Оставь для меня своё сердце

                  Палец нажал на кнопку звонка и его обладатель глубоко вдохнул, громко шмыгая носом.       За дверью не было слышно ни одного звука и он снова нажал большую кнопку, поднимая голову, глядя прямо в камеру домофона.       Наконец-то там закопошились, послышались чьи-то медленные шаркающие шаги и он почувствовал, как у него позорно задрожали колени. Мороз пробежал по коже и он несколько раз прокашлялся, когда массивная дверь начала открываться, являя сонное лицо с лохматой шевелюрой.       Оттуда вышла женщина и уютно завернувшись в пушистый халат, посмотрела на мужчину одним глазом, пока сладко зевала, не стесняясь неприятного запаха изо рта.       — Чего? — спросила сонным голосом и проплямкала губами и немного вышла из квартиры, прикрывая за собой дверь, — Ну шо? — недовольно промычала и снова сладко зевнула и перекрестила ноги, обутые в тапочки-тигрята. Потом укоризненно глянула на него, что истуканом стоял, взгляд опустив, — Не, ну если ты пришёл помолчать, тогда я пойду, у меня дел по горло, ага? — в этот самый момент из квартиры послышался тихий шорох и у самой двери шаги стихли и наступила неприятная тишина, — Сколько время? — спросила она, недовольно глядя куда угодно, но только не на него.       — Уже утро давно, пора вставать, — улыбнулся мужчина, пытаясь шуткой разрядить тяжёлую ситуацию.       — Ой, вот только не надо меня грузить с самого утра, ладно?       — Хёна, — проныл Сокджин и молящими глазами посмотрел на неё.       — Ой, — только и выдала она недовольно, и повернула голову, когда услышала топот маленьких ножек и следом за этим голос ребёнка.       — Ма-ам! — протянул нежный голосок и дверь немного приоткрылась.       — Сейчас иду, подожди, малыш, иди пока к папе, сейчас мама придёт, — ответила она тихим голосом, нежным и ласковым, в отличие от того, каким она обратилась к Джину, — Ну так что? — снова повернулась она к мужчине, что будто школьник стоял и мял перчатки в руках, — Я не понимаю тебя, правда. Сначала ты звонишь часами, сейчас ты молчишь, потом ты домой не приходишь вовремя, а потом ты хочешь, чтобы тебя понимали? Ты уж выбери для себя! А она тоже, — женщина отвернулась на секунду, подбирая правильные слова, — Ей тоже обидно!       Тирада началась неожиданно и Сокджин оторопел от натиска подруги, хотя отлично знал её характер и на что она способна в гневе или же когда речь идёт о её лучшей подруге.       — Позови её пожалуйста, а?.. — тихо промямлил тот и посмотрел на Хёну глазами шрэковского кота.       — Её здесь нет, — легко парировала она, нахально глядя на мужчину, открыто издеваясь над ним.       — А где она? — понял, что нужно подыграть, ведь Сора может быть только у лучших друзей дома.       — Я не знаю где она, — ответила Хёна и громко цыкнула, — Твоя жена, ты должен знать! — зыркает на него и любуется, как тот печётся на костре как несчастная зефирка, — Позвони, спроси, откуда мне знать?       — Ма-ам… — тихий голосок снова слышится и дверь ещё больше приоткрыватся, являя Джину любопытную моську мальчугана. Малыш посмотрел на маму и перевёл глаза бусинки на Джина, — Дядя Сокджини, здрасьте, — пропищал мальчик, солнечно улыбаясь знакомому человеку.       — Здраствуй, малыш, как твои дела?       — Хорошо, — ответил тот честно и снова заулыбался, показывая смешные зубки.       — Милый, я скоро приду, — ласково обращается она к сынишке и поправляет лохматую чёлку пацана.       — Мама, я кушать хочу, — не отстаёт малыш и уже хмурит смешную моську, вызывая у мужчины улыбку.       — Закрой дверь, видишь, я разговариваю? — терпеливо отвечает она и осторожно прикрывает дверь плотнее, — Иди к папе, я скоро приду.       — А папа спит, — недовольно отвечает тот и снова протягивает руку в дверной проём.       — Иди к Давон, — направляет мальчика мама по другому адресу и вдыхает.       — А она по телефону болтает, — снова канючит малой, бубня под нос недовольно, — Она сказала, чтобы я к тебе шёл.       — Щас иду! — уже теряя терпение отвечает мама и выжидательно смотрит на Джина, — Мне нужно идти.       — Да, я понимаю, — тихо говорит он и не отходит ни на шаг, умоляюще глядя на подругу, — Я поговорю с ней всего-навсего пару минут и все, пожалуйста...— не попускает он и надеется в душе, что Хёна все-таки пустит его в дом или хотя бы выпустит Сору на разговор.       — Её здесь нет, я же сказала, — отрезала женщина и прямо посмотрела на него.       — Ма-ам.. — снова голосок за дверью.       — Ну что? — снова Хёна поворачивается к двери.       — Тогда мне завтрак приготовит тётя Сора, ладно? — из-за двери в этот же момент слышится шиканье, как будто кто-то приставил палец к губам, показывая быть тихим.       — Чего? — так же шёпотом спрашивает ребёнок у того, кто стоит за дверью и немного отходит в сторону.       Слышится быстрый шёпот и тихий вопрос «А?», а потом такое протяжное «а-а-а-а-а».       — Ма-ам, тётя Сора сказала, что её здесь нет, — выдал пацан правду, а Джин улыбнулся такой детской непосредственности.       — Господи, — прошептала Хёна и облизнула губы.       — Ма-ам, — она повернулась к сыну и просмотрела на него, пока тот пальчиком подзывал маму, чтобы она наклонилась. А потом он приложил ладошки к маминому уху и громко прошептал, — Тогда мы не скажем дяде Сокджин-и, что тётя Сора здесь? Не?       — Нет, милый, мы не скажем дяде Сокджин-и, что тётя Сора здесь, — ответила Хёна, глядя в глаза мужчине, стреляя молнинями.       Джин изо всех сил пытался удержаться от смеха, опустив глаза в пол, он же всё-таки наказан.       — Смешно тебе, да? Ну-ну, — она снова зыркнула на него, и громко хмыкнула, — Вот что ты из неё кровь пьёшь, а? Тебе неймётся? — она глубоко вдохнула и уже посмотрела на него более снисходительно.       — Не говори так, пожалуйста, ты знаешь, что она для меня значит, — оправдался Джин, чувствуя, как обида накрывает его от её слов, — Милая, выйди, пожалуйста, я знаю, что ты там, давай поговорим, — мягким тоном он просил жену, глядя на дверь, за которой явно она пряталась.       Наступила долгая тишина, в которой все звуки были отчётливо слышны. Где-то загавкала собака и входная поъездная дверь с писком открылась и в глубине квартиры прозвучал звук слива туалетного бачка. Он глубоко вдохнул, не глядя на подругу и виновато улыбаясь отступил один шаг назад, когда дверь снова приоткрылась и лохматая голова мальчугана появилась, подглядывая ситуацию и снова скрылся.       — Стои́т, — громко шепчет малыш, высоко задирая голову наверх, потом слегка нахмурился и опять спросил так честно и наивно, — Чего? — и зашёл за двери, скрывшись из обзора, — А-а-а, — послышалось протяжное и снова любопытная мордашка появилась в зоне видимости, — Дядя Сокджин-и, мне тётя Сора будет блинчики готовить, а Вы будете с нами кушать? — за дверью снова зашикали и малой опять протянун своё,  — А-а-а..       Двое взрослых стояли и терпеливо ждали, когда за дверью нашепчутся и в эти самые секунды они рассматривали преинтереснейшие узоры на потолке. Малыш снова появился с новостями и они построили нужные гримасы.       — Дядя Сокджин-и, тётя Сора сказала, что её здесь нет! — и в этот же момент они услышали шлепок, когда ладошкой бьют по лбу!       И явный смех жены, отчего на сердце у Джина потеплело и цветы распустились. И теперь Хёна улыбалась Джину, совсем спокойно, как он и привык.       — Жди меня через час в парке, — одними губами сказала она ему, а у взрослого человека словно во лбу лампочка от счастья зажглась.       Он часто закивал головой и махнул ей рукой. Спускаясь по ступенькам он услышал, как малыш кричит на весь пролёт:       — Дядя Сокджин-и, пока!!!       — Пока Мингю, увидимся!       — Ага! — тут же полетел ответ, эхом отдаваясь по лестнице.              — Зря ты так с ним, — говорила негромко подруга, наливая на шипящую сковороду жидкое тесто, которое сразу становилось так похоже на золотистое кружево и спустя несколько секунд она, ловко орудуя сковородой, перевернула блин в воздухе и сразу переложила его на тарелку.       Сора вздохнула глубоко и намазала блинчик маслом, сверху насыпав немного сахара. Ловко сложила его в конвертик и положила на тарелку с кружевным ободком. А потом подпёрла подбородок рукой и отвернулась к окну, глядя, как медленно падает снег.       — Знаю, что зря, — тихо говорит она, поправляет волосы, что выпали из заколки и смотрит, как на тарелку шлёпается новый блин и проделывает с ним то же самое, — Я очень боюсь, что однажды он устанет от меня, устанет от нас... — так тяжело произнесла правду, которая, вот уже некоторое время сверлила ей мозг, изо дня в день.       — За девять лет же не устал, чего ты вдруг так думаешь? — она повернулась к ней, одним глазом поглядывая, как румянится блин на сковороде.       — Он стал каким-то чужим, по вечерам я его не чувствую, словно он не со мной. И запах какой-то другой стал, не родной.       — Другой? Какой? — блин перекочевал на тарелку и новая порция приятно зашипела на плите.       — Он пришёл как-то и пах чужим домом, — Сора отвернулась и закусила ноготок зубами и грудная клетка больно затряслась.       — Подожди, что значит «чужим»? Это парфюм или что? — села рядом с ней подруга и заглянула в глаза.       — Нет, не парфюм, нет. Это другой запах, какой-то домашний. Когда пахнет едой и чем-то сладким, я не могла сначала понять, но потом..       — Нет, подожди, ты раньше такой запах замечала? — перебила её Хёна и подскочила к плите, переворачивая блин.       — Не-а, — закачала головой и шмыгнула носом, собираясь пустить первую слезу. — Он такой... Как-бы... Я не знаю точно, но он, этот запах, он был сладким. Как манка...       — Манка? — она в недоумение смотрела на подругу, в мозгу вспоминая запах каши из детства, хотя разве много времени прошло с последней бутылочки? — Какая манка? Обычная манка? Молочная? Для детей? — не унималась та, подкидывая всё новые и новые сравнения.       Сора закивала головой, поднимая её вверх, часто моргая. И тут Хёну прошибает, словно током. Она встаёт и так пытается вдруг занять себя чем-то: то блин посмотрит, то полотенце несколько раз сложит по-новому, то блинчик откусит, совсем не ощущая вкуса от волнения, то в который раз волосы поправит. А в голове только и плывут картинки, как из диафильмов. Вот она видит его в отделе детских игрушек или как разговаривает с красивой девушкой, улыбаясь так ласково и необычно.       — Ты чего? — заметила Сора резкую смену настроения и куда-то делось её собственное волнение.       — Нет-нет, — замешкалась та, пряча от подруги покрасневшее лицо, — Как-то вдруг резко затошнило, — выдохнула она так театрально, махая на себя рукой как веером.       — О господи, — Сора на неё посмотрела подозрительно, — У тебя с циклом всё в порядке? Ты не это, не того? — многозначительно глянула и прищурилась игриво.       — О-о-о, нет-нет, не-е-ет, я ж на таблетках, не дай Боже! — она закатила глаза кверху, цыкая, — Мне и этих хватает! — засмеялась она неловко, слишком громко и неестественно, и в этот момент, спасая такую неловкую ситуацию, к столу подбегает малыш и хватает блин, на ходу откусывая его и, не выжидая ни секунды, убегает обратно.       — Мингю, сядь поёшь! — кричит мать в догонку, да куда там, он уже другим делом занят, — Шило в жопе, — хмыкает слишком весело и смотрит на подругу, значительно успокоившись.       — А ты чего не ешь? — подняв брови смотрит на неё Хёна, наливая новую порцию на сковороду.       — Не хочу, — тихо отзывается Сора и уже берёт пачку масла.       — Напрасно, они очень вкусные, правда, сынок? — в кухню снова влетел Мингю, схватил новый блинчик и без слов убежал обратно, по дороге изображая гул самолёта с набитым ртом, — Вкусные наверное, — только и успела произнести, как тут же позвала сына обратно.       В кухню прибежал взъерошеный мальчик и глядя на маму огромными глазами, застыл на месте.       — Я сколько раз тебе говорила — не бегать с полным ртом? — отчеканила она, держа в руках лопаточку.       — Ага, — быстро согласился пацан и развернувшись, первым делом столкнулся с отцом, что зевая заходил в кухню.       — Осторожно, батю убьёшь! — сказал ему отец, на что малец только согласно «Агакнул» и убежал, гудя на всю квартиру.       — Доброе утро, дорогая, — нежно поцеловал жену в губы и нагнулся к Соре, чмокнув её в затылок.       — Доброе, — ответили они обе и он налил кофе с кофеварки.       — А кто приходил?       — Друг твой приходил, жену свою искал.       — А-а-а, — пробурчал, пока отпивал кофе, — И как, нашёл? — не меняя интонации продолжил расспрос, бросая взгляд на Сору.       — Нашёл, — ответила Сора, откусывая блинчик и медленно его прожёвывая.       Мужчина допил кофе и развернувшись пошёл на выход, когда в него снова влетел сын, на всём ходу!       — Папку убьёшь, сынок, — проныл он, хватаясь за причинное место, аккурат меж ног, — Потом нечем будет мне маму твою радовать, — на последнем слове ему в спину прилетает полотенце.       — Ты с ума сошёл? — зло смотрит на него жена, высоко вскинув брови, — Такое говорить при ребёнке? — и сразу смотрит на дверной проём, на сонную дочь.       — Доброе утро, — милая улыбка растянулась на нежном лице девочки и она сразу прильнула к маме, как кошечка, обнимая женщину.       — Доброе утро, принцесса, — с улыбкой ответила мама и с невероятной любовью смотрела на своё произведение.       — Доброе утро, тётя Сора, — девочка поцеловала в щёку лучшую мамину подругу и налила себе стакан воды.       — Милая, ты больше не суши́ эту пижаму в сушке, она сильно садится, — Хёна смотрит на идеальную фигуру дочери, и ультра короткие шортики, что оголяют песочного цвета подтянутые ягодицы.       — Ну я же дома в них, — сразу ответила дочь и села на стуле, подтянув изящные ноги, к груди и обнимая их руками.       — Но у тебя есть брат и он видит тебя в таком виде.       — Он ещё мелкий, чтобы что-то понимать, — легко ответила девочка, забирая с тарелки блинчик, — Мам, какие они вкусные, — промычала она с полным ртом в удовольствии.       — Поправиться не боишься? — улыбнулась мама, глядя на дочь.       — Не-а, я как тётя Сора, нам всё на пользу, — девочка посмотрела на старшую и послала ей воздушный поцелуй.             Они готовили блины и завтракали вместе, шутили и говорили обо всём подряд, пытаясь завуалировать то, что легло на душу тяжёлым осадком и время от времени обе замолкали, пытаясь найти тему разговора, но всё время спотыкались об одно и то-же. Подолгу сидели молча, глядя в экран телевизора, тщетно пытаясь понять, какие именно события там сейчас происходят. И как-то боязно поглядывали друг на дружку, улыбаясь и отводя глаза. Вот только думали они по-разному. Сора думала, что Хёна чувствует стыд, что она дважды мама и разговор о третьем ребёнке кажется излишне неуместным. А Хёна до смерти боится проговориться и выдать себя, если она не дай Бог узнает о их односторонней встрече.       Закончив завтрак женщины всё поубирали и Хёна оставила подругу в кухне, пока сама пошла в спальню, по дороге честно выдыхая, что не смотрит в глаза лучшей подруге, которая верит каждому её слову.       — Я за хлебом схожу, ага? — улыбаясь сообщила она и ушла в ванную комнату.        А Сора тем временем несколько блинов завернула в блестящую фольгу, приготовила горячий чай и налила его в маленький термос и сложила это всё в бумажный пакет и просто стояла в прихожей и молчала в ожидании.       В памяти мелькают моменты, когда она тревожно смотрела на улицу, отодвигая тяжёлые шторы и переживала, что уже достаточно поздно, а мужа всё нет и нет... Машины подъезжали, парковались и люди оставляли их и уходили в свои тёплые дома, пока она замерзала в одиночестве. Сумасшедшая мысль закралась в её голову и тихонько нашёптывала, подстрекая её уйти, и пусть потом бегает за ней, как мальчишка.       И как ругала потом себя, лёжа в мягкой постели, в специально отведённой для неё спальне, в которой она так много проводила времени с юной Давон, слушая её истории, какого же мальчика выбрать в свои ухажоры и после долгого размышления остаться на прежнем месте, не выбирая никого и не морочить себе и им голову. А Сора только смотрела на свою милую протеже и любовалась её юностью и нежностью. И как Хёна заходила к ним, кутались они втроём и обсуждали противных мальчишек, которые с годами, увы, не меняются. Всё также любят женскую грудь, мечтают дотронуться до неё, помять в своих руках и залесть девчонкам в трусики и конечно покрутить руль от самой крутой машины со звуками — брм, брм, брм, брм-м-м!!!       — Я думала, ты у себя, — прервала её мысли подруга, когда обувала сапоги-дутики.       — Вот, возьми, пожалуйста, — проговорила тихо Сора и протянула ей сложенный пакет.       — Что это? — поинтересовалась та и надела шапку с бубоном.       — Пусть поест, там блины с чаем, — тихо прошептала Сора и наклонила низко голову, краснея, как школьница.       А она и правда как школьница. Милая и нежная. И от обид так же болит под лопаткой и даже спустя годы не меняется ничего. И ей так сейчас хочется бросить всю свою ненужную глупую гордость и бежать сломя голову, к милому в объятия и так долго плакать, выпрашивая у него прощения за свою же никчёмную обиду.       — Но я же в магазин иду, — резко стушевалась Хёна, часто моргая и пряча взгляд.       — Знаю я твой, магазин, — промямлила тихо и добавила, — Я слышала, как ты сказала ему.       Хёна просто сдулась от этих слов и опёрлась о стену позади себя, расслабленно выдыхая, сдаваясь.       — Ну да, — не стала больше изворачиваться и придумывать, — Он так смотрел, что я не выдержала и... И сказала ему, что, — она не стала повторяться и просто посмотрела в глаза.       — Только ты не слишком его там, ладно? — Хёна улыбнулась, когда поняла, что подруга действительно знает, как та может взять в оборот любимого мужа, выбивая из него ту или иную правду.        Хёна не просто бежала к ближайшему парку, она, спешила, как никогда! И если передумает, то сама себя уважать перестанет! Вот перед ней светофор и пешеходных переход, обозначенный яркими красками и там за поворотом парк, в котором людей сейчас не сильно много из-за плохой погоды. Уже издали она увидела одинокую фигуру, бродившую между ёлок и стремглав бросилась к нему, на ходу сжимая кулачки до боли в ладонях. Невероятная злость накатывала как цунами и она понимала, что должна сказать всё в глаза, всё, что думает и знает.             Какие-то заученные фразы бороздили воспалённый мозг и мысли прыгали хаотично, отскакивая одна от другой, как пинпонговые мячики, с треском разносясь эхом по пустому помещению. Руки не замёрзли в тёплых перчатках, но тряслись, как у пацана, который держал дневник с двойкой перед строгим отцом. Ноги не могли найти покоя и он топтался на одном месте, изредка подпрыгивая. Часто дышал и выпускал потоки воздуха их надутых щёк. Вот только нос начинал немного замерзать и в самый раз можно покинуть холодную улицу и забраться в тёплый автомобиль, включить печку и греться в потоках горячего воздуха. Да только не получится у него расслабиться и поэтому скачет как мячик на трёх квадратных метрах и почти уже вытоптал подошвами решётку крестиков ноликов.       О чем они будут сейчас говорить? Конечно о том, что он полный дурак, как та самая Луна, что светила ему полночи в окно, укоряя своим светом.       И выкурил кажется все запасы курева, что только мог найти. И сейчас закурить не хочется совсем, во рту кажется всё ещё стоит тот противный кислый вкус табака. И зубы чистил до крови, а как в ладошку дыхнул, так и скривился. По дороге съел почти всю пачку орбита, едва пережёвывал, пока челюсти не заныли. И брызгал несколько раз из балончика для полости рта, и кажется, что ушёл запах неприятный, но это не приносило ему успокоения.       Самое страшное, чего он боялся, это посмотреть в любимые глаза и запнуться на первых словах, потупляя взгляд. Боялся, что не сможет провести ещё одну ночь в одиночестве, бросая себя на бесконечные тортуры совести.       И как же он обрадовался, как мальчишка, ей-богу, когда Хёна сама предложила встретиться и поговорить. А ведь он боится её, как чёрт ладана боится, правда, но уж лучше пусть она его растерзает словесно, пусть и руки в ход пустит, только бы не слушать тишину.       А самая страшная тишина это та тишина, когда женщина молчит. Вот тогда и стоит бить во все колокола и призывать на помощь всю тяжёлую артиллерию. А в их случае это Хёна.       Да, это неугомонная, как бомба замедленного действия, женщина, от которой можно ждать чего угодно, но только не подлости. Нет, она не такая. Вместо слов она может подойти и впечатать свой маленький кулачок в чьё-то лицо и это будет слов объёмнее. Этим она всё скажет и последний гвоздь вобъёт таким взглядом, отчего захочется и вторую щёку подставить, только бы не смотрела так.       И она в их ситуации громоотводом служит. Сначала прозондирует почву а потом и в тыкву! А бывает и наоборот — тыква, а потом вопросы. Только после до слёз прощения просит, но это после. Да и не всегда.       Порой бывало такое, что Сора его простит, а эта дуется ещё минимум неделю, пока не пережуёт и не выплюнет, а потом и рукой махнёт и ещё придурками назовёт, а потом так глянет, что вихри вокруг неё вьются, и моську такую состроит, а как отвернётся, так и улыбается от счастья, что добилась-таки своего. И долго будет потом ещё злиться, хотя глаза говорить будут о другом, смешинки-то в них никуда не спрячешь. А потом обнимет и проявит свою чистую заботу, сродни материнской или сестринской, это уже как получится. Потом улыбкой лицо озариться и добавит мягкий такой поджопник, в виде превентивных мер.       Вот Джин и колотится на месте, прыгает, покоя в ногах не знает и бои-ится. О-о-ой, боится. И совсем не успевает понять, как маленькая рука хватает его за лацкан куртки и душа в пятки ныряет от страха.       Ну всё, тебе хана!       Хёна пришла!       Последняя нормальная мысль посещает его голову и от неожиданного толчка и скользкой дорожки под ним, Сокджин валится на спину и в ту же секунду смотрит на быстро плывущие облака.       — А теперь слушай меня внимательно, мировой ты, твою мать, красавчик! — первое, что он видит размыто и как-то неожиданно это перекошенное от злости лицо Хёны, на фоне огромного неба, — Если моя подруга будет из-за тебя рыдать и страдать, я из тебя сделаю котлету и отдам её собакам сожрать и я не посмотрю, что ты лосина здоровый, я из тебя выжму все признания, чего бы мне это не стоило! А потом, если не скажешь мне всю правду, как перед иконой, я тебя, падлюку, в асфальт закатаю и устрою на нём свои ритуальные пляски, чтобы тебе там тошно было! Ты меня услышал? — она дёргает его за воротник и смотрит прямо в его глаза, пока сжавшийся мужчина лежал на холодной земле и только хлопал глазами, — Повтори! — потребовала она и на её глазах появились слёзы,  — Повтори, что я сказала!!! — громче крикнула, стискивая зубы от злости и ему ничего не осталось как согласиться.       — Понял я, понял! Ты ненормальная! На нас же люди смотрят! — и только сейчас она обернулась и расправив узенькие плечи, резко ими передёрнула, будто бы затвором автомата и посмотрела вокруг себя, только своим грозным видом распугивая компанию любопытных пенсионеров.       Отрусила снег со спортивных штанов и зыркнула на слишком любопытных парней, которые спешили быстренько скрыться, дабы не попасть под руку разозлённой фурии.       — Я тебя предупредила! — шмыгая носом она обидно посмотрела на него и подала ему руку, чтобы он встал.       И первая его мысль была, что он честно не ожидал, что такая маленькая и худенькая женщина, может одним рывком поднять мужика с земли.        — Я слишком сильно люблю свою подругу, тебя тоже люблю, но меньше, — и тут же тыкнула в него пальцем, когда тень улыбки прошлась по его лицу, — А вот нос не задирай, не советую! Так вот, — она прокашлялась и так по-пацански вытерла нос рукавом куртки, что даже Джина прошибло на сумасшедшую нежность к этой бандитке, — Я прошу тебя, мне не лгать, — пальцем перед ним махала как катаной,  — Пусть самая горькая, но правда, а я уже сама буду решать, стоит ли ей всё знать! — и она закончила выставлять свои условия, гордо наставила руки по бокам, напоминая, что с ней шутки пло́хи.       Джин с высоты своего роста смотрел на маленькую женщину и завидовал, что у его жены такая подруга — и в огонь и в воду, на дискотеку и в театр, и всегда на высоте!       — Может быть тебе покажется, что я глупый, но я тоже разрываюсь, — не стал кривить душой Ким и тяжело выдохнул, будто какой-то камень собирается выбросить.       И именно в ней он видит ту жилетку, в которую поплачет, освобождая себя от оков. Именно она сначала отлупит, отматерит, а потом выслушает, накричит и будет спасать его от своего же гнева, прячась за улыбкой, прикрытой слезами.       — Что означает это твоё «Я тоже разрываюсь»??? — она с неверием смотрела на него и в душе так кошки скребли, что хотелось самой вырвать ту боль, что собиралась подобно лавине,  — О Господи...— она закрыла рот рукой, сдерживая всхлип, и отрицательно качая головой, отказываясь принимать жестокую правду, — Ты... Ты хочешь сказать, что у тебя кто-то есть? У тебя кто-то завёлся? — не сдержала крик Хёна и сжав плотно губы, отвернулась.       — Заводятся только тараканы и мыши, — Джин хотел хотя бы немного разрядить ситуацию и обнял её за плечи, но она резко их сбросила, передёрнув ими.       — Не прикасайся ко мне! Я тебе верила, а ты... Ты изменяешь ей? — она резко развернулась и глядя в глаза спросила таким голосом, словно устала от непосильной работы и сильного перенапряжения,  — Изменяешь? Как ты можешь?? — уже не спрашивала, а больше утверждала, сама себя закапывая в собственное болото.       — Что? О чём ты говоришь? Ты с ума сошла? — теперь очередь Джина возмущаться.        И на последнем его слове она разворачивается и быстро уходит, не желая больше слушать его бред, убегая от первой правды, что обухом бьёт по голове.       — Подожди! Хёна, подожди! — он удивлялся, как так быстро события происходят и мозг не мог так сразу перестроится не её вспышки.       А она уходила, со всех сил сдерживая себя, чтобы не развернуться и не впечатать кулаки в его красивое лицо. Что она скажет ей? Это же её убьёт!       — Ты не так поняла!!! Хёна! Выслушай меня, прошу! — мужчина схватил её за руку и резко развернул её к себе, пытаясь заглянуть ей в глаза и неожиданно отпрянул, когда звонкая пощёчина обожгла его щёку.       — Я до последнего не верила! — дикой кошкой она шипела на него,  — Я видела своими глазами, но я не верила! Я искала тебе оправдания, но... — уже не могла сдержать эмоции, слова путались и злость лилась из её глаз.       — Что ты видела? — оторопел Джин, не понимая, — Что ты могла видеть? С чего ты себе такое придумала? — уже на крик перешёл и Джин.       И она внезапно затихла, словно силы её покинули. Как-то странно замолчала и села на лавочку, возле которой Джин её поймал.       Со стороны они выглядели как обычная супружеская пара, которая решила выяснить отношения прям на улице, на холоде. Как самое лучшее средство от домашних скандалов, подальше от детей и родных стен. Когда холод обжигает и можно выкричаться вволю.       — Я была в магазине, когда ты выходил из детского отдела, — прошептала как-то отрешенно, сдаваясь.       Молчать и скрывать правду уже не было смысла и она просто посмотрела на своего друга.        — Что ты там делал, скажи мне? Почему ты стал другим? Почему задерживаешься на работе и почему от тебя пахнет другим домом? — словно бусы на нитку она нанизывала вопросы и чем больше их было, тем яснее был ответ.       Он пахнет чужим домом.       И только сейчас Хёна понимает, что до сих пор в руках держит маленький пакет с чаем и блинами, который слишком сильно измялся и протянула ему.       — Что это? — спросил он и заглянул внутрь и так неожиданно улыбнулся и в улыбке этой было столько любви, что для Хёны это поистине стало загадкой.       Она смотрела на него как на восьмое чудо света и не могла точно прочитать. В глазах его любовь и забота, в словах полный бред и несусветица. Такой диссонанс, что в голове бьёт обухом, и понять не получается ничего, совсем ничего.       — Это чай и блины, — сказала она, словно из последних сил.       После нескольких минут молчания, пока они так и сидели, она повернулась к нему и посмотрела какими-то чужими глазами.       — И кто она? — как-то безжизненно спросила и саму себя отругала за чрезмерное любопытство.       Зачем ей знать, кого он полюбил? Зачем ей видеть, кого целует, когда жена по вечерам плачет в подушку? Зачем ему другая, когда та другая не она???       — Она прекрасная, — прошептал ей Джин и женщина зажмурились, не в силах слушать такие страшные слова и просто спрятала лицо в ладошки,  — Она удивительная, — ей казалось, что с каждым новым его словом она получает новую дозу яда, который струится по её венам, отравляя изнутри.       — Перестань, пожалуйста, перестань, — шептала она, всхлипывая.       — И я так хочу познакомить её с вами, с Сорой, но я так боюсь, — последние слова громом прозвучали в мозгу женщины, что она не сразу поняла их смысл и только спустя несколько секунд посмотрела на него, словно он с ума сошёл.       — Господи, ты её смерти хочешь? — не могла поверить в услышанное и сама, не зная почему, упёрлась в его плечо.       — Пойдём там посидим, — он указал ей на кафе, что мигало огоньками среди парковых скульптур, — Я тебе всё скажу. Как на духу, клянусь, — и как можно отказать этим глазам, что смотрят так проникновенно, так по-детски честно и открыто.       Она шла туда медленно, словно на эшафот, держа его под руку и душа дрожала, как осиновый лист на ветру.             Время шло, почти незаметно сумерки наступали, снег всё сильнее кружил над городом, пока они сидели в небольшом кафе и глаза женщины постоянно менялись — то они высыхали, то снова покрывались влагой, а эмоции на лице сменяли одна другую.       С каждой минутой она все глубже проникалась его историей, всё сильнее её затягивала та трясина, в которую её посвящал Сокджин, рассказывая, как познакомился с маленькой девочкой с таким чудесным именем и даже фото показал, которые он успел сделать.       И она только сейчас начинала его понимать, что всё это время он носил в себе, молчал и боялся выдать такую тайну. И она ведь понимала и прекрасно знала, что подруга хочет именно своего ребёнка. И как же она теперь примет то, чего так хочется Джину и как же разняться их желания, хотя исход очень даже похож — они оба хотят ребёнка, но по-разному.       А потом показал ей её рисунок, который так нечестно своровал с детского стола, обещая его вернуть, потом. Да всё как-то никак.       И как Хёна смотрела на рисунок, не веря своим глазам, что это нарисовала маленькая девочка, ни разу в жизни не видевшая женщину, которую изобразила на нём. Она так пытливо смотрела в глаза Джину, пыталась найти ответ, пытаясь понять, как?? Как можно так нарисовать?       Сама совсем не сильна́ в художестве, но она именно так бы нарисовала свою подругу, с цветами и шариками в руках, и конечно на высоких каблуках. Она смотрела на фото ребёнка и плакала, глядя в эти бездонные детские глаза, и так было больно видеть в них какое-то отчаяние, пустоту и то ли скрытое разочарование, то ли скрытую надежду. Детские глаза не врут. Они правду выдают такую, какая она есть.       И как-то сама не поняла, как рука опустилась на живот, будто пряча что-то сокровенное там. И материнская душа разрыдалась. Как можно было бросить свою кровиночку на произвол судьбы?? И слушала, как Сокджин сбегал с работы, только чтобы спасти тот маленький, и никому не нужный, комочек, который «детдомовский».       Такие болючие слова, словно иголки, кололи его, казалось бы, сильное, мужское сердце. И плакала вместе с ним, пока он сказку рассказывал про чары той злой ведьмы.       — Ты ведь знаешь, что Сора для меня моё всё, — тихим голосом, почти шёпотом говорил, пока у самого горло уже не выдерживало нагрузки,  — И я не смогу без неё, но и хочу, чтобы Соннá стала частью нашей жизни, — он замолчал, давая ей понять и прочувствовать то, что он чувствует.       — О-ох, — теперь она вздыхает тяжело, словно приняла на себя часть его груза и даже плечи понурыми стали, как будто тяжела эта ноша для неё... слишком тяжела,  — И что мне ей говорить теперь? Как быть? — она вытирала покрасневший нос салфеткой и смотрела, как снег в свете фонарей приобретает необыкновенный оттенок и сыплется на припорошённые газоны, мерцая так загадочно.       И знает, что сидит сейчас в тёплой квартире с неотпитым чаем, та царевна зачарованная, что не помнит прошлого своего и только одно слово может вернуть её к жизни, и смотрит вдаль, и всё ждёт и ждёт, когда придёт подруга и расскажет, как прошло всё, да только что-то не спешит она и душа дрожит отчего-то страшного и неизвестного и всё никак не может проникнуть в историю, что ей уже в третий раз рассказывает Давон и поджимает красивые губы, понимая, что у тёти Соры случилось что-то. И только жмётся к ней маленьким котёнком, моля силы небесные, чтобы послали ей своё маленькое счастье.             Дверь в квартиру тихо открылась и в прихожую повалил счастливый народ из трёх** человек. Дети будто прилипли к своей маме, пока муж стоял и смотрел на своё драгоценное семейство. А слёзы её падали на такую уставшую улыбку, пока она на мужа смотрела и краем глаза ухватила, как Джин ушёл в комнату и тихо закрыл за собой дверь.       И в тот момент, когда в тишине квартиры раздался звук открывающейся двери, сердце её сжалось до размеров зёрнышка и посмотрела она в глаза Давон, что сама замерла маленькой мышкой в объятиях взрослой подруги. И как Сора смотрела в огромные шоколадные глаза, что переводили свой взгляд на дверь спальни.       — Это они? — шёпотом, едва слышно проговорила, почти на выдохе, распахивая свои огромные, едва раскосые глаза. А девочка только головой кивает и руки ледяные обнимает, — Ты иди, хорошо? — и так улыбнулась, отчего сердечко забилось птичкой маленькой в клетке, — Иди, милая, — и смотрела вслед, как длинные волосы на затылке спутались.       А сама встала с кровати, шаг сделав и просто сил больше не нашлось, так и рухнула на пуф возле зеркала.       Дверь открылась, впуская принца на порог... Глазами прожигает до самого сердца, воздух свежий впуская в башню, в которую она заточена была так долго. И они просто смотрят друг на друга так, будто бы вечность между ними была проложена. Без слов подошёл к ней и на колени опустился, чувствуя, что силы покидают его и голову буйную на её бёдра положил, ощущая самый любимый запах, крепко сжимая в огромных ладонях любимое тело. А она только пальцы погрузила в его холодные волосы и не смогла больше сдержать ни улыбку ни слёз, что так и просились на лицо, освобождая сердце от неведомой тяжести, словно оковы с себя снимая, душу перед ним оголяя и мысли освобождая.       Будто она и есть та дева, драконом охраняемая, что в страхе держал её долгие годы, не выпуская её из кандалов, в которые она сама себя и заточила. И лишь взгляда и прикосновения ей было достаточно, чтобы проснулась она и наконец-то задышала свободно, отпуская весь страх и ненужное прочь от себя.       