Оставь для меня своё сердце

                         Огромные кучевые облака стянули небосвод своим непроницаемым покрывалом, через которое не видно ни одного светлого пятнышка голубого неба.       Природа замерла в своём неприветливом мраке, совсем не собираясь радовать людей хорошей погодой. Снег, выпавший за ночь, превратился в нечто кашеподобное и, по всей видимости, никто ещё не собирался его убирать. Промозглая и сырая погода не предвещала ясного дня и наверное с этим нужно было бы просто смириться, а не се́товать ежеминутно и засыпать на ходу. У природы нет плохой погоды? Ну, как сказать...       На циферблате стрелки показывали восемь часов утра, хотя туманное декабрьское утро говорило о другом. Небо затянуто серым цветом и с самого утра идёт мелкий снег, грозящий перейти в противный дождь.       Две чашки утреннего кофе не принесли должного эффекта и организм не мог окончательно проснуться. Глаза не хотели принимать на себя нагрузку открываться и с каждым взмахом ресниц он боролся их поднять снова и снова. Как же было бы сладко сейчас выключить мотор, опустить сидение, укутаться в тёплый плед, что лежит на заднем сидении, забыть обо всех и обо всём и поспать часок-другой, и только потом идти на работу, покоряя свои же Евересты. Но...       Он через силу всматривается в толпу людей на пешеходном переходе и стоило только включиться сигналу светофора, как спешащие прохожие больше похожие на компьютерных персонажей, спешили перебежать проезжую часть, путаясь между собой, локтями толкаясь и не глядя ни на кого, бежали по своим делам, наверное занять свои рабочие места, зевая на ходу и лишь изредка поднимая голову, чтобы с пути не сбиться. Такой себе неугомонный и растревоженный муравейник, который только к вечеру, может быть стихнет. А там и новая волна пойдёт, только уже в другом русле, более расслабленном.       Торпеда автомобиля освещала салон и сосредоточенное красивое лицо мужчины. Слегка сонное, но от этого не менее красивое, ещё не потерявшее своей юности, хотя перевалило уже за тридцать. Совсем чуть-чуть. Чёрные волосы, зачёсанные назад, открывали красивый лоб и по-детски чистые глаза. Губы ещё помнили вкус утреннего кофе и язык по нёбу мазал, в поисках того напитка, что бодрит. Бодрит? Нет... Сегодня как-то нет.       Утром, стоя у плиты, Чха Ыну смотрел на турку и пушистую шапку которая поднималась медленно, пузырилась и грозилась сбежать на варочную поверхность, шипя и фыркая, и как ни странно, но он, словно зачарованный стоял и смотрел, как толстая пена медленно спускается по потемневшей меди посуды, пригорая и пузырясь, пока огонь не потух. И только потом до него дошло, что же он делает и ругал во всём плохую погоду, что никак не может проснуться…       Кофе тогда так и вытек, оставляя на дне толстый слой жмыха, отчего ему пришлось повторять свой же подвиг, только на этот раз полностью сосредоточиться. И пора бы уже проснуться.             Автомобиль медленно спускался в подземную парковку и яркие лампы дневного света мерцали под потолком длинными линиями, освещая собой огромный подземный город. Руки привычно крутили руль, глаза высматривали знакомые повороты и он привычно махал рукой своим коллегам, которые уже спешили покинуть парковку. Несколько поворотов и он увидел своё место, вот уже сколько лет, как занятое им. Он медленно подъехал до самой стены и фары автомобиля осветили серую стену ярким светом, который тут же погас с поворотом ключа. Резкая темнота, непривычная глазу, совсем не смутила его, словно мозг уже давно и прочно привык ко всем действиям. Мужчина поставил коробку передач в нейтральное положение и вытащил ключ из гнезда зажигания. Свет полностью потух и он оказался во мраке. Голова сама непроизвольно упала на седушку и тело расслабилось в удобном водительском кресле. Ещё мотор фантомно урчал, напевая свои колыбельные песни, когда чей-то сигнал клаксона не вывел его из состояния лёгкой дремоты. Ыну весь дёрнулся и потянулся рукой ко рту, позорно ощущая, как со рта покатилась слюна, предвещая самый сладкий сон. Он вздрогнул и распахнул глаза и заставил себя действовать, пока он и правда не уснул на ходу. Ыну сильно мотнул головой, заставляя себя очнуться и открыл дверь, впуская холодный воздух в тёплое помещение салона. Огляделся и удивился какой-то тишине и привычно потряс пальцем в ухе, как сразу резкий скрип спускающийся автомобилей заполнил его слух и тем самым напомнил ему, что рабочий день уже как-бы начался и пора бы приступать к своим обязанностям, но он всё равно стоит и смотрит перед собой. Потом повернул голову и тело жаром обдало, когда он увидел недалеко от своего места маленький припаркованный автомобиль. Такой-же маленький, как и его хозяин. Обычно он его здесь не ставит, по большей части с другой стороны на открытом воздухе, но сегодня наверное решил перестраховаться из-за непогоды.       Доктор Чха посмотрел в пустоту салона и ощутил свою собственную пустоту, которую так хотелось наполнить оранжевым цветом полевых одуванчиков. Потом вдохнул холодный металлический запах, что навсегда въелся в эти стены и открыл заднюю дверь автомобиля, забирая свою рабочую сумку, закидывая её сразу на плечо.       Тормозные колодки скрипели на всю парковку, а длинный свет фар ложился бинарным кодом по асфальту, когда Ыну шёл по жёлтым направлениям до служебных лифтов. Откуда-то подул сильный сквозняк и он поспешил поднять короткий воротник пальто, ругая себя, что снова не взял с собой тёплый огромный шарф и в который раз увидел на бетонном столбе старые плакаты, едва державшиеся на высохшем скотче. Старые афишы, с которых улыбались известные всем личности, призывали всех и каждого купить самые роскошные часы, не забывая, при этом напоминать, что статус намного важнее самой личности. Поверх этой рекламы повисла другая, вопя о последних технологиях в области пластической хирургии, являя миру прекрасные лица, до прозаичного все одинаковые, словно по шаблону.       — А куда делась индивидуальность? — спрашивает он у пустоты и срывает старую бумагу, безжалостно комкает её и бросает в первую же урну.       По пути привычно здоровается с сотрудниками и справляется о их родных, зная наперёд каждую реплику и ловит себя на мысли, что иногда уже и не ждёт ответа, хотя старается быть учтивым. В просторном лифте, как обычно, становится у своей стены, как когда-то обозначил её и уже мыслями там, в приёмной перебирает карточки своих пациентов.       И ему так тошно от себя. Так тошно от своей скурпулёзности и правильности. Ему так не хватает глотка свежего воздуха или адреналина в крови, чтобы почувствовать, что он всё ещё живой.       Ещё по молодости, когда жизнь била ключом, он смеялся в спины тем очерствевшим людям, скованным рутиной, обязанностями, и никогда не хотел поверить, что когда-то и он превратится в такого же члена общества, как и основная масса народа. Он тогда верил в своё светлое будущее и смеялся проблемам в лицо, пуская себя во все тяжкие и думал только о молодости. Но, как это обычно бывает, годы пронеслись, словно грачи над головой пролетели, унося вдаль крики стаи, как напоминания о том, что жизнь быстротечна и после двадцати пяти лет год за мгновение пролетает и ты уже совсем не тот юноша, что бежал впереди своего диплома, радуясь своей молодости и силе. Время как-то незаметно прошло, он всё ещё молод, только молодость первая давно за поворотом спряталась.       