха и в горле пересыхало.       — И сколько? — он поднял на него свой потухающий взгляд,  — Времени сколько? — уточнил он.       — Неизвестно. Сколько сил хватит. Она пока здесь будет. Главный дал добро, а там только вопрос времени, — рубил правду-матку врач и взгляд не опускал.       — «Я понял», — мысленно подал ему свой ответ Чонгук, едва заметно кивнув головой и заглянул в глаза, пытаясь найти там хоть какую-то помощь.       Только Ким глаз не отвёл и стоически выдержал всю боль, что струилась в чёрных, как антрацит, глазах.       — Я для него никто, — тихо прошептал Чонгук, сглатывая слюну, — Только он для меня всё...             Он молча вышел из кабинета и так и остался стоять на одном месте, пока его не стали замечать люди и смотреть на него, как на диковину, не решаясь подойти.       Страшно...       Вдохнуть получилось не сразу. С первым вдохом пришло осознание того, что он боится. За него боится. И страшно признать себе, но он не хотел бы оказаться на его месте. Пусть это и было малодушно, но это ведь правда. Жестокая, ненавистная, голая, обезображенная, истекающая кровью, с застывшими потёками, но правда.       Словно в каком-то сне, будто под глубокий лёд провалившийся, он шёл, дороги не разбирая, под ноги лишь изредка глядя, сквозь наполовину прикрытые веки.       Тупая боль расходилась волнами по черепу и хотелось закрыть глаза и отпустить всё, как непонятный чужой сон. Мутная пелена зависла перед взором и он не понимал, откуда силы черпает этот пацан? Только об одном он думал, что как он может? Как может жить, существовать и ходить на учёбу. Он вспомнил, как сам ещё недавно боялся потерять отца, пусть и не прикипели они ещё, пусть сторонятся друг друга, как чужие люди, но ему было страшно. А ведь это и было не так критично. И да, он никогда не признается в этом ни себе, ни тем более отцу, что он плакал на кухне, как маленький, прося небо не забирать родного человека.       А тут совсем другая история. Совсем другая... Тут вопрос ребром. И озвучить его страшно, до коликов в конечностях.       В мыслях он шёл, ноги сами несли его в дебрях и лабиринтах коридоров, пока не наткнулся на дверь за который стоял полумрак.       Опустившись на первую холодную степеньку и он прислонил голову к стене, изо всех сил подавляя всхлип, что так и лез из него, как что-то чужеродное, что хотелось вытолкнуть из себя, да только, чтобы никто этого не видел.       Он зажал рот рукой и всё-таки не смог удержать его. Тяжёлый выдох, словно сумашедшая боль скопившаяся внутри, вырвалась из него и он поспешил закрыть рот рукой, а потом и глаза. И тяжёлый стон сразу последовал за этим.       И ненависть вдруг объявилась, как огромное знамя, чёрное, как и его душа, что под порывами пугливой правды рвётся на части, оголяя ту самую душу, показывая её истинный цвет.       И понимает весь ужас своей затеи, влюбить его в себя, чтобы потом наслаждаться чужой болью. Неужели ему этой боли мало и он хотел добавить ему ещё.       Да, он не знал!       Он так всегда делал и не чувствовал угрызений совести. Никогда не чувствовал. Ни любовь ни привязанность. И теперь ему кажется, что он сам оказался запутанным в своих же цепях и в своей же яме, которую копал для других.       Это он тот, кто будет молить за то́лику любви. Это он, кто будет гореть на костре собственного позора, оголяя душу перед собой, позволяя боли сдирать с себя кожу заживо.                                     ***                    Какая-то оглушительная тишина обрушилась на него и в ушах засвистело, перекрывая все остальные звуки.       Он снова посмотрел в окно, не замечая ничего, кроме себя, расплывшегося в отражении. Его сердце билось, то слишком быстро, то слишком медленно и он держался за голову, не в силах больше выдержать. Ладони вспотели, а мысли больше не могли выстроиться в какую-то свою цепочку. Что ему нужно ещё сделать, чтобы это всё закончилось?       