И далее где-то голоса наполняли дом, щебеча о чём-то на кухне, пока два сердца в одно сливались, пока два тела одним становились, пока души их переплетались и руки в замочек сжимались. Пока губы целовали и глаза в глаза смотрели, словно заново запоминая, изучая и каждый раз, как в первый раз...       И совсем не знала она, глупенькая, и не догадывалась и не надеялась, пока муж семенем своим горячим её наполнял, как ринулась стайка маленького генома туда, где судьбу свою ожидала томительно, столько долгих лет, где надежда иссякла и казалось, что не вырастет в пустыне цветок любви, но как же она ошибалась, как ошибалась... И больше не верила, что и такое может с ней когда-то произойти. И дрожала она под ним, своим телом шикарным, стоны заглушая в его губах. А он целовал её до головокружения, пока губы искусывал и слёзы с глаз пальцем стирал. Пока шептал слова признания, что навеки только ей принадлежит и к ногам её бросит весь мир и ещё немного счастья...       А на кухне жизнь пела и плясала и только Хёна неловко так улыбалась, когда непонятная тошнота к горлу подошла и рванула она в туалет, выворачивая весь завтрак в унитаз. И девочка прибежала к матери, волнуясь за родное.       — Ма-ам, ты чего? — нежно так прошептала Давно и огромные глаза слезами наполнились.       — Я просто очень переволновалась, — успокаивала она свою дочь, пока лицо холодной водой умывала, — Пойдём, милая, — и в обнимку вышли из ванной, проходя мимо той комнаты, в которой тихо стало и уютно.                                     ***                   Какое-то странное дежавю. Просто ошибка мозга. Просто перестройка кратковременной памяти в долгосрочную. Просто момент, который уже был прежде запечатлён, который был прожит, пусть и мгновенно, но был.       Он просто очень устал. Его мозг слишком перегружен и играет с ним в свои игры разума. И у него не получается сложить реальное в происходящее, хотя это так просто. Просто не думать об этом, просто отпустить и наконец-то переступить порог вчерашнего, переворачивая исчёрканую страницу жизни, забывая о ней, как о плохом сне.       И смотрит на огромную дверь белого здания и переступает через неё, словно в новую жизнь входит. И происходит с ним очередная шутка.       Jamais vu...       Чёрт побери!       И теперь он не знает, что нужно делать. И смотрит щенком потеряным, хлопая ресницами и чувствует себя, как на необитаемом острове. Будто очутился он в незнакомом для себя месте, хотя только недавно уезжал отсюда. И как-то глупо вспоминается, что вот точно также не знал, что делать, когда маленький Чонгук так неаккуратно схватил нож со стола и завертел им в маленьких ручонках и слишком поздно заметил молодой папаша, отвернувшись лишь на секунду, когда уже кровь хлыстала с его пухлой щёчки, а сам малыш криком заходился от жгучей боли.       Как ненормальный тогда бежал с ребёнком на руках, люди в страхе в стороны разбегались, а женщины руки на груди складывали и шептали так тихонько «Господи отведи» и Хосок изредка бросал взгляд на рубашку, что так быстро напитывалась яркой детской кровью и душа млела от страха.       Так и забежал в приёмное отделение, со слезами на глазах, прося помощи у людей в белых халатах и плакал, как маленький плакал навзрыд, не зная, что нужно делать и только заведённым зверем из угла в угол ходил, пока оттуда слышался плач сына.       Домой тогда нёс его, как сокровище, по какой-то глупости отказавшись от такси и совсем не понимал, как такое огромное расстояние, от дома до больницы, он пробежал за несколько минут. И всё смотрел на бледную щёчку, что покрывал толстый слой бинта и на дрожащие реснички своего сынишки, что так прижался к папе, крепко сжимая его палец своими ручками, засыпая и только изредка так тихо-о-онько всхлипывал, а сердце Хосока от этого звука терзалось, обвиняя себя за этот инцидент. И шрам на щеке остался о том злосчастном дне.       Именно сейчас он себя чувствует так же, как будто он никогда не был в такой ситуации, и первый и самый разумный шаг нужно сделать — просто подойти к стойке и узнать, где находится человек, которго он хочет увидеть вот уже так долго.       Да вот беда.       Ноги, как вкопанные на месте стоят и идти не могут, скованные страхом. И зачем-то ищет в закромах своей памяти те моменты, когда смотрели друг на друга, боясь спугнуть то первое чувство, что робко и боязно зарождалось в них обоих. И так он уже устал цепляться за фантомы прошлого, что это переходило за рамки его сознания и боль от возможной потери становилась слишком удручающей. А сидеть на одном месте и прокручивать в памяти те крохи, сил не остаётся.       И с ужасом признаётся себе, что он боится. Боится самого себя, боится своей слабости и нерешительности, что уже давно машет белым флагом над головой, что он действительно долгое время не был к этому готов. И так часто думал, что ему уже не испытать то прекрасное чувство, что любовью зовётся.       И вот сейчас он стоит, как истукан, недалеко от стойки ресепшена и подойти не решается, слов выдавить из себя не может. А ведь кажется, что так просто произнести имя.       Её имя.       Что словно приговор звучит. Приговор для его одиночества. И перед выходом из дома долго смотрел на себя в зеркало, пытаясь увидеть себя, а не свои страхи и неуверенность, что непроходимой толпой затмевали его настоящего. Того, кто хотел жить, кто хотел любить и с этими мыслями покидал дом, стремясь туда, откуда и сам недавно вернулся.       И стои́т теперь, давит из себя звуки и корчится от какой-то непонятной боли, словно ему кости что-то ломит, вырваться наружу хочет, через вечно сомневающийся каркас. И даже сам не понимает, что храбрость и, такая юная и сильная любовь, пытаются вырваться наружу и наконец-то пойти вперёд, держа знамя перед собой.       И смело делает шаг, улыбаясь себе, затавляя себя и даже через тремор губ называет её имя и наступает больной ногой, зубы стискивая, смело идёт к лифтам, обратно дорогу за собой закрывая. Её нет больше. Дороги назад, нет её больше.                                     ***                   Холодный ветер свистел пытаясь пробраться в тёплый салон. Встречный ветер слизывал тоненькую струйку дыма, струящуюся в приоткрытую полоску окна.       Мощный гул мотора мурчал послушным котом, заглушая собой лёгкие биты музыки, доносящейся из динамиков. Светофор лениво, будто ещё не проснувшись до конца, несколько раз мигнул жёлтым глазом и переключился на зелёный, снисходительно разрешая проехать дальше по направлению. Автоматическая коробка передач послушно исполняла свою работу, переключая мощный двигатель со своей мощной первой скорости, плавно переходя на вторую, громко оповещая соседние машины, что он не особо расположен уступать кому-то дорогу.        Движок взревел, переходя с третьей на четвёртую и плавно и мощно, словно пантера, ринулся вперёд, обгоняя сонных водителей, которые даже и не пытались обогнать белую фурию, всё ещё громко зевая на весь салон.       Время неумолимо приближается к началу занятий а Чонгук всё также сидит и смотрит, как секундная стрелка плывёт по циферблату и категорически не желает замедлить свой бег.       Наполовину открытое окно выпускает из салона тепло, на его место запуская холодный воздух, и табачный дым путается клубами, застряв на самой границе между холодом и теплом, не желая покидать уют и Чонгук просто смотрит на эту борьбу, изредка бросая взгляд на пробегающих студентов.       И ловит себя на том, что почему-то завидует парочкам, весело пробегающим в высокое здание. И как назло, таких становится слишком много, и он заставляет себя отвернуться и не смотреть, как парни обнимают своих девчонок, безропотно ожидая, пока они перекидываются парочкой фраз с подругами.       Глаза перепрыгивают и в поле зрения он видит, как девчонка катится по короткому катку и так мило (мило?) падает в руки кавалеру и он, подхватывая лёгкое тело, кружит её вокруг себя и целует, не стесняясь никого. И словно по сердцу огнём прошибает.       Он сглатывает горькую от табака, слюну и отворачивается сам, но упёртый мозг отказывается это делать и уже через секунду глаза возвращаются туда, где парочка убегает, держась за руки и уже возле самых дверей, целуясь, прощается, улыбаясь в самые губы и пар вылетает клубáми из их ртов и кажется, что они совсем не замечают холода.       И опять где-то глубоко кольнуло и сжалось внутри и противный внутренний голос завопил, что он хочет вот также!       Держать за руку, целоваться по дороге, теряя губы, громко смеясь и стукаясь зубами и улыбаться, глядя на своё отражение в чужих зрачках. И какая-то жгучая ненависть, приправленная какой-то внутренней тоской, повалила из него, когда буквально в нескольких метрах от парковки появился Юнги с маленькой брюнеткой за руку.       