Широкие двери лифта выпустили его в переполненное приёмное отделение с яркоосвещёнными лампами и неутихающими голосами. Резкий диссонанс звуков молнией врывается в голову, заставляя его быстрее проснуться. Возле стойки регистрации народу, как всегда, полно и человеческая очередь из пациентов не прекратится и до самой ночи, а там и плавно перетечёт в день следующий.       Он привычно улыбается персоналу, ловит на себе взгляды молодых женщин, которые улыбаются между собой, кидая взгляды на самого красивого доктора-педиатра и краснеют, как школьницы, пряча улыбки за белыми масками.       Доктор берёт целую стопку историй своих пациентов, что-то долго пишет, заполняя журналы, и не упускает из виду практически ни одного человека в этом густонаселённом помещении.       Возле стены, недалеко от двери в сестринскую, сидели двое парней, а перед ними стояли двое взрослых мужчин и весьма враждебно смотрели друг на друга, пока подростки прятали свежие синяки и ссадины. Педиатр посмотрел на них и улыбнулся исподлобья, вспоминая, как и сам некогда разбирался с помощью кулаков, хотя и похвастаться этим особо не мог. Ярый пацифист от природы, он предпочитал решать конфликт более дипломатическим путём, но и даже его бывало выводили из себя, вследствие чего и он поднимал руки на хулиганов защищая свою честь и достоинство.       Потом его, да и не только его внимание, привлекла более занятная парочка. Две женщины, запоздалого бальзаковского возраста, рьяно выясняли отношения в совсем нетрезвом виде, громко ругаясь между собой и привлекая всеобщее внимание. Двое полицейских, что присутствовали здесь же, заполняли протокол происшествия и, как было понятно, что столкнулись барышни не только своими крутыми нравами, но ещё и автомобилями и пока выясняли, кто же из них гонщик покруче, не справились с управлением и столкнулись на середине дороги, при этом совершив массу нарушений и получив при этом ушибы и ссадины. Полицейские тщетно пытались успокоить разбушевавшихся дамочек и, дабы усмерить их пыл, пришлось вызвать охрану, чтобы растянуть их по разным углам, дабы не изувечили себя ещё больше да и окружающих впридачу. И только врачи ходили, как ни в чём не бывало, не удивляясь; повидавщих виды мало чем можно удивить.       И тут внимательные глаза выхватили из всей этой суматохи странного посетителя. Возле самой двери, почти у выхода, сидела старушка Божий одуванчик и всматривалась в незнакомых людей, прося о толике внимания к себе. Её маленькое тело было сморщеным, как изюм, а седые волосы на голове больше походили на выцвевший, от времени, пух и тоненький хвостик был аккуратно сложен в маленький пучок, прихвачен сверху массивной заколкой, которая нелепо торчала и ярким цветом акцентировала на себе внимание. Размытая помада совсем потеряла свой контур на старых губах и совсем исчезла в сморщеной коже. И только блёклые глаза перемещались с одного человека на другого, да губы что-то шептали, пока тонкие руки тянулись к людям. И когда старушка понимала, что на неё никто не обращает внимания, она опускала голову, прятала лицо в ладонях и плакала, как маленькая плакала...       Брюнет некоторое время смотрел на бабушку, оглядывался, может быть где-то поблизости ходит такой-же, кем-то потеряный, дедушка. Он осмотрелся, игнорируя взгляды молодых мамаш, которые привели на приём к красивому доктору своих чад, самых лучших в мире, конечно, которых должны ублажать, при малейшем капризе и надувании губ в трубочку.       И каково же было их неподдельное удивление, когда они, извините, на минуточку, использовали всё своё очарование и немалый запас косметики и самых лучших нарядов, чтобы их так грубо игнорировали, поспешив к какой-то старушке, что совсем не вызывает жалости и даже наоборот. Проходя мимо них, он лишь едва бросил на них взгляд, извиняясь за свою чрезмерную занятость, пошёл прямо к этой бабушке, присаживаясь перед ней на корточки.       — Доброе утро, госпожа, — тихо обратился к ней молодой человек и внимательно смотрел, как блёклые глаза, покрытые туманом старости, медленно перевели свой взгляд на него и захлопали остатками некогда пушистых ресниц, — Я могу Вам чем-то помочь? — он смотрел на аккуратные черты лица, в которых всё ещё была видна красота, ушедшая куда-то далеко-далеко, за моря, за океаны, оставив после себя лишь напоминание о своём существовании, — У Вас что-то случилось, леди? — на это обращение к себе, она на секунду словно потеряла несколько лет, но сразу вернулась в настоящее, нахмурив крашеные брови и, подумав несколько секунд, выдала:       — Моя сумочка... Я кажется потеряла свою сумочку, где-то здесь, вот незадача... — она так мило улыбнулась, являя свои вставные зубы, — Бордовая такая, маленькая на цепочке и цветочком посередине. А сзади такой замочек с маленькой бусинкой на самом конце, — она так старательно описывала свою вещь, жестикулируя и изображая размеры сумочки, что Ыну даже немного удивился женщинам, как так у них получается — где осталась сумочка они не помнят, а вот её описание помнят в мельчайших подробностях.       Он ласково ей улыбнулся, положил свою ладонь поверх её и, обещая вскоре вернуться отошёл к стойке регистрации.       — Там старушка, — обратился он к медсестре, которая записывала что-то в электронном журнале и внимательно всматривалась в экран компьютера, — Она сказала, что где-то здесь сумочку оставила, вы не замечали здесь такую маленькую вещь?       — Ничего она не теряла, доктор, поверьте, — не отрываясь от записей пробурчала женщина и закончив своё дело, перевела взгляд на молодого доктора, снимая очки и услало потирая переносицу, — Вчера она здесь потеряла собачку, позавчера мужа, что уже, как несколько лет, на кладбище, а сегодня сумочка, — она кивнула головой, когда поняла, что и доктор тоже понял, что диагноз у бабушки неутешительный, — Она старый человек и уже не помнит ничего, вот и приходит каждый день, сидит по полдня, а потом уходит, — женщина печально улыбнулась и не дожидаясь ответа, снова надела очки и продолжила свою работу, а Ыну так и остался смотреть на старушку, что так и протягивала руки к каждому, кто проходил мимо неё, продолжая выпрашивать у них о своей потерянной вещи.       Он вдохнул глубоко, придумывая на ходу историю о пропаже и медленно шёл, жалея старушку, с которой так жестоко играла собственная старость. Поравнявшись с ней он снова присел и заглянул в блёклые глаза.       — О-о... — от неожиданности старушка вздрогнула и потом улыбнулась виновато и по привычке прошептала, — Вы не могли бы мне помочь, молодой человек... Я где-то здесь сумочку потеряла и вот уже несколько дней, как не могу её найти, вот беда, — она опустила глаза и первые капли упали на её высохшие, от времени, руки,  — Такая знаете, маленькая и красивая, вот такая, — снова показала размеры её, глядя на пустое место, очерчивая взором пустоту.       — Я знаю где она, — сказал Ыну и увидел, как её глаза вспыхнули огоньком, в надежде снова увидеть любимый аксесуар, — Вы просто забыли её дома и она сейчас там, на полочке, под зеркалом, в прихожей, — наугад придумал он расположение мебели и понял, что попал в точку.       — Да что Вы говорите..? — она так неожиданно всплеснула руками и спрятала дряблые щёки,  — И мне никто не сказал? — она так честно была удивлена, что у брюнета сердце ёкнуло от переживаний за старого человека, — А я вот ищу, ищу, а она оказывается дома... Как так..? — бабуля глубоко вздохнула, и снова посмотрела на молодого человека и слегка наклонилась к нему, придерживаясь за подлокотники, — Я наверное пойду домой, юноша, а то мой муж наверное совсем забыл выпить своё лекарство, — и так мотнула головой, ухмыляясь мужской невнимательности, при этом закатывая глаза так, как это умеют делать только женщины,  — Знаете, молодой человек, вот если меня нет дома, то он обязательно забудет выпить своё лекарство, вот и приходится мне следить, чтобы он выпил их на время, — она всё говорила и говорила, ласково бурчала на своего старика, который, по словам медсестры, уже давно почивал на городском кладбище, крепко держалась за его руку, пока они покидали приёмное отделение и выходили на свежий воздух.        — Вы очень хороший человек, юноша, — напоследок сказала бабушка и уже хотела было уйти, как вдруг что-то вспомнила и улыбнувшись снова спросила у него, подзывая к себе.       — Я прошу прощения, молодой человек, не подскажите ли, скоро ли привезут свежую выпечку? — она так честно посмотрела на него, а Ыну сразу догадался, что мозг снова шутит свои злые шутки.       Улыбнулся, понимающе и проговорил чётко, чтобы она услышала.       — Сегодня уже не привезут, к сожалению, я тоже так ждал свои любимые круассаны с клубничным джемом, но увы...       — Ах...— она сложила руки перед собой,  — Вы тоже любите круассаны с клубничным джемом? Это так потрясающе, юноша, Вы знаете, я как-то…       — Ваш супруг должен выпить своё лекарство, леди, — как можно вежливее прервал её Ыну и она тут же осеклась, вспоминая свой супружеский долг.       — Ах, конечно, да-да… Он такой забывчивый, знаете, ничего без меня не может, — она вежливо сжала в благодарность его руку, а мужчина ей учтиво поклонился, — Я благодарю Вас, молодой человек, — она попрощалась с ним и медленно пошла к перекрёстку, изредка оглядываясь по сторонам.       Ыну ещё некоторое время смотрел вслед женщине с деменцией и не знал что лучше — умереть быстро или жить вот так, в вечных иллюзиях. Потом вернулся в отделение и забрав всё необходимое, отправился работать.             Бесконечный день тянулся скользким удавом по нервам молодого врача, как тупым скальпелем по сухой древесине. Словно на подбор, судьба ему преподнесла самых непослушных детей, как будто пробуя его на прочность. Мамаши и папаши неугомонных чад только любовались на деяния своих отпрысков, с умилением глядя на их, в некоторых случаях, совсем на недетские забавы. Крики в коридорах не умолкали на протяжении всех шести часов, пока длился его приём и он с мольбой смотрел на стрелки часов, что казалось бы, замерли на одном месте. Медсёстры без конца выходили в длинный коридор, просили родителей успокоить своих несносных детишек, на что получали массу недовольных возгласов и возмущений, по типу,       — Ну это же дети!!!       И так таращили свои нарощённые ресницы и сжимали губы, грозясь пойти к главному жаловаться, что так некорректно их унижают.       Медсестра, после такого успокоительного влетела в кабинет, пытаясь изо всех сил сдерживаться и, заметив на себе укоряющий взгляд педиатра, сжимала кулачки и смотрела в окно, бурча себе под нос, что она никогда не станет рожать и лучше заведёт себе ещё одного кота, а лучше кошку, а ещё лучше попугая, чтобы было с кем ругаться, а она ведь купит говорящего попугая!!! За её размышлениями вслух наблюдал и брюнет, улыбался и понимал её, как никто другой.       — Вот в наше время… — и осеклась, когда поняла, что сбрендила и ляпнула глупость, самой-то только двадцать девять, — В наше время такого не было! Правда доктор? — она клещами выжимала из мужчины поддержку и буравила его своими голубыми линзами,  — В наше время такого не было! — полностью игнорируя его смешливое выражение лица, она отвернулась и смотрела на плохую погоду за окном и понимала, что это именно она виновата в таком плохом настроении, но откзывалась категорически это признавать, — Когда я была такого же возраста, как и они, — и она движением головы и вскидыванием подбородка указала на дверь, — Я не смела го́лоса повысить или бегать, как ненормальная, расталкивая людей! Я же не в зверинце родилась, правда??       Ыну слушал тираду, понимая, что так будет самым умным с его стороны поступком, просто слушать и кивать головой, чтобы ненароком и ему не влетело.       — Я понимала только мамин взгляд! — продолжала девушка и стреляла глазами не хуже гаубицы, а умный мужчина только гильзы считал и мысленно складывал их под столом от греха подальше, пока и они в ход не пошли ненароком, — А сейчас повылуплялись эти психологи! — и тут Ыну потерпел поражение, когда не смог уловить ту тонкую грань между её словами, что сыпались из накипевшего сознания, как из рога изобилия, — И на каждом углу они вопят о правах детей! — она произнесла это последнее слово с какой-то даже отчуждённостью, и брюнет исподлобья глянул на неё, честно боясь возразить. Уж лучше пусть цунами пройдёт, а потом и поговорят, — И нас воспитывали лучше, намного лучше! И в комнатах была такая чистота, что можно было брать чашку Петри и делать посевы с поверхности, настолько нас к чистоте приучали! А сейчас? — она даже прикрикнула, заметив, как взрослый человек даже немного сжался и отодвинулся, стараясь мудро молчать и не высовываться из окопа, пока словесная бойня не закончится, — Сейчас к ним в комнату не войдешь! — она так зыркнула на него, что он невольно представил свою квартиру и чисто ли там, но неожиданно вспомнил, что оставил варочную поверхность грязной после кофе, покраснел и голову опустил, как нашкодивший пацан-переросток, сам себе обещая, что прийдя домой, он, первым делом, помоет всё, а потом и за остальные дела можно будет сесть. — Значит им так удобно! — продолжала она разбор полётов, не замечая перед собой внутреннего бунта и что-то чиркала карандашом на исписанном листе, — Да если у меня был хоть малейший непорядок, — она показала ему пальцами щепотку, отчего тот замер, боясь перевести взгляд на огненные глаза,  — То я была бы сразу наказана! Без разговоров! И так нас родители учили! И спасибо им за это! Они из нас сделали нормальных людей! — и как только врач не заметил, как на её слова тихонько так угукает, соглашаясь с её мнением, ловя себя на том, что начинает её бояться.       А может быть это в тандеме с погодой виноваты ещё и критические дни?       