И сам себе признаётся, что он бессилен перед правдой. И кругами медленно ходит по палате, только едва отталкиваясь от стены, чтобы, как мячик, отправиться в противоположную. И он устал чувствовать себя слабым и беспомощным. Он просто устал бороться и слабость в его теле чувствовалась, как никогда прежде. Руки и ноги были ватными, голова не держалась на своих плечах и он ощущал себя мыльным пузырём, который может лопнуть в любой момент.       Смотреть на эти стены не хотелось, воображению уже не получалось нарисовать другую картинку из его жизни, где есть только яркие цвета и радостные моменты.       Словно кто-то высосал из него всё счастье, оставив взамен лишь непроглядную ночь. Он сполз по стене и смотрел на свои дрожащие руки и чуствовал соль на губах. И непрерывный писк аппаратов.       Выдержать этого он больше не мог. Словно сорвавшись с места, отпущенный с цепи, он бросился из палаты и просто бежал!       Бежал, куда глаза глядят!       И беда его сидела на нём, подталкивая несчастного человечка к безрассудству. Сделать то, что ему так несвойственно. И он пока не понимал, чего хочет.       Глоток нужен.       Глоток свежего воздуха или сумасшествие, чтобы переключиться на что-то другое, пусть и на время, на самое короткое время.       И он совсем не осознавал, когда перед ним появилась дверь, толкнул её что есть силы и даже не понял, откуда раздался гул, отзываясь эхом от стен, распространяясь по лестничному пролёту.       Он прижался к холодной стене, лицом чувствуя холод, что кажется обжигал его разгорячённую кожу. Дыхание сбилось совсем и он громко и надрывно дышал, впитывая в себя своё же дыхание, что потоками вырывалось из него и отскакивало от стены.       Будто кусками глотал холодный воздух, пока по спине пот стекал. И помочь себе больше не может и закрытые глаза видят только пустую бесконечность.       Душа вздрогнула, как испуганная бабочка, крыльями взмахивая в воздухе, когда фибрами её он почувствовал на себе чужой взгляд. Дыхание вмиг замерло, спина напряглась и он почувствовал страх. Такой, когда душа уходит в пятки и снова взрывается, стремясь вверх.       Глаза медленно привыкали к темноте и он видел перед собой лишь стену серого цвета, как и его состояние — такое же серое.       Поворачиваясь медленно, перебирая пальцами по стене, чтобы не потерять с ней контакт, он поднял голову и глаза вырвали из темноты фигуру. Чёрную фигуру, что стояла, как изваяние и только глаза светились в этом тусклом освещении. И Тэхён сам не понял, как руки оторвались от стены и он сделал первый шаг, такой тяжёлый, будто-бы ноги бетоном налиты, словно пьяный шёл к нему, останавливаясь всего лишь в метре от него и глядя в глаза сверху вниз.       Чонгук смотрел на него, не моргая. Словно он наваждение, такой ненастоящий в этом тёмном месте. Такой нереальный.       Будто-бы он совсем случайно оступился со своего облака и упал на землю грешников. Слова застряли где-то глубоко и он просто смотрел на него, боясь лишний раз вдохнуть. И вместо той бравады осталась только одна нерешительность, что ломает его на части и склоняет перед ним, и сам поддаётся этой силе неведомой, всю свою решительность укладывая к его ногам.       Тэхён смотрел на него своими карамельными, помутневшими глазами и не мог вынырнуть из своего состояния забвения. Его лицо светилось от своих же слёз и они блестели во мраке, словно нити серебрянные, так магически разрывающие прекрасное лицо на несколько частей, делая его ранимым и более желанным.       И никогда Тэхён и подумать не мог, что сможет увидеть его именно таким… Чонгук смотрел на него, как на божество, которое спустилось на время, лишь им полюбоваться. Тэхён был невероятно красивым, и брюнет так и не решался сделать тот самый первый шаг.       