Чонгук вопреки всему негативу наклонился вперёд, обхватывая руль руками, сжимая кулаки до побеления костяшек и всматривался, как мелкая девчонка укоризненно смотрела на хмурого парня, что-то ему говорила, пока тот стоял, как провинившийся школьник и напоследок улыбнулась ему, глаза закатив, а этот придурок, как дебил последний, улыбался ей своими дёснами, голову опуская и, о Боги, краснел, как подросток краснел!!!       Это точно Юнги?       А потом они обнялись и стояли так несколько минут, целуясь у всех на виду, пока на языке Чонгука собирались самые изощрённые маты в сторону его хёна.       И всё как будто против него играет по своим правилам. И только он одиночка заблудший, запутавшийся в собственных жестоких играх.       И совсем не хочет себе признавать, что ему одиноко, далеко отбрасывая мысли, что давно на пороге сознания стоят и вопят о чужом внимании и ласке.       Но он ведь гордый, да?       Одинокий, как волк, изгнанный своим же эгом из стаи в лютый мороз и вопреки всему приказывает себе заткнуться и переключиться на что-то другое, что угодно, только не смотреть, как кто-то целуется, а он нет... И глаза, вцепившись в них, не хотят отпускать ни на секунду и он пялится, и пусть ему очень больно, но они, эти глаза его, хотят это видеть и он, словно мазохист, боли себе добавляет, чувствуя ураган внутри.       Провожает взглядом парочку и с непонятным расслаблением выдыхает, будто марафон закончил. И глушит в себе какое-то мерзкое ощущение пустоты и боится признать, что не хватает ему того браварства, что так ему помогало. И куда-то делся тот пафос, что помогал ему оставаться на высоте. И понимает, что ему его не хватает, пафоса его, конечно!       И почти задыхается воздухом, когда мимо проходит Тэхён, как наваждение или же наказание. Наказание за свою гордость, проверяя его на стойкость, наверное.       И, как дурак последний, выскакивает из машины и, спотыкаясь на укатанном снегу, бежит за ним вдогонку, падает так по-дурацки, отрушивает руки от снега и встаёт, игнорируя холод и перед собой его сгорбленную спину замечая.       А Тэхён оборачивается, с каким-то пренебрежением смотрит на брюнета, оглядывает его с ног до головы, усмехается лишь уголками губ и как ни в чем не бывало уходит, оставляя того за своей спиной.       — Тэ, подожди, — Тэхён вдогонку слышит своё имя, будто камни кто-то в спину бросает и, сжав губы в тонкую полосу, поворачивается.        — Чего тебе, — тихо так отзывается и Чонгук неожиданно застывает на месте и просто пялится на него, сканируя такой чрезмерно уставший вид.       А блондин словно с креста снят. Потухший взгляд и огромные мешки под глазами, весь какой-то исхудавший и стоит так, будто бы хочется ему опереться обо что-то. На одном месте топчется и тонкие кисти сжимает в кулаки и засовывает глубоко в карманы и взгляд потупляет.       — Привет...       Привет?       Просто привет??        Он чувствует себя глупо и тупо и сам мнётся на месте, губы облизывая. И с ужасом наблюдает, как карамельные глаза медленно перебираются по нему, словно щупальцами и чувствует себя таким идиотом.       Глазами встречаются на доли секунды, но и этого хватает, чтобы какой-то липкий холод прошёлся по спине.       В мыслях крик свой слышит, что доносится откуда-то изнутри, оттуда, где холодом всё вымораживает. И отголоски их поцелуя слышит в своём мозгу, когда так сладко стонал Тэхён в его губы. И словно обречённым себя чувствует, старается удержаться на земле, не скатится позорно перед его взором непонимающим.       Смотрит на него пытливо и пытается откопать того Тэхёна, что прижимался к нему, да только в глазах напротив пустота и боль. И ожидание, когда уже его отпустят восвояси.       Ну конечно...       А чего он ожидал?       Он надеялся, что Тэхён бросится ему в объятия и прижмётся своим худым телом, громко и горячо будет дышать ему в шею, прикрывая в удовольствии глаза??       Да, хотел бы, хотел!!       Хотел, блядь!!!       А что он видит? Только холод в таких ранимых глазах, полное непонимание и маленький такой шаг назад, а потом ещё один и кажется, что жуткая пропасть открывает пасть, пытаясь поглотить в себя всё, что так хлипко держится за поверхности.       — Ты не помнишь? — сам на амбразуру кидается, отбрасывая свой гонор куда-то вдаль и ответа ждёт, будто приговора.       Ему кажется, что он вопит, а из горла только тихий шёпот исходит.       — О чём? — едва слышно отвечает блондин, может быть подражая Чону, а может быть и сам боится нарушить хрупкую тишину, что случилась между ними и в глазах читается непонимание и часто так моргает и брови ровные и красивые сводит, копаясь в памяти.       А Чонгука будто бы волной накрыло. И все мысли одним потоком смыло, как что-то ненужное, с ужасом воспроизводя в памяти звуки сливного бачка. Глупо чувствует себя, как мальчишка влюблённый и не находит что и сказать, только пожимает плечами, дескать, не бери в голову.       — Нет, ничего, — отвечает одними губами и сам отворачивается, не слыша за своей спиной шагов.       Только тишина.       Такая глухая и немая.       Тишина...       Будто бы кто-то звуки все выключил в его голове, заменив на противный свист. И голова поворачивается вопреки здравому смыслу и гордости и снова глаза сами в ту сторону смотрят, улавливая худую фигурку, которая становится всё меньше и меньше.       А ведь он не герой и никогда им не был! По маленьким пазлам он создавал себя, подпитываемый родительским безразличием. И временами ловит себя на том, что ещё очень часто помнит те детские обиды, те солёные слёзы, что так часто появлялись на его детских глазах. И порой сдаётся ему, что ещё не все раны у него затянулись, всё ещё болят и ноют. И сам себя лечил, заклеивая раны жестокостью и безразличием к чужим чувствам. И сейчас он чувствует то самое, когда болит внутри, болит и сжимает, что выдох-вдох больно сделать. И ощущает, как предательски губы вниз ползут и нос резко рукой вытирает.       В машину вернулся и которую за утро сигарету закурил, пытаясь заглушить невнятный голос, исходящий изнутри.       Сидя за рулём своего дорогого автомобиля он не мог найти выхода из этой ситуации. Казалось бы... Он привык к себе такому, ему не сложно быть чёрствым и грубым, он наверное был таким всегда. Но что происходит сейчас? Почему он чувствует, как его щёки горят и ком какой-то собирается где-то глубоко.       И, сам не понимая своих действий, лезет в рюкзак, который лежит на соседнем сидении. Копается в нём лихорадочно, с одной стороны на другую перекладывая книги, пока терпение не лопается и он с рычанием переворачивает его, вытрушивая из него всё содержимое. И ему наплевать, что на пол падают конспекты и книги, впитывая в себя влагу с резиновых ковриков под ногами.       Находит на самом дне скомканный файл, ощущая какой-то непонятный стыд, вспоминая глаза отца и выравнивает помятые листы, впервые вчитываясь в знакомые буквы.       Глаза часто моргают, губы приходят в движение, произнося немые звуки, читая незнакомые тексты «про себя», машинально кусает ноготь, отгрызая самый его кончик.       Потом закрывает глаза, повторяя только что прочитанный текст, тщетно пытаясь его запомнить. Вновь читает, сощуривая глаза и по слогам произносит слова на английском языке, закрывает глаза и, запнувшись на первом же слове, матерится вслух и плюётся в пол, ругая этот дурацкий английский язык и тех, кто его придумал!             — Далеко собрался? — у подоконника сидел Юнги в своей любимой позе, расставив широко ноги и с улыбкой глядя на своего донсена, который шёл по коридору темнее тучи и мимо проходящие студенты сторонились его, боясь его ауры, что на несколько метров исходила из него, — Э-эй, — потянул низким голосом Юнги, зажмуривая один глаз,  — Я к тебе обращаюсь! — в его голосе прозвучали требовательные нотки.       Чонгук притормозил не сразу, ухмыляясь, закидывая голову вверх и толкнул языком по внутренней стороне щеки.       Потом развернулся и несколько долгих секунд он просто смотрел на своего хёна, сканируя его с головы до пят. Взгляд показался обоим слишком долгим и в воздухе появилась какая-то недоговорённость и напряжение.       — Ты чего, малой? — улыбка на лице Юнги потяжелела, и превратилась в подобие оскала, оставшись на своём месте, вот только глаза засверкали недобрым огнём, — Давно не было секса? — протянул Юнги, исподлобья рассматривая друга, который больше был похож на стог сена — спичку поднести, сразу вспыхнет.       — Давно, — без раздумий соглашается с ним Чон и смотрит, как улыбка сходит с его лица и оно становится хмурым а взгляд острым как бритва, — Очень давно, — повторяет он и открыто так ухмыляется, глядя на друга надменно, — А у тебя, как я погляжу, всё на мази́, секс вовремя, поцелуйчики, — протянул Чонгук, приторно улыбаясь.       — Я что-то не пойму, — теперь уже Юнги приподнялся, меняя положение тела и складывая руки на груди,  — Может быть ты мне в чём-то завидуешь? Так ты так и скажи! — на последних словах его голос стал на тон ниже и более скрипучим, что явно не было хорошим знаком, это Чонгук знал наверняка.       А Юнги прекрасно разбирался в психологии своего придурошного друга и мог с лёгкостью им руководить, стоило лишь ему снизить тон и тогда, суровое лицо Чонгука, превращалось, на доли секунды правда, в того брошенного малыша, который оставался стоять в огромном зале с зайцем, держа его за одно ухо, слушая шаги своего деда.       — Завидовать?! — брюнет быстро вернулся на прежнее и новые искорки загорелись в его чёрных глазах, он засунул руки глубоко в карманы и качнувшись вперёд склонил голову вбок, пристально рассматривая друга, — Тебе? Завидовать? — именно это слово он акцентировал, с удовольствием отмечая, как у Юнги желваки заиграли на скулах.       — Ты перегибаешь палку, Чон, остановись, — предупреждающе рыкнул Юнги и наклонился вперёд, давя того своей аурой, — Смотри, мальчик, доиграешься, — проскрипел Мин, сам себе усмехаясь,  — Ты не с тем человеком препираешься, — напомнил ему, кто старше и облокотился на подоконник, — Смотри, а то пизды получишь, и я не посмотрю, что ты мой донсен.       — А ты, я смотрю, смелым стал, да? — продолжает играть не по правилам Чонгук и сам понимает, что нарывается, сам знает, что это плохо кончится, но его попёрло, как локомотив, а остановить его будет, ох, как нелегко, — Перед своей шлюшкой ты стоял молча, взгляд потупив, однако, — уже откровенно играясь с ним, Чон не щадил лучшего друга и кидал в него оскорбления, одно за одним, словно острыми кинжалами.       — Не смей! Не смей так её называть! Она не шлюха! — лицо Юнги гневом исказилось, а тому только, в самый раз, масла в огонь подливать хочется,  — Сейчас ты конкретно переступаешь через барьеры, братан.       — Ах, да, прости, хён, — приторно заулыбался Чонгук и сложив руки на груди, посмотрел на потолок, — Это не она шлюха, виноват, — он демонстративно наклонил голову, слащаво извиняясь, снова толкнул языком по щеке и улыбка исчезла с его лица в мгновение ока, оголив при этом клыки, — Это ты шлюха, хён, ты! — кивком головы он подтвердил свои слова и смотрел ему в глаза, — Ты унижаешься перед бабой! Это она тебя подмяла под себя, а? — продолжал напирать Чон, не чувствуя больше тормозов,  — Скажи-ка мне дружище, а кто из вас двоих носит штаны? Яйца-то у кого больше? — монолог закончился и ему казалось, что он попал в яблочко.       Лицо Мина перекосилось от гнева и он, неожиданно для самого себя, со скоростью кобры схватил Чонгука за воротник, со всей силы пригвождая того до стены. Их лица едва не соприкасались, пока оба смотрели друг на друга, как чужие люди.       — Я не буду тебя бить только по одной причине, — злобно шипел ему в лицо Мин,  — Потому, что ты полный дурак и идиот, — Чонгук попытался вырваться из мощного захвата, так не присущего для вечно спокойного Юнги, — Я просто скажу тебе в глаза, как другу, если мы таковыми останемся когда-нибудь, — после этих слов тень сомнения прошла по лицу Чона, но Мин, явно заметивший это, продолжил, даже почувствовав, как тело Чонгука медленно расслаблялось, — Нахуя? Нахуя ты затеял игру с этим малявкой? — взгляд брюнета поплыл от воспоминания и он опустил глаза, — Тебе скучно было? Тебе нравится издеваться над чувствами людей? — он рычал в его лицо,  — И ты думал, что ты всегда будешь на коне? А не-а, — и он отрицательно покачал головой,  — Не всё коту масленица, братишка, — он не по-доброму улыбнулся ему и теперь уже сам смотрел на него свысока, несмотря, что был ниже его,  — Очнись, малой, не всегда происходит так, как планируешь, иногда приходится и по счетам платить. Каждому своё, Чон, каждому своё, — он отпустил его и похлопал по лицу.       Несильно так похлопал, пару раз всего лишь, но для Чонгука это казалось пощёчиной, унизительной такой и... Наверное заслуженной...       Мин отошёл немного в сторону и смотрел на поражённого пацана, что ещё совсем недавно героя корчил из себя.       — Как ещё друг тебе говорю, не подходи ко мне, не стóит, ты уже нарвался, — он смотрел холодно ему в глаза и этот холод передался и Чону.       Младший понимал, что черту́ он перешёл, далеко перешёл, но гонор никуда не делся и делал последние попытки хоть как-то насолить.        — Друг? Ха-ха! — такое совсем не смешное «ха-ха», — Среди моих друзей нет подкаблучников!!! Я общаюсь только с нормальными людьми, — думал, что бросил последнюю гранату.        — Вот как мы заговорили, да? — хмыкнул Юнги, снисходительно глядя на Чона, — Ты знаешь, а я всегда считал тебя другом, несмотря на твои увлечения, — он посмотрел на него многозначительно и больше не говоря ни слова ушёл, завернув за угол.       Не успев отойти слишком далеко, Юнги услышал быстрые шаги и крепкая рука схватила его за плечо, разворачивая к себе.        — А что ты имеешь ввиду, говоря о моих увлечениях? — зарычал Чон и схватил его за куртку.        — Нехер было затевать игру с малышом, чтобы потом не сходить с ума, — бросил ему правду в глаза и горько так усмехнулся,  — Или ты думаешь, я не вижу? Ты влюбился в этого мальчишку, как последний дурак и теперь сам на говно исходишь!        — Да что ты думаешь, что я не смогу затянуть его в постель? — у тишины спрашивает и сам с ужасом ждёт ответа и честно, боится услышать его, — Может поспорим? — последние крупицы здравого смысла покидают его и он чувствует, как по рукам дрожь проходит.       — Я ни о чём не думаю и не буду с тобой спорить, ты просто дурак! А спорить на человека — это низко, — Юнги в подтверждение своих слов головой кивает,  — Посмотри на себя. Ты уже давно перед ним на коленях стоишь только признать этого боишься.       — Я его сам поставлю на колени. Если уже не поставил! — говорит Чонгук и сам своих слов боится.       — Ну и дурак, — тихо говорит ему Юнги и просто уходит, закидывая рюкзак на плечо, тихонько насвистывая под нос не по порядку собранные ноты.             И только сейчас Чонгук оборачивается и смотрит на немую толпу, что пялится на него во все глаза. И такое дикое молчание звенит на весь коридор, от которого хочется завыть волком. Он делает первый шаг, будто ноги и не его. Глаза сверкнули по-волчьи и он, не глядя ни на кого, пошёл к выходу, замечая перед собой только одну цель — выход из этого закрытого пространства. И плевать, что они смотрят, плевать! Ведь лучший способ привлечь к себе внимание — это игнорировать всех. Просто не обращать ни на кого внимания. Но он точно знает, что с первого дня своего пребывания здесь, он завоевал это внимание и их признание, только сейчас он не чувствует той бравады.       Но он плевать хотел на чужие мнения, что уже тяжёлым сгустком энергии собирались за его спиной и твёрдыми ногами шёл прямо по коридору, ощущая, как горит его затылок. ~между тем~       В дверь робко постучали.       — Можно? — в кабинет просунулась малиновая шапка и куртка огромных размеров.       Учитель Кан развернулась к нему, снимая очки и на сосредоточенном лице сию же секунду появилась тёплая улыбка.       — Тэхён, — женщина встала, приглашая того войти в кабинет, но сразу передумала это делать, заметив, как мальчик обнял себя, закрываясь ото всех. Он стащил с головы свою смешную шапку и его пушистые волосы намагнитились от пряжи, и на затылке поднялись смешным ореолом, так напоминая ей одуванчик.       — Ты...Ты пришёл взять занятия на дом, да? — и сама подтверждая свои же предположения вернулась к своему столу и покопавшись там, нашла сложенный тетрадный листок, — Вот, возьми, — она протянула ему исписаный лист, аккуратно помеченый разными цветными пастами и с лёгкостью узнал почерк подруги.       Пальцами провёл по тексту и в памяти легко представил девичье лицо со смешной чёлкой, за которой она так любить прятаться. На его лицо легла такая печальная тень, что ему стало стыдно, что он так бессовестно забыл о своей лучшей подруге.       — Она хорошая девочка, да? — словно читая его мысли, учительница смотрела на мальчика с улыбкой и отвернулась, давая ему возможность успокоиться, потому, что на его красных щеках в пору было блины жарить.       — Что, простите? — как бы не понимая вопроса он кашлянул и совладав с неловкостью посмотрел на неё.       — Я говорю, что Юна хорошая девочка, ты ведь с ней дружишь? — и снова его щёки вспыхнули, когда память моментально перенесла его в ту «Тайную комнату», в которой произошло то, что так разрушило их дружбу. И с того момента, даже не смотря на их шаткое перемирие, они как-то сторонились друг друга. Тэхён лишь коротко кивнул головой.       — Или у вас с ней не просто дружба? — попыталась она прозондировать почву, но увидела в огромных карамельных глазах неподдельный страх и забросила эту затею, мысленно ругая себя за свою бестактность.       