Так подумал, внезапно представив, как эта худенькая брюнетка, под музыку Вивальди например, или Лунную сонату Бетховена, расправляется со своими врагами, напевая себе под нос мелодию, потом под эту же музыку, с чупа-чупсом за щекой, смывает всю кровь в водосток и потом смывает с рук кровь… Господи... Куда ж его понесло-то!       В дверь постучали и в кабинете наступила оглушающая тишина.       — Войдите! — разрешил врач и понял, что голос немного сипит, переходя на высокие ноты, вероятно от страха, и прокашлявшись, уже добавил мягким таким басом,  — Войдите.       И сразу заметил, как девушка поправила причёску и натянула маску на лицо, профессионально привставая и приглашая войти пациента.       В кабинет вошла очень скромная девушка и вывела из-за спины малыша, лет так четырёх. Его огромные глаза испуганно смотрели на чужих людей и девушка назвала свою фамилию. Её карточка лежала сверху и доктор взял её и открыл последнюю запись с направлением из детского сада. «Фимоз»*.       — Ну что, богатырь, давай знакомиться будем, — и увидел в огромных детских глазах интерес.       Мальчик сам подошёл к дяденьке врачу и уставился на него, ожидая дальнейших действий. От его тёплой улыбки ему совсем не было страшно и малыш ответил ему улыбкой и большие глаза превратились в полумесяцы.       — А ну-ка покажи мне свои трусики, — так сходу предложил врач и посмотрел на маму, которая ринулась помогать сыну и сразу замерла на месте, когда врач отрицательно покачал головой.       Малыш сам снял свои штанишки, потом колготки и гордо показал яркого цвета трусики с Человеком-пауком.       — Вот это да-а-а, — зацокал доктор языком, восхваляя красивую одежду пацанёнка, — У меня таких нет! Где купил? И я хочу такие! — гордый мальчишка заулыбался ещё шире, смешно морща носик-кнопочку и гордо посмотрел на всех присутствующих здесь и глянул на маму, сжимая голову в тоненькие плечики от настоящего восторга.       — Папа купил! — гордо высказал ребёнок и его пухлые щёчки мило покраснели.       — У тебя классный папа! — ответил Ыну и обратился к малышу, немного наклоняясь к нему, — А в трусиках у тебя такое же, как у папы? — спросил его доктор и прямо посмотрел в глаза ребёнку.       — Не-а, — потянул малыш так честно и доверчиво и серьёзно глянул на врача, — У папы там во-от такой писюн! — и показал огромные размеры, раскидывая руки в стороны, отчего красавица-мама покраснела, как помидор и сразу отвернулась, прикрывая пунцовые щёки, — А у меня ещё ма-а-аленький, но я вырасту и у меня будет большой, как у папы! — гордо закончил он и вскинул бровями, как это обычно делают взрослые.       — А мне покажешь? — копнул Ыну глубже и без стеснения мальчик глянул на доктора и попросил его нагнуться.       Брюнет тут же наклонился, а мальчонка приложил ручки к его уху и громко так прошептал,  — Тебе покажу, а ей нет, — и тыкнул пальчиком в медсестру, — Она же девочка, а девочкам такое нельзя показывать, — объяснил он, такую простую истину и посмотрел на маму, ища в ней поддержку. И получив кивок головой снова посмотрел на доктора, — Пусть она выйдет, тогда покажу, — насупился мальчик и смотрел, как тётя медсестра печально покидает кабинет, театрально сложив руки на груди и хлопая глазами.       Как только дверь за ней закрылась мальчуган без стеснения снял трусики и показал свой половой орган дяде-доктору. — А поднять его можешь? И оттянуть кожицу? — мягко спросил Ыну и мальчик приподнял его, показывая крохотное отверстие, не позволявшее увидеть головку, — Понятно… Можешь одеваться. Ты очень крутой парень… И вот ещё, — он стал записывать направление на анализы и на операцию,  — Пойди позови тётю, пусть заходит, — малыш кивнул головой и быстро натянул всю одежду на себя и только потом пошёл открывать дверь, на правах хозяина, по деловому возвращаясь к доктору и, уже чувствуя себя, как дома, подошёл к столу и на цыпочках поднялся, чтобы рассмотреть всё, что находилось на столе.       Быстро закончив свою работу они попращались с последним пациентом и только сейчас медсестра обратилась к нему.       — Доктор, Вы волшебник, — она улыбнулась ему так открыто, а Ыну в свою очередь расслабился, что буря эмоций таки прошла, — Этот парнишка сделал мой день лучше, — сказала напоследок и стала вносить корректировки в свою рабочую тетрадь.       — Да... Волшебник...— печально так улыбнулся, взглянув на девушку, которая уже влилась в работу и просто смотрел на поверхность стола, где мозг рисовал ореховые глаза и только сейчас он понимал, что невыносимо скучает… Волшебник... Только, как бы, да наколдовать своё собственное счастье, этого он не знает.       Он ещё некоторое время сидел в пустом кабинете, ссылаясь, что у него масса работы, а на самом деле ему просто некуда идти. Впереди ещё целый рабочий день, осмотр в детском отделение, рутина, писанина и так далее, а он опустошён.       Двери в кабинет остались открытыми по его просьбе, всё равно его уже никто не потревожит и не зайдёт в кабинет с часовым опозданием. Запахи, что собрались в закрытом помещении кружат голову и не так, как в любви это бывает, а наоборот, когда хочется проверить не только комнату но и мозги. Стены в тёплой бежевой гамме кажутся клеткой и он, найдя лёгкую отдушину, открыл окно, подставляя лицо свежему воздуху, пусть и с огромным скоплением тумана, но свежим. Закрыв глаза он так и стоит некоторое время, не думая совсем ни о чём, только пусть голова немного отдохнёт. Потом открывает глаза и удивляется так искренне и по-детски, глядя на первые снежинки, летящие откуда-то сверху.       Знамо откуда, сама Матушка Метелица решила порадовать город и вот теперь дарит настоящее чудо природы, маленькие кристалики, собранные воедино и ни один не похож на другой, так уж задумано, наверное.       Мужчина долго смотрит перед собой, провожает взглядом каждую из них, встречается с новой взглядом и также с ней заканчивает её короткий путь. Поднимает голову и на ресницы падает большая снежинка, безупречной формы, словно работа мастера ювелира и сильно моргает, ощущая, как она тает на его лице, превращаясь в маленькую каплю. Их становится всё больше, превращая своё неизменное падение в хоровод. Он долго смотрит на небо, улыбается и ловит себя на мысли, что на секунду теряется, это снежинки на него падают или же он летит им на встречу.       Магическая красота прекращается, когда сквозняком захлопывается дверь и, он снова обернувшись на окно, теперь смотрит на снег. Та магия, что так долго держала его на своём внимании улетучилась и он с каким-то сожалением закрыл окно, почувствовав, что немного озяб. А что должен делать человек, если ему стало холодно? Правильно. Обнять того, кто сердцу дорог, согреться от его любви к себе, почувствовать отдачу. Только в его случае это чай. Банально, правда? Да, простой, чёрный чай, иногда с бергамотом, иногда нет. Но чай. Что согревает только физически и то не всегда. А ему хочется по-другому.       Он покидает свой кабинет и уходит в ординаторскую, туда, где меньше всего ему обстановка напоминает больницу, хотя от запаха не спрячешься. Он везде одинаковый — больничный.       