Чонгук шумно выдохнул, будто бы он так долго сдерживал своё дыхание, боясь нарушить такой момент.             Кто из них сделал первый шаг, сказать трудно. Руки поднялись в воздухе и пальцы встретились на полпути друг к другу. И словно помутнение какое-то между ними произошло. Ток проходил по их рукам, пока они медленно сцепляли свои дрожащие пальцы, касаясь ладонями. Кисти горели, словно огнём объяты. И паника мешалась с безрассудством, подливая масла в огонь. Кожу на руках жгло, подобно кислоте, но оттого и сладко было, будто-бы в животе взрывалось что-то, внося новые ощущения в безжизненное сознание.       Тэхён тяжело выдохнул и прикрыл глаза, смаргивая слёзы, что собрались большой каплей на нижнем веке и позорно чувствовал, как разум покидает его. И он совсем не понял, когда не ощутил под собой пола и сильные руки подняли его легко, словно он и не весил ничего и спиной ощутил твёрдость стены.       И казалось ему, что в следующую секунду на атомы рассыпется, когда почувствовал на своей талии его руки, что так нежно и сильно прижимали его к себе.       — Малявка… — тихий шёпот у самых губ сразил наповал и он заглянул ему в глаза.       Они смотрели друг на друга, поедая глазами, вихрями врываясь в сознания друг друга.       Очи прикрыв, не в силах удержать биение сумасшедшего сердца, Тэхён, ощутив горячее дыхание на своих губах, прикрыл глаза, когда чужая ладонь легла на его лицо.       Тэхён руками тянулся к нему, пальчиками перебираясь выше и выше, пока не почувствовал мощный окат его плеча. И он испуганно выдохнул, когда горячие губы коснулись его подбородка. Он кожей ощущал, насколько его губы горячие, он вбирал его аромат, запах дорогого парфюма, смешанный с запахом сигарет.       А Чонгук не мог налюбоваться таким мальчиком, который едва дышал и смотрел сквозь него. И только сейчас он понимал свою ответственность перед ним, что любая оплошность с его стороны может стать последней каплей. И он видел, как тает мальчик под его руками, видел, как горят его щёчки, как рот открывается и горячий и мокрый язык проходит по сухим губам, орашая их своей влагой.       Раскат грома послужил для обоих триггером, когда их губы, соеденились в поцелуе и под эти раскаты Чонгук проник в его рот, слушая долгий стон, который врывался в его мозг, смазывая все шестерёнки, что заржавели кажется, не получая ласку. И он чувствовал, как жизнь проникает с его вкусом губ, как он все глубже и глубже проникает в его рот, кружа языком, возвращая к жизни не только себя но и его.       И как же пело его сердце, когда Чон ощущал, как тянется к нему мальчик, ближе примыкая к нему всем телом, пытаясь склеиться с ним воедино. Чонгук так явно чувствовал его, понимая, что это так нужно маленькому, и сам тонул в нём, сдаваясь под его чарами.             Они целовались так гóлодно и долго, потерявшись во времени совсем. Ток стрелял по их телам, вытаскивая наружу всё новые и новые ощущения. Губы опухали от губ, языки сладко слизывали сладость друг друга, и только тихие и протяжные стоны гуляли по пролёту, сопровождавшиеся тяжёлым дыханием.       Такие грешные и откровенные касания будоражили мозг Тэхёна, но он не хотел упускать ни одну то́лику того ощущения, что дарил ему Чонгук. И дышал через нос, впитывая в себя такое горячее, как раскалённый металл, удовольствие, смешанное с какой-то горечью, но от этого не менее сладостно ему было.       И Тэхён таял от этой нежности, что так щедро одаривал его Чонгук, не скупясь ни на прикосновения, ни на поцелуи. Движения внутри его рта доводили его до состояния масла, что так и тает в лучах солнца. Они отрывались всего-навсего на одну-две секунды, чтобы посмотреть в глаза друг другу, снова бросаясь в омут наслаждения, позволяя их вкусам переплестись. И слова не нужны им были, они словно силой набирались обоюдной.       Счастье взорвалось в голове Чонгука, когда он почувствовал руки его в своих волосах, что сильнее прижимали его, и поцелуй углубился и им было страшно разорвать эту сладкую пытку.       Тэхён чувствовал, как ноги теряют свою силу и всё-таки ему не было страшно, он знал, что Чонгук не позволит упасть ему и к своему огромному стыду он явно ощущал его возбуждение и как хорошо, что здесь так темно, он бы сгорел от стыда, если бы позволил увидеть себя в таком виде. И всё отдавался и отдавался в плен губ и уже сам прислушивался, безбожно краснея, что ему так нравятся эти грешные звуки поцелуев.       А Чонгук, словно мысли его читая, растягивал удовольствие, оттягивал его губы, с громким чмоком разрывая поцелуй и снова соединяя их губы, доводя Тэхёна до скулежа. Глаза не хотелось ему закрывать и Чонгук смотрел, поглощая в себя такую картину, когда расслабленный, до состояния мягкого пластилина, Тэхён стонал под его напором, протягивая губы, требуя новых и новых поцелуев. И Чонгук сдерживал себя, уже неведомо как, но только и смотрел, как его мальчик с громким чмоком оторвался от него, голову закидывая наверх и облизывая свои губы, собирая с них его нектар, громко дышал, прикрыв глаза приводя дыхание в норму.       Он словно дитя, что так жадно припадало к материнской груди, наконец-то насытился и просто отстранился от него, боясь в глаза посмотреть.       А Чонгук смотрел на него, как щёчки его раскраснелись и пусть и боялся отпустить его, но всё же убрал руки, оставляя на них его запах и наблюдал, как тот уходит, будто бы из последних сил ноги передвигая.       — Тэ… — прошептал ему Чонгук, сам испугавшись своего голоса и увидел, как тот руку поднял, прося тишины и покоя и смиренно замолчал.       И каждый шаг его, казался ему раскатом грома в голове, уже не обращая внимания на непогоду, что разбушевалась за стенами здания. Ему бы со своей справиться, а то что там, то совсем пустяки.       Дверь закрылась за ним и только сейчас он понял, что не дышал. Он позволил ему уйти, а себе приказал остаться. Так надо. Он чувствовал так. Так надо...       И только потом закурил сигарету, вдыхая горячий и горький дым, принимая его за чистый и хрустальный воздух. И надышаться у него не получалось, пока одну за другой втягивал раскалённый жар и совсем не чувствовал этой горечи. Лишь только сладость его губ на своих хранил и запечатал надолго в сознании.             Тэхён брёл коридорами обратно, как неприкаянный, улыбался зачем-то сам себе и смотрел сквозь пелену, что застелила собой всё перед ним.       И рухнул на свободную кровать рядом с мамой, засыпая крепким сном, беспробудным и совсем не видел, как мама едва улыбалась, глядя на сына, что сам на себя не был похож. И сердцу материнскому хорошо стало, словно сил каких-то влилось немеряно. И так и заснула рядышком, глаз не спуская с мальчика своего, краснея, пряча взгляд от распухших от поцелуев губ.                                     ***              Тихий разговор двух женщин, прерываемый глупым закадровым смехом разносился шорохом по квартире, напоминая стенам, что здесь всё ещё живут люди. Яркое освещение в дневной комнате, кажется уже глаза выедает, но встать и выключить свет не хватает сил. Скорее всего моральных.       Натянув на кисти рук толстые манжеты, женщина прижала их к лицу, чувствуя, как толстая пряжа, вместо тепла, только раздражает и без того чувствительную кожу.        Глаза смотрят перед собой и мозг не может воспринимать позитив, льющийся из экрана телевизора.       Она вся мыслями там, где сейчас он стоит в прихожей и собирается уйти. Просто уйти на работу, а ей кажется, что уйти из её жизни.       Рука сама лезет туда, где находится испуганная душа и зажимает ладонью декольте, удерживая её, чтобы выдержала, глупая, чтобы не умерла преждевременно, оставив её ни с чем.       Подбородок мелко дрожит и она чувствует, что не выдержит, что сорвётся и побежит, если нужно и босиком.       По снегу...       По стеклу...       Ладошка сама прижимает губы, не давая рваному голосу вырваться наружу, ведь всё равно не поймут её.       А ведь сама виновата...       Или они вдвоём всё таки..       Просто хотела внести в свою жизнь красок, попробовать, как это, когда другие руки трогают тебя, когда другое тело врывается и рушит неприкосновенность, вымазывая себя в измене и изо всех сил стараясь себя же и оправдать.       Розэ так давно живёт в роскоши и всех благáх. Так давно её не прильщает счёт на карте, так давно она хочет совсем другое.       Хочется ласки и сумасбродства. Хочется рыдать от счастья, да только вместо этого она ночами, прячась в тишине от собственных призраков, пальчиками порхает в трусиках, пытаясь вспомнить ту нотку, когда тело трепетало, как ненормальное, и образы менялись один за другим, но не получалось у неё.       Словно забыла она, как это бывает, когда только от одного прикосновения к клитору она сжималась в сладких судорогах, млея от оргазма.       Не получалось поймать ту эйфорию, когда соски набухают и бёдра сами взмывают вверх, ноги шире расставляя.       И как сочится смазка из лона, стекая вниз и даже в памяти не может воспроизвести те ощущения, когда чужой язык творил чудеса с ней, а она выгибалась в спине, хватая его за волосы и прижимая лицо меж своих ног, пока язык глубоко нырял и дарил... и дарил сладкий оргазм, что по всему телу разливался волнами и мурашками она покрывалась…       А сейчас только болезненный пик накрывал её лишь на несколько секунд и половые губы натирались от сухих пальцев и слюны, что так быстро высыхала на ней. И плакала полночи от бессилия и от стыда, что дóжила. Дóжила, что такая молодая и уже никому не нужная. И сладко было ей тогда, когда в чужие объятия падала, молясь не назвать его именем Его.       Да только сейчас вся сладость превратилась в горечь и никак не уходит, отравляя организм своими ядами.       Оступилась.       С кем не бывает?       Уличили.       Опять таки, с кем не бывает?       Но сейчас понимает, что не стоило оно того, что отвернулся от неё молодой любовник, только узнав, что муж поймал их на горячем. Так и сбежал, пятками сверкая, ища защиту в других объятиях, пока она в одиночестве пеклась на собственном кострище.       И проклинает она теперь свою слабость, свою несдержанность. Ну и что что молоденький? Подающий надежды интерн ворвался в её скучную жизнь подобно урагану, пока супруг лавры собирал, метаясь из одной страны в другую. Молодой и амбициозный, с глазами горящими, как угли. Выхватил тогда её из толпы такую хрупкую и нежную, такую маленькую и страстную, как сам грех… И недолго ему пришлось обхаживать её, Розэ почти сама бросилась к нему, тело богоподобное сразило её тогда и пальчиками по мощным мышцам водила, дышать забывая. А оно сильное, молодое и до ласки жадное, мощное такое, врывалось в её тихую гавань и бередило все клеточки, заставляя забыть всё.       И забывалась она в его руках сильных и таяла, в мыслях прощение просила и таяла, таяла, таяла… А потом смотреть на себя не могла в отражении зеркал, где вся правда наружу лезла, словно чудовище из огромного колодца в чаще лесной и сочилась со всех щелей, шепча об измене.       И, словно чертями подгоняемая, вскакивает с некогда мягкого дивана, на котором кажется, колючки поросли, не в силах больше выдержать такое тяжёлое одиночество и спешит туда, боясь услышать звук закрывающейся двери и останавливается, в который раз глядя на любимые черты.       И сказать не знает что...       Просто стои́т, как маленький воришка и смотрит на своё, воруя у самой себя, со страхом понимая, что доживают они последние дни свои совместные.       Молодой мужчина, далеко за тридцать, рукой подать и сорок, смотрит на своё отражение в зеркале со скудным светом, исходящим из настенных бра.       Зачёсанные волосы открывают красивый лоб, акцентируя внимание на утончённых чертах лица. Лёгкие лучики вокруг глаз и мешки под глазами говорят об усталости. Глаза пустые, без того блеска, что был кажется ещё совсем недавно. Красивые губы полностью высохли от бесконечно терзаемых самих собой и он просто прикрывает глаза, улетая куда-то далеко-далеко, очень далеко...              В мыслях мелькает далёкий образ, от которого становится тепло и неловко, теплеет в животе и бессовестный узелок завязывается сам собой, скручивая внутренности, только он сам впускает в себя это чувство, окунаясь, как в парное молоко. И нега такая приятная плывёт по его телу и чреслам, что становится ему хорошо и глаза прикрываются неожиданно и даже нападает какая-то сонливость. И он так легко воспроизводит в мыслях те ощущения, когда в чужих руках он засыпал и не боялся, что отпустят его эти огромные руки, обнимая удивительно нежно. Печальная улыбка ложится на лицо, чтобы очень быстро исчезнуть, но остаться там, в мыслях, согревая в холодной жизни.       — Может быть мы поужинаем вечером? — тихий дрожащий голос отрывает его от дум и он невольно вздрагивает где-то глубоко внутри, хотя по нему не видно.       Не поворачивает голову.       Не получается. Просто взгляд опускает и смотрит в отражении мебели, на своё размытое. Да... Размытое... Вот уже сколько лет размыто, словно песок валяется под собственными ногами, не в силах собрать себя воедино.       Он несколько раз моргает, поднимает руку и и берёт из ключницы ключи от машины. Зачем-то мнёт их в руках, согревая металл и честно завидуя ему, что нет у них чувств.       — Прости, у меня сегодня сложная операция. Я наверное не смогу, — отвечает холодно, будто-бы по записанному тексту — без эмоций, без выражений.       — И давно ты заменил меня на работу? Когда это с нами произошло??? — внезапно женщина срывается и подбегает к нему, разворачивая его к себе.       Её крик волной по ушам проходит но ничего не приносит, кроме безразличия, оставляя после себя эхо, что ещё долго стоит в ушах.       — Или ты просто больше не любишь меня? — она заглядывает в любимые глаза и не получает обратно ничего...       Он молчит, глупо улыбаясь, будто-бы разговаривая с наивным ребёнком и затем долго смотрит в глаза, которые когда-то любил. Любил ведь, правда?       — Молчишь… — просто утверждает женщина, отступая в сторону, прикрывая лицо ладонью и в тыльную сторону роняет первый тяжёлый всхлип.       Губами касается обручального кольца и оно так сильно жжёт её, а ведь пустота на этом месте и вовсе убьёт. Пальцы рук дрожат словно на ветру трепещат.       — Тебе легче промолчать. Легче промолчать, чем сказать мне в глаза хоть одно слово! — Розэ укоризненно смотрит на мужа.       И чувствует ломку, словно в дозе нуждается. В дозе его любви, пусть и подачкой это будет с его стороны, но она готова даже и на крохи с его стола, только бы он обратил на неё своё внимание. Ведь она тоже страдает. Пусть и по своей вине, но страдает.       Она, не найдя ласки со стороны любимого, по глупости наивной бросилась к другому, и очень скоро поняла, что ошиблась как никогда прежде.       — Не молчи, Самюэль! Слышишь, не молчи! Скажи мне! Хоть слово скажи?! Ударь меня! Только не молчи!!! — она хватает его руку и пытается саму себя ударить, но у сáмого лица его рука напрягается, останавливаясь от неминуемого.       — Ну зачем ты так? — тихий голос, что действует на неё магически исходит из любимых губ, словно благословение.       Он забирает свою руку и просто поправляет галстук. С полочки берёт телефон и кладёт его во внутренний карман кашемирового пальто.       — Я буду поздно. Не жди меня, ужинай сама, — говорит ей, глядя себе в глаза в отражении, даже поражаясь собственной холодности.       — А я давно уже сама ужинаю, знаешь, — со слезами на глазах отвечает она, вопреки боли своей вскидывает голову и зажав губы до боли в тонкую полосу, отходит вдаль, туда, где свет тускнеет, — Уже долго я ужинаю сама. Без тебя...       Ответом ей звучит молчание, что раскатом доходит до её ушей и звоном расходится в мозгу.       — Ты всегда будешь вспоминать мне мою ошибку? — снова вопрос у самой себя.       Она сползает на пол обессиленная, словно подкошенная. Слёзы душат её и маленькое тело содрогается в рыданиях, пока краем сознания она понимает, что входная дверь закрывается и она снова остаётся одна. И только глупый смех из телевизора наводит ужас, между строк шепчет самое страшное.             Ким Самюэль спускался в лифте на первый этаж, облокотившись на стену и слушая тихий гул мощного агрегата. Смотреть на себя в зеркало противно и даже не пытался этого сделать. Какая-то слепая злость на себя не давала ему дышать. Всё, чего ему хотелось, это бросить все дела и заботы, растоптать свою, до смешного, нелепую жизнь и разреветься. Да, именно! Сесть на пол, разкинуть руки в стороны и кричать до изнеможения, пока в глотке не загорится.       Ошибка... Он скорее всего будет вспоминать свою.       «А ещё боль...       Их общую...       Боль, которая, никуда не денется... Та, что заперта в чулане их судеб... Та боль, что глазами ясными смотрит на них вот уже как десять лет и ничего не изменится уже... Ничто не забыто с того рокового дня, когда они не смогли позавтракать... До сих пор себя корит... Себя ругает... Провидение ругает...       Миллионы раз говорил себе, что наверное так надо, а потом ненавидел себя за свои же слова и долго прощения просил за свою слабость и малодушие, прижимая рамку с фотографией к груди... Плакал навзрыд, отравляя душу и прощался, обещая в ближайшее время посетить его... Обязательно... Гладил фото и ставил на место, замечая взгляд жены и злился, что она по-видимому по-другому страдает... И отпускал, на время лишь душу опустошая. И никому и никогда не говорил о той, особенной боли, что похоронена не только в сырой земле, но и в собственном сердце...»       А потом в другую боль окунался и усмехался сам себе, что наверное с болью он и венчался... С нею подписи свои в ЗАГСе ставил. Злость на себя, что сердце своё не слушал и пошёл на поводу чьим-то принципам и установленным правилам, которым люди следуют по пунктам, боясь спрыгнуть с этого крючка.       Пойти против системы — значит подписать себе приговор. Приговор быть непонятым и непринятым обществом и самыми близкими. А ему хотелось счастья таким, каким он видел в Его глазах.       Слепая злость полностью блокировала его здравый смысл. В душе царил какой-то хаос, словно перед бурей.       Тупая боль, которую он почувствовал, когда смотрел на фото в своём телефоне, где его жена прижималась к другому в его отделении, пока он был занят, посылала ему странные импульсы, нашёптывая о свободе, к которой он так сильно стремился.       И эта боль, нанесённая ею уже не болит. Хотя должна бы. Он бы рвал и метал, он бы кричал и с ума сходил. Но он уже не ревнует. И наверное он сам виноват. Виноват, что впустил в свою жизнь другое чувство, виноват, что позволил ему там остаться надолго, на годы и даже больше. Виноват, что предал его, моля тогда глазами молчать о их правде. Виноват, что следил за его успехами из прессы и не мог отпустить. Держал глубоко в сердце, боясь выпустить на волю.       Дышать не получалось без него и только работа позволяла ему забыться и не заметил даже, как дошёл до такой жизни, когда получал награды за свои труды в трансплантации органов и улыбался перед вспышками фотоаппаратов, пока внутри всё кровью обливалось и пустота рикошетом о стены, разбивалась…       И понимает, что назад уже не вернуться и не смотреть им уже, как облака бегут куда-то, пока твоя рука в его руке и тебе так легко, словно перед ними вся жизнь растелена и смеются они проблемам назло, глядя, как горят его глаза и видеть в них своё отражение.       Жизни их разошлись, будто паралелями и соприкоснутся ли когда-нибудь? Он хватает себя на мысли, что иногда ждёт звонок от него в своей пустой квартире, и всё не может отпустить эту боль отчаяния.       А если бы и встретились, что бы он ему сказал? Привет... Как дела...       «Поделился бы с ним своей болью, что сокрыта в его сердце? Возможно. Он бы понял, они бы дружили, если бы не...»       Да только жизнь на месте не стоит, а они наверное давно перевернули этот лист календаря и пожелтел он от времени и истлел, наверное.       Только память проматывает всё с самого начала, словно само подсознание отпустить не хочет. И часто во сне видит он, как смотрит на него глазами своими проникновенно и хочет бросить всё и бежать к нему, бежать!       И пропади оно пропадом и брак его и карьера, если в душе гадко и больно и сил нет смотреть на счастливые пары. А он ведь так и не стал таковым. Не стал счастливым и сколько раз намекал жене своей, что не он ей нужен, а кто-то другой, кто оценит и любить будет.       И куда любовь ушла?       А была ли? Была ли она между ними, как это обычно бывает между мужчиной и женщиной?       «Наверное была, ведь был и смысл жизни его, что босыми ножками топал по полу...»       И до сих пор чувствует себя брошенным самим собой и всеми на произвол судьбы, словно маленький пёс бродячий, который остался там, далеко за океаном, в той маленькой деревушке на краю мира, в затерявшейся Камбоджи и так и сидит под той стеной брезентовой, что укрывала их от дождя и холода, пока внутри стен тех любовь разгоралась пламенная, что до сих пор он отпустить не может.       Не получается...       И мокнет он под ливнем, весь промокший и пост свой оставить боится. И скулит так тихонько, сам себе под нос, оплакивая судьбу свою. А вдруг придёт его хозяин? И в глаза его посмотрит своими ласковыми и руку протянет к нему. И почувствует он ласку его настоящую, от которой когда-то, по глупости своей, отказался, боясь людской молвы. Бросился бы ему под ноги, прощения выпрашивая за свой поступок необдуманный!       И не может забыть тот взгляд его, там в аэропорту, когда казалось, что нож в спину своим взглядом всадил в его сердце по самую рукоять, пока его собсвенная душа надвое разрывалась.       И понимает, что он трус.       Боится увидеть его, боится, что забыл он давно ту связь их сумасшедшую, что навечно осталась в его сердце, как напоминание о том, какая может быть она, любовь эта... И его прикосновения навсегда останутся на нём и ничем их не убрать — ни ножом вырезать, уродуя при этом кожу, ни кислотой выжечь, все равно останутся шрамы.             Свадьба его, гремевшая на всю округу, днём приговора была. На пустое место смотрел часами, на то, что для Него было резервировано, зияло страшной пустотой, словно пропастью. А если бы он был с ним там, то наверное сорвался бы, сбежал с собственной церемонии, утопая в поцелуях в первой же подворотне...       Но связь потеряна давно. И в боли своей запутался и выхода не видит, да только в его руках хочет просыпаться и засыпать. И только его запахом дышать и не насыщаться.       И он бы постучался в его двери, зная, что открыты они для него будут, да только страх дорогу перекрывает и велит остаться на своём.       «Они вдвоём бы сходили к нему и долго бы говорил ему о нём...»       Пока такси подвозило его на место работы, Самюэль всё не сводил взгляд с окна и казалось ему, что смотрит на него великан его и душу выворачивает наизнанку и так сердце трепещет сильно. Помнит он, как это бывало. Едва смог удержать его, пока дрожащее горло выдало сухим языком.       — Согрей меня... Мне холодно…