И вроде как миссия добра выполнена и домашка была в его руках, он держал свернутые листы, и клеточки и буквы перед его глазами сливались в одно сплошное пятно, и он уже даже не пытался прочесть ни одного слова, понимая что сразу потерпит неудачу, но ноги отчего-то не хотели уходить и он как рыба на льду пытался открывать рот, надеясь, что сможет выдавить из себя вопрос, что шлагбаумом стоял перед ним, не пуская вперёд.       — Он будет только через полчаса.       Господи...       Она читала его как открытую книгу. Она ведь видела, как мальчик несколько раз взглянул на пустое место учителя японского языка и как его глаза покраснели, а с ними покраснели и щёчки.       А у него на языке так и вертелся вопрос, где сейчас учитель Ким, но она опередила его, спокойно отвечая на его немые вопросы.       — А-аа... — потянул себя за язык Тэхён и сразу оторопел, часто моргая, как испуганный щенок.       — А учитель Чон на больничном, — понимая, о ком хочет на этот раз задать вопрос и сразу забегая вперёд, ставит его в известность, — Он уже вышел с больницы.       Большие глаза вспыхнули огнём и в них учитель заметила тепло, стоило только ей напомнить учителя Чона. Лёгкая улыбка заиграла на его красивых губах лишь на мгновение но и этого оказалось достаточно.       — Вы с ним хорошие друзья, да? — она переводила темы, надеясь вытащить на свет положительные эмоции и убедившись в хорошем результате, женщина улыбнулась, намекая, что ей нужно работать, кивком головы указывая на свой стол.       — Ах, да, я пойду, — пробубнил Тэхён и учитель Кан снова удивилась какому-то магическому различию между его внешностью и таким низким голосом.       Он сделал шаг назад, нащупывая дверную ручку за своей спиной и, улыбнувшись последний раз, вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.       И только сейчас учитель Кан сама сдулась, как мячик, который прокололи иглой и он медленно так сдувается, свистя воздухом, освобождая себя от лишнего напряжения.       — Господи, бедный мальчик, — прошептала себе под нос, зная проблему этого ребёнка.       Она ещё какое-то время сидела в одном положении, грызла кончик ручки и смотрела в окно, как медленно падает снег, кружась в своём зимнем вальсе. Потом встала из-за стола, взяла чайник и набрала воды, глядя на время на наручных старинных часах.       В полной тишине ждала, пока он закипит, улетая куда-то далеко-далеко, в свою молодость наверное, когда ещё молоденькой девушкой вернулась в родные пенаты, чтобы продолжать дело, начатое её педагогами. Улетела туда, к звёздам, где закат сгорает и где так удобно молчать ни о чём. И вздрогнула всем телом, когда кнопка отключения сработала, оповещая, что вода закипела.       — Доброе утро! — звонкий голос звенит за её спиной и она от неожиданности подпрыгивает, роняя чашку.       — Господи, разве можно так кричать! — пытается возмущаться Кан, да как можно, когда тут чайка залетела, крыльями машет и голосит не своим голосом.       — Это на счастье! — улыбается Сокджин, снимая пальто и отправляя его в шкаф, — О, кофе, в самый раз! — настроение у него на высоте, чего не скажешь о ней. Только улыбку давит из себя, а в голове ещё лик мальчишки стоит.       — Заходил ученик ваш, — так между прочим заявляет и наблюдает за его реакцией.       — М-м-м, какой? — отпивает первый глоток и вопросительно смотрит на коллегу, — Какой ученик? У меня их много.       — Любимый, — спокойно так акцентирует и улыбается, что попала в точку. И только смотрит, как улыбка сползает с лица.       — Тэхён? — спрашивает и сам боится ошибиться.       — Он самый, — отвечает женщина и отворачивается к окну, чтобы уже в следующий момент повернуться и посмотреть, как дверь медленно закрывается.             Несколько минут он так и стоял на одном месте, провожая взглядом упёртого, как баран парня, жалея, что не врезал ему по морде. А руки-то чесались.       Ему давно уже не мешала превентива в виде мордобоя, да всё как-то жалко. А он просто любит этого придурка и всеми силами пытается направить его в нужное русло, да только иногда русла эти пересыхают и он теряет над ним контроль. Аркан вешает на него да и тот перетирается в пыль.       А чувства, они, как адреналин, в голову бьют, разум напрочь ослепляя, вот и получается, что получается. И наверное самое сильное чувство — это разочарование. Когда всем просто становится наплевать. Наплевать на себя, наплевать на родных, наплевать на тех, кто глубоко в сердце сидит. И как-то душа пытается справиться, да не выходит правильно, вот и маются потом все. И только потом приходит страх, когда сердце остыть успело, размыслить головой холодной и взвесить вместе свои поступки, раскидывая на «хорошо и плохо».       — А вот подслушивать нехорошо... Тем более таким маленьким мальчикам, — он смотрел на сжавшегося в несуразный комок пацана и у самого как-то сердце сжалось, словно кто-то изнутри зажал клапаны и сразу отпустил.       Он держал свою малиновую шапку и казалось, что его здесь нет. Бледный, худой, со впалыми щеками, он стоял, едва выдерживая свой вес на слабых ногах и дрожал словно от холода.       — Твою мать, — Юнги матюкнулся, собирая в эти два слова всю свою злость, совсем неосознанно ограждая мелкого от собственного плохого настроения и подошёл к нему ближе, останавливаясь в метре от него, — Ты...Ты долго тут стоишь? — спросил у него, прекрасно зная ответы, — Ну? Ты слышишь меня? — лишь немного надавил и услышал такое невнятное.       — Я... Я просто… Я... — и губы затряслись, искажая красивое лицо.       А Юнги только сейчас расматривает того вблизи, действительно удивляясь ему. Светлые, немного отросшие волосы, обрамляли идеальное лицо и прикрывали ровные брови и уши. На самой шее они слегка подворачивались, завитые кверху. Огромные глаза смотрели прямо и в них была такая пустота, от которой такому крепкому парню, как Юнги, стало не по себе.       — Просто... — повторил он его и опустил глаза в пол, потому, что сил не было смотреть в эту пустоту, из которой только что выдернули жизнь, — Просто...       Просто так руки не трясутся и воздух в лёгких не кончается. Просто так не сворачивает все внутренности в жгуты и ноги не подкашиваются.       Просто так не бывает, когда чувствуешь себя настолько жалким и совсем не получается держать себя под контролем.       Просто так в голове не крутятся слова, тебя обсуждающие.       И Тэхён столько раз уже падал в своей жизни и столько невидимых шрамов осталось на его душе, что он кажется к своему стыду и перестал их подсчитывать. Он наверное просто привык, что падений у него было больше чем взлётов. Он привык, что на протяжении стольких лет он является чьей-то мишенью и научился с этим жить, игнорируя и не принимая близко к сердцу. И сейчас он начинает ненавидеть себя за свою же слабость. Он ему позволил сделать то, кому раньше не было дано, хотя чего уж там кривить душой, и кандидатов-то и не было.       А сейчас он просто боится превратится в тёплый пластилин, чтобы из него слепили то, что Чону нужно было. И знает, что плохо всё может кончится, но не закрывает дверь своей души на огромный замок, вопреки здравому смыслу. И он бы хотел плюнуть на всё и стать его мишенью, и пусть убьёт его, но только любовью. Ведь такому глупому сердцу не прикажешь.       А пока что он держит его в руках крепко и отпустить боится, и давит так сильно, чтобы ни стука не издавало.       И понимает, что любовь это всего-навсего набор букв и звуков, если их произнести ледяным сердцем. А для него они смысл имеют.       И словно выстрел в голове его гремит, рикошетом отбиваясь от стен и вспоминает он их поцелуй сумашедший.       Господи, как он мог забыть его? А это просто нервы не в порядке, вот память заблокировала, как они целовались тогда на лестнице, в той тишине, где только звучали их губы.       Ладонь прижимает к своим губам и вхлипывает, как дитя малое, лишённое нежной ласки и заботы, и ноги совсем подкашиваются, тело непослушное скатывается и не коснувшись пола чувствует руки чьи-то сильные и голос такой далёкий, который родным становится.       — Малыш... Мальчик мой... Тэхён...       Перед глазами только волосы тёмные мелькают в вихры закрученные и бусинка от серьги в брови блестит, как воришка тогда он подсматривал за ним, когда целовал его брюнет, душу из него высасывая, покой забирая, а вместо этого эйфорией заполняя пробелы.       И губы его вспоминает жадные, что дарили сладость неземную и к своему стыду понимает, что ему мало. Мало было тех прикосновений, мало было тех поцелуев, мало было той эйфории. Только не понимает, как забыть он мог? И от слабости своей, а может быть от ненависти к себе, зарывается в тёмную ткань, позволяя себя обнять и словно через водопад слышит, как гул в коридорах нарастает снежным комом и просто закрывает глаза. Ему хочется спрятаться ото всех и наконец-то проглотить тот тугой ком, что в горле застрял…