Несмотря на бесконечную суету дня ему всё равно пусто. Пусто внутри, пусто снаружи, пусто, когда зашёл в ординаторскую, по привычке кивнул головой, не замечая в ней нескольких медсестёр, что щебетали о чём-то или о ком-то, перемывая кости или же обсуждая последние тренды, хотя это не так и интересно, если честно. Несколько шагов и он снова смотрит в окно, почти не замечает, когда комната пустеет, оставив только едва заметный запах смешанных женских парфюмов и свои краснеющие щёки.       Руки всё делают на автомате, не замечая и не контролируя себя. Чайник тихо запел свою привычную песню, когда пузырьки стали скопляться вокруг нагревательного элемента, испуская едва заметное шипение.       Ыну оглядывается по привычной комнате, вроде как знает здесь каждый закуток и пятнышко, знает расположение предметов и их очертания. И как часто любит делать некоторые вещи закрытыми глазами, когда они устают в конце дня и сил поднять веки не находит. Вот тогда и приходит на помощь тактильная память, тогда его пальцы и ладони становятся сканерами, нащупывая каждый уголок коробок или гладкий ободок фарфоровой чашки. Он пальцами перебирает по сахарнице с дозатором и спускаясь вниз к основанию маленькой конструкции ощущает ребристость стекла. Потом открывает глаза и первое, что бросается в глаза это традесканция, что свисает своими зелёными косами ниже уровня подоконника. Пальцы ныряют в горшок и он едва слышно цыкает, когда нащупывает сухую, как асфальт землю, и оборачивается в поисках бутылки воды. Вылив туда половину он слушал, как тихонько шипит земля, насыщаясь влагой, словно благодаря его. Потом смотрит на пожелтевшие листья на стеблях и сминает их пальцами, сразу отрывая, как ненужное. Грустные мысли тяжёлым шмелём зажужжали в мыслях и он снова оказался там, куда вернуться невозможно. Помнит как бежал, как влюблялся, как падал, но поднимался.       Сердце вдруг от боли сжимается, когда он снова оказывается в родительском доме, где когда-то давно был уют и покой, до поры до времени. Больно вспоминать, больно думать, но сколько мысли не гони, они всё равно атакуют тебя, как пчёлы и может быть порой лучше дать себя несколько раз ужалить, чем отмахиваться от них до бесконечности.       Обида, что так сильно его тогда ранила в сердце снова ожила, когда он, тогда ещё юным мальчишкой, школьником, вернулся домой раньше, чем положено, услышал, что не было приготовлено для его ушей.       Мамины стоны в их с папой спальне, и эйфория, та самая первая, когда подумал, что отец вернулся с коммандировки раньше, дабы родным сюрприз приготовить, да только не вышел как-то удачно, сюрприз этот.        Как же больно было мальчишке юному слушать чужой мужской голос и непрерывный стук кровати о стену и, опустив глаза, он смотрел на чужую мужскую обувь и мамин пеньюар возле прихожей на полу. Не дыша подходил к комнате и увидел кусочек кровати с измятыми простынями и чужой одеждой на полу. Переплетение ног и чужой рык, перекрикивающий мамины стоны…       Как задыхался он тогда от боли, руками старался прикрыть и уши и рот, чтобы не завопить. Как тихо двери за собой закрывал и сползал по стене, впервые столкнувшись с изменой. Папе звонил тогда долго, гудки слушал и притворялся, что связь плохая, только бы голос его родной услышать и плакал в трубку, когда папа только и кричал, что его плохо слышно.       И не понимал, кого ему винить нужно во всех грехах и вспоминал, как его друзья говорили о том, что у многих родители развелись из-за измен. Как ночь провёл у друга и не решался поднять трубку, когда мама звонила и заплаканным голосом кричала, где он. А он не мог простить. Не мог понять, как это?.. Ведь всё было всегда хорошо?       Или для них с сестрой они тогда притворялись, только на людях показывая себя счастливой семьёй? Его тогда словно подменили, он некоторое время жил у друга, а потом пришлось вернуться, когда мама смотрела на него виноватыми глазами. И долго просила тогда прощения, не объяснив за что. И с ужасом боялся пуститься во все тяжкие, как это обычно бывает. Не находят люди выхода и надеются, что пьяный мозг поможет им в этом. И тогда случилось с ним то, что развернуло на сто восемьдесят градусов, перечёркивая проблему в семье.       Первый сексуальный опыт.       Первое сексуальное фиаско.       Самый красивый мальчик был зажат горячей старшеклассницей, Господи, подумать только, в школьном туалете, когда он не мог руками пошевелить и смотрел перед собой, как его целует яркая брюнетка с краской чёлкой и так невкусно мнёт его губы. Как её руки лезли к нему за ремень брюк и холодными пальцами касались горячей и черт возьми, вялой плоти. Хлопал ресницами и держался за кафельную стену, прижимаясь к ней, как к спасительному кругу и вставал на самые носочки, чтобы и без того высокий рост не позволил ей его целовать. Да только барышня оказалась наглее, чем он предполагал и шёл, как бычок на заклание к ней домой, как дитя идёт в садик, упираясь и плача. Да только плакать стыдно как-то было. Вот и шёл, боясь дальнейших действий. И уже спустя несколько минут был раздет ею и повален на диван, как деревянный сруб и совсем не понимал, что с ним делают, когда вялый член никак не хотел куда-то всовываться и всё ещё девственником сидел на диване, прикрытый пледом, глазами боясь встретиться с фурией. А она прикрывалась волосами и молчала, пока он готовил оправдания, в виде первого раза и того, что ещё не прочувствовал все прелести, ведь ему всего-то пятнадцать. Как потом дома долго стоял под душем и сам себя трогал, до слёз не понимая своё состояние и наблюдал полное отсутствие эрекции, не говоря уже о том, чтобы дойти до желаемого пика наслаждения. А потом, с тремором в пальцах читал возможные диагнозы, приписывая их на свой счёт и душа от страха млела, что он возможно оказывается просто импотент. Это осознание впервые прошибло мозг ужасом и он тогда напился впервые в жизни, как говорится, до поросячьего визга. Ох и долго тогда его отец приводил в чувство, всё спрашивал его, что случилось, да только не смог папе рассказать, что неудачного они сына родили, такого неполноценного. Плакал тогда, как маленький и ненавидел себя, свою никчёмность и как-то проснувшись утром, он решил больше не заниматься самобичеванием, а всё рассказать отцу и будь что будет. Отец выслушал его, не перебивая, понимающе кивал головой и уже через час он сидел перед кабинетом. Что за манипуляции с ним делал тогда опытный врач он и не понял, но с пунцовым лицом стоял, когда его член жил своей жизнью, очень даже активной жизнью, между прочим, пока доктор что-то записывал в свой журнал и говорил ему, говорил, что всё в порядке у него, улыбался и похлопывал по плечу, уже звал в кабинет следующего пациента, мужчину средних лет, с нависшим брюшком и заметной отдышкой.       Вот тогда крылья у него и появились. Нет, он не пошёл в разнос, вовсе нет, просто перестал думать об этом и как-то успокоился, переключился на другое и только спустя несколько лет понял, что к чему.             На одну из вечеринок был позван друзьями и отказ не принимался категорически. Столько много тогда навалилось на него и понадобилось ему не один год, чтобы вернуться в жизненную коллею, и только с книгами да учебниками мог себя чувствовать лучше, улетая в другие миры или же постигая новые науки. На повзрослевшего однокурсника тогда многие девчонки глаз положили, рассматривая его фигуру и невероятно красивое лицо. Так и затянули его, чуть ли руки не связав и посадили меж двух девчат, и ухаживали за ним весь вечер, пытаясь напоить его и ублажить. Только он не туда совсем смотрел. С самого начала вечера маленький мальчик привлёк его внимание, своим озорным смехом и юностью.       Младший брат хозяина квартиры, где они и отмечали его день рождения, приехал к своему хёну, сразив наповал брюнета и Ыну весь вечер глаза о него свои разбивал вдребезги, пока не встретились они взглядами в полупустой кухне. Вот тогда-то и понял, чего душа его желает, когда глядя на этого милого мальчишку, его сердце отбивало чечётку, и молился, чтобы вечер быстрее закончился. Гости расходились, кого-то увозили, девчонки давно переключились на других парней, назвав Ыну совсем неинтересным и скучным типом, ни в какую не согласного на авантюру. Так и остались они втроём, старшего брата Субина, так звали того мальчишку, отволокли в невменяемом состоянии в его спальню, пока они остались вдвоём, и мальчик не мог усидеть на месте, требуя от него внимания. То фильм посмотреть, и уже в самом начале переключиться на что-то другое, то музыку послушать и прыгать с ним на диване, пока пружины не полопаются. Его неординарность и юношеская несдержанность рубили все концы смиренности старшего и он уже совсем не следил, о чём тот говорил, а говорил он невероятно много и красиво, заливисто смеялся после каждой неудачной шутки, облизывая губы своим юрким языком. А Ыну не успевал переключаться с одной темы на другую, изо всех сил пытался следить за развитием разговора, но каждый раз, стоило мелкому облизнуть свои губы, как сознание старшего сбрасывалось до заводских настроек и в голове стоял только его смех и невероятные губы, что так пахли сладким алкоголем. А потом его сбила фраза, рубящая все преграды.       — Хочешь, покажу кое-что, — и набрал полный рот своего напитка, надувая щёки.       Потом пальчиком его подозвал и тот, как послушный щенок, сам подполз к нему по мягкому ковру и сёл перед ним на колени, в точности повторяя за младшим, пока у самого крышу сносило от такой близости. И он-таки снёс её, крышу. Просто привстал перед ним, вполтную касаясь своим животом его и прижав за плечи обхватил голову руками, коснулся губ, медленной струйкой вливая алкоголь рот в рот.        И Ыну поплыл.        Поплыл и Субин.       И они уже выпили всё до последней капли, а губы все не могли разъедениться, как будто бы прилипшие друг к другу. Сколько они так целовались, никто с точностью уже не мог бы сказать, только вся комната кружилась, и они вместе с ней в этом водовороте. Не помнили себя, как углы пересчитывали, пока добирались до спальни и на каждой, поверхности сажал мальчика и целовал так сладко и вкусно, раздеваясь на ходу, придерживая худенькое тело под бёдрами.       Для обоих это оказался первый раз и опыта в таком деле особо не было, всё было исключительно на инстинктах, с ума сходили вместе, пока изучали тела и наслаждались друг другом.       Сколько раз за ночь они занимались любовью подсчитать было непросто, да они и не задавались такой целью. Мальчик отдавался ему, доверял себя всецело, а Ыну только брал его и брал, тонул в нём и позволял лишь изредка всплывать на поверхность их сумасшествия.       Через неделю таких встреч, в которых они только и делали, что любили друг друга, они решили сойтись и жить вместе, каждую ночь захлёбываясь в экстазе. Но, увы, как это бывает, как спичка вспыхнула, так быстро и сгорела. Они были разные. Как небо и земля, как воздух и вода, и должны бы друг друга дополнять, но их схожести заканчивались уже после душа. Секс был восхитительный и на этом всё...       Субин был, как молния, быстрый, дерзкий и неугомонный. Ыну же наоборот, спокойный, сдержанный и наверное слишком скучный для юного паренька, которому только и хотелось, что веселиться и проводить ночи напролёт на вечеринках, в компании таких же друзей сверстников.       Слишком быстро их совместная жизнь переросла в скучную рутину, которая сводилась к сексу по утрам и всё реже по вечерам.       Заботы и учёбу никто не отменял, она была есть и будет, но именно их связь тянула их обоих на дно и родители Субина забрали его на свой семейный праздник и так он там и остался, хотя очень долго они целовались перед отъездом и обещали быть на связи.       Их звонки постепенно сходили на нет, видео связи всё реже были возможны, потому, что как только они начинали свой диалог, обязательно это превращалось во всеобщую трансляцию и всё чаще можно было видеть в экране то его маму, то брата.       Родители Субина любили Ыну, поддерживали их связь или просто не мешали, только про́пасть между ними росла с каждым днём и никто из них не пытался соединить эти оборванные края воедино.       А потом получилось так, что они снова ни о чём говорили по видеосвязи и каждый хотел бы прервать это мучение, освободить себя от себя же мнимого, когда на заднем фоне Ыну увидел паренька с полотенцем на бёдрах. Тогда и стало понятно, что давно нужно было им поговорить и к их удивлению не было ссор, не было упрёков и оскорблений, просто Ыну позвал того паренька к экрану и пожелал им того, чего не было у них.       Субин тогда плакал, прощения просил и всё говорил, что он достоин лучшего, а Ыну его успокаивал и смотрел, как тот улыбался сквозь слёзы. И конечно, они пообещали, что останутся друзьями, в конце концов они нормальные люди, просто не сошлись характерами, не получилось. Но ведь это не повод, чтобы ходить врагами. И Ыну мог покляться, что если бы Субину потребовалась помощь, он бы помог, не взирая ни на что.       И как же он завидовал, просто завидовал тем, кому звонят по ночам, и утром смотреть пропущеные звонки от любимого и читать смешные и глупые смски, улыбаться и самому себе завидовать. И не звонить первым, а самому принимать звонки по видеосвязи и долго-долго извиняться, что долго был в душе и не слышал звонка. И пусть тогда он плакал полвечера, не оттого совсем, что ему изменили, нет, просто ему тоже хотелось вот также ходить по дому в полотенце на бёдрах или в чём мать родила, и воровать сладкие поцелуи с любимых губ. Засыпать и просыпаться в объятиях и знать, что дома тебя ждут. Что тебя любят. А потом купить собаку и слушать, как она пробирается под одеялом, ложится между ними и рычит так тихонечко, когда они хотят поцеловаться. И баловать его, покупая вкусняшки и тёплую одежду на зиму...             Сколько он так простоял понять ему было не просто, но только ноги как-то бетонными стали, словно к ним гири привязали и колени с трудом сгибались — затекли.       И страшное несчастье к ним тогда в дом зашло, но о том уже потом.       Он всё также стоял и смотрел на вроде бы привычную обстановку и замечал вещи, на которые раньше просто не обращал внимания. На верхней полке он рассмотрел забытые кем-то книги по анатомии человека и сестринского дела, стоящие в ряд и третья, перевёрнутая корешком вовнутрь стояла, облокотившись на две первые. И слой пыли со следами пальцев на тёмной поверхности.       Конечно, кто-то забыл вытереть, кто-то забыл убрать на место, кого-то просто забыли, а кто-то забыл себя. И ему страшно не хотелось быть последним звеном в этой цепочке. Не хотелось быть бумажным корабликом и плыть по течению, пока тебя не занесёт в жизненный тупик и слиться с толпой. Не хочет просыпаться в холодном поту с тупой болью в груди и ощущать пустоту рядом с собой, вместо горячего тела под тонкой тканью шёлковой пижамы. Не хочет чувствовать лёд несбыточных желаний и плыть в непрерывном потоке разочарований.       Щелчок чайника в тишине прозвучал выстрелом, очищая его мысли от своего прошлого, которое уже не исправить никогда.       Кипяток шумным потоком вливался в самое дно кружки, взрываясь вулканом, подхватывая крупицы сахара, которые так и взметнулись вверх, растворяясь в потемневших от заварки водах. Чайная ложка сделав несколько оборотов по бортику замерла, нагреваясь от кипятка.       Ыну просто смотрел, как вода темнеет и прислушался к шагам по коридору. Быстрые такие, шаркающие. Сердце замерло в ожидании и пальцы ухватили тонкий столовый прибор, совсем не чувствуя жáра. Шаги быстро приближались, а в животе назревало цунами.       Ручка двери лишь слегка дёрнулась и в тот же миг всё стихло, как будто тот, кто с другой стороны стоял, передумывая заходить внутрь.       Во рту пересохло и жаром обдало спину, пустив мурашки по телу. И только дыхание твердило, что здесь стоит живой человек, а не статуя. Он весь превращается в слух и смог выдохнуть лишь тогда, когда через несколько секунд бездействия, шаги медленно отдалялись от ординаторской, унося того, под чьими чарами он дышать забывает. И когда их уже не было и слышно, только тогда он выдохнул, ощущая, как вспотел.       Мужчина стоял и смотрел на полную кружку с тёмным напитком и как ему показалось, наверняка невкусным и даже безвкусным. Он взял кружку пальцами за дужку и поднёс к носу, вдыхая отчего-то вдруг неприятный запах и сморщился, словно он нюхает не ароматный чай с бергамотом, а соляную кислоту, которая, выпускает свои летучие пары́. Брезгливо отнёс её в угол комнаты и вылил в рукомойник, глядя, как тёмная жидкость быстрым потоком смывается в сток, оставляя за собой тёмный след.       Он ещё стоял так и потом поставил на место ещё горячую кружку, глядя на дно кружки с оставшимися чаинками. В душе стало горячо как и в пальцах, дыхание сбилось и он чувствовал, что ему нужно пойти за ним, и просто посмотреть на него, и неважно, что будет потом, только бы в глаза посмотреть его, вдохнуть его запах, смешанный с цве́том одуванчиков, словно само солнышко там свои следы оставило. Просто нужен, как воздух. И не хочет оправдываться, надоело, ей-богу.       На часы посмотрел, до обхода осталось ещё около часа, как раз хватит ему.       Его словно подбрасывает желание, гонит, подгоняет и заставляет торопиться, ускорять шаг, потом бежать, бежать сломя голову. Сначала к стойке регистрации, листает ленту, сам хозяйничает, не обращает внимания на удивлённые взгляды сотрудников и только поднимает палец вверх, когда к нему хотят обратиться с вопросом, сам мышкой орудует, находит список волонтёров и видит имя, от которого в жар бросает.       Господи, ему словно пятнадцать и он стоит перед какой-то загадочной дверью, коленки трусятся, но он старательно игнорирует, плюёт на страх, следит глазами графу, находит отделение и, не пряча вкладку, бросается по коридору, в сестринскую за нужной одеждой. И только медсестра вслед ему смотрела некоторое время, потом хмыкнула, головой покачала, словно журить пацана собралась и потом улыбнулась, представив такого маленького и чрезмерно любопытного мальчугана с пухлыми губами, который лезет всюду с вопросами и отказать же не получается!       Но женская половина персонала, да и мужская тоже, честно говоря, научились отказывать ему, со словами предупреждая тех, кто не знает.       — Главное — не смотреть ему в глаза, когда он что-то попросит! Не смог отказать, пеняй на себя!       А всё почему?       Да просто нельзя смотреть в эти огромные глаза, полные детской мольбы и его лицо в целом. Стоит один раз облажаться и всё — пиши пропало! Бровки домиком, губки бантиком, и всегда похож на удивлённого маленького гномика, у которого в глазах только два вопроса — зачем и почему. Вот так и попадаются незнайки в омут этих глаз, которым отказать просто невозможно.       И этот попался, что спешит сейчас, как спортсмен бежит, мимо лифтов, не сможет же выстоять там, полностью обездвижен, пока коллеги о работе да о работе судачат, и головами так кивают, кивают, а ему некогда. Его мальчик, что одуванчиковое поле напоминает ему, где-то там на переферии смерти находится, сеет добродетель, и пусть сеет, да только чтобы он знал где он, ведь просто нужно стоять и видеть и пусть будет хмуриться, пусть, он выдержит, он ведь мужчина сильный, надёжный.       Перед огромными стеклянными дверьми, словно перед шлагбаумом остановился и смотрел на самую страшную надпись в своей жизни, ей-богу. «Отделение гематоонкологии»       От самих букв вводит в липкий ужас и страх, он видит себя в отражении и как хорошо, что он в полной омуниции, чтобы не видеть, как руки дрожат. Только глаза тёмные из-под светлой защиты светятся и открывает дверь, шагая в смертельные покои.       Она правит здесь, сидит такая гордая, на самом видном месте. Капюшон натянула по самый нос, тело страшное прикрыв длинным балахоном. Нога на ногу, покуривает свою длинную сигарету в мудштуке, и смотрит коршуном. Рядом с ней, за троном её чёрным, коса острая торчит, как знамя страшное и неподвижное. И сама не двигается порой, но глазами страшными повсюду стреляет, ничего не упускает. Ждёт... Всё время ждёт и новые жнева готовит для себя...       Стерильно.       Тихо.       Порой смертельно тихо.       Сюда наверное самых смелых берут, словно они спецподготовку проходят, прежде чем вступить на эту должность.       Здесь сама Леди в чёрном заведует, каждый день с собой уводит кого-то, пусть и борятся лучшие врачи за жизни обречённых, но она порой сильнее, намного сильнее.       А он бы не смог здесь быть, нет, и сказать об этом не стесняется. Да и говорить об этом не очень-то и хочется. Только пятном на нём эта боль лежит. Поди каждый сталкивался с этим страшным заболеванием, а если и нет, то пусть стороной обходит подальше.       То страшное, что в жизни его было, когда мальчишкой был ещё, школьником, сделало его другим и повзрослеть пришлось слишком быстро. Не успел оглянуться, как смерть забрала лучшее, что было в его жизни.       Всегда яркие и смешливые глаза, которые он с рождения видел, словно не мать его родила, а сестра старшая. С первых самых дней на руки приняла маленького и не отпускала, пока сама не ушла. А мать и нарадоваться не могла, что у детей такая любовь крепкая и рос мальчишка тихим, на удивление, ну поплачет немного, куда уж без этого, да только глазёнки другую мать всегда искали, так и вырос, с двумя мамами и папой.       Помнит он, как вечерами, когда родители на ночных сменах работали, чтобы обеспечить семью, они вдвоём закрывались в её комнате, строили халабуды из одеял и пледов, подушки накидывали и рассказывали страшные истории или смотрели ужастики, самые-самые страшные, а потом выбирались из комнаты и, включая везде свет, боясь чудовищ, что скорее всего скрылись в темноте, шли на кухню за водой и в туалет по очереди, а потом тем же путём отступали, выключая свет и на последних метрах до своей комнаты с визгами бежали, в проходе сталкивались, хлопая дверью и стояли так, прислушивались, не гонится ли кто. А потом и засыпали в своих строениях, в обнимку.       Все тайны прежде ей говорил, всё о нём она знала, пелёнки-то с памперсами она меняла, так и дни и годы с ней только яркими были, а потом и тот страшный диагноз, когда она чахнуть начала, словно под ветром во поле берёзонька ломилась. И так медленно превращалась в то, к чему глаза и мозг не хотели привыкать. Всегда активная, лёгкая, как бабочка, больше лежала и просто смотрела пустыми глазами в никуда, а чаще на своё, что превратился в красивого юношу и плакала, что не пойдёт с ним к алтарю.       А мать…       Мама в тень превратилась, молилась, как могла всем Богам, да только тщетно. И лечению не поддавалось, врачи только руками разводили и говорили, что слишком поздно.       — Нет панацеи, не мучайте её.       Ушла быстро, почти незаметно, просто уснула, и весь дом замер, как царство вечных теней и мерзлоты.       А через год и родители развелись, глупо так получилось, клише. Где беда приходит, не всегда лад. То только слова высокопарные гремят, что боль сближает. Нет, не всегда. Порой именно она, эта боль, становится тем рычагом или катализатором, который все боялись тронуть. Так и случилось, что семья, потеряв свой стерженёк в виде старшей его сестры, распалась, как шаткий карточный домик и ни у кого не было сил его заново строить. Мама так и осталась жить одна, оплакивать дочь, а отец, он по сути и оказался самым слабым звеном. Не смог выдержать, не смог нести на себе тот крест, вот и расстались они, каждый по своим бухтам. И даже тот случай, когда его мама была не с папой в их спальне, по-другому заиграл, когда Ыну понял, что слишком частые командировки научили маму жить без отца. И что он сам толкал супругу в объятия других мужчин, оставляя её одну на все праздники, сам же куролесил и не чувствовал вины за собой.       И когда Ыну поступал, не хотел, чтобы имя отца фигурировало, обида была на него крепкая, и взял тогда псевдоним Чха Ыну, вместо Ли Мин Дон. И все привыкли к этому имени, нравится его произносить, а ему слышать его.       Длинный белый коридор отличался от остальных отделений. Особенные палаты, оснащённые по последнему слову техники, специально оборудованные палаты, пригодны только для, тяжелобольных людей, неизлечимо больных.       Бесконечно белый свет, высокие окна, с тройными стеклопакетами, пропускными системами для очистки воздуха, во избежание проникновения любых бактерий и вирусов. Оснащена всем необходимым и так часто меняющимися пациентами.       Весь в белом, бахилы, перчатки и шапочка он шёл по коридору и немного притормаживал, присматриваясь к обслуживающему персоналу, которых здесь было по несколько человек в каждой палате.       Впереди него осталось всего-навсего несколько таких боксов, а он до сих пор не нашёл того, кого ищет. Сердце сжимается от страха, страха не увидеть, не застать, не почувствовать ту эйфорию, которой так не хватает ему в жизни. И хочется кричать о главном, но язык намертво прилип к нёбу, сам себя забетонировав. Хочется пройти с ним преграды, что сам для себя наставил, как непроходимый барьер, но оттого и не менее сладостный, и пусть страшно ему, ведь понимает, что это с ним впервые, а судьба, если и играет не по правилам — второго шанса навряд ли даст.       Вот он и смотрит вдаль перед собой, шаги тают, метры неумолимо сокращаются, стена всё ближе и ближе, а он так и не нашёл его, сердце с каждым пройденным шагом падает и падает, ухает с эхом под ноги, собираясь разбиться, осколки разбросав, как кляксы.       И уже чувствуя его где-то там внизу, оно, глупое, стремительно взлетает ввысь, когда замечает его... А он просто сидит на высоком стуле, напротив большого окна, и так походит на ангела, спустившегося на эту землю грешную, светится от уличного света, и кажется каким-то прозрачным. Словно сквозь него проходит свет и совсем не важно, что одет он по инструкции, во всём обмундировании, как куколка укутан в своём коконе, но узнаваем настолько, что мужчина не осознаёт вовсе, когда губы его сами выдают то, что на душе выжжено давно.       — Мальчик мой...       И глаза сами прикрываются на несколько секунд, позволяя им расслабиться, чтобы снова смотреть на него, пусть и изподтишка, пусть. Рука сама поднимается к груди, зажимает пальцами неугомонную душу, что скачет сейчас, как умалишённая от радости и чувствует, как предательские мурашки атакуют лицо, густо снабжая кожу кровью. Выдыхает так, как-будто бежал долго вгору, запыхался и позволяет себе наконец-то предаться лицезрению прекрасного.       Господи, Лучезарный...       Весь светится, словно откуда-то изнутри. Его огромная, одежда, так напоминающая огромное и бесформенное облако, не могла скрыть его тонкий стан, перетянутый совсем не туго поясом, но и этого достаточно, чтобы солнечный свет обрисовал его через одежду. Худенькая спина сидела ровно, как струночка, маленькие плотные ягодицы без конца елозили по стулу, как непоседливые мячики, руки то и дело взмывали вверх, акцентируя аккуратные, совсем не перекаченые мышцы. Шея изящная и очень хрупкая с едва заметным кадыком держала на себе красивую голову, что являлась творением самой природы. Какой же мастер душу свою продал дьяволу, создавая эту красоту. И сейчас доктор смотрит на него, пожирая его глазами, забывая обо всех. И таким является контрастом в этом боксе, отчего мурашки не перестают атаковать.       А он сидит перед огромной, койкой, на которой полулежит, на большой подушке, худенькое творение Господа, к своему стыду, не в силах определить пол больного. Его можно приписать, как к девочке так и к мальчику. Белая кожа, почти прозрачная, даже отсюда ему видно, а на фоне голубых подушек он выглядит просто заколдованным. Черепная коробка плотно облеплена прозрачной кожей, кажется порцулановой, затылочная часть точно очерчивает строение черепа и поразительно, как слабая шея всё ещё удерживает голову. Только подумав об этом, человечек ложится на свою огромную подушку и сглатывает слюну, явно предоставляя зрителю кадык, акцентируя внимание, наглашая, что это всё-таки паренёк. Полное отсутствие бровей и ресниц больше делает его похожим не на неизлечимо больного человека, а на деяние безупречного мастера визажиста, который постарался на славу, предавая ему вид какого-то неземного существа, милого пришельца, кого угодно, но только не умирающего мальчика. Бледные губы на его лице стянуты в две потрескавшиеся полоски, в складочках которых застыла запёкшаяся кровь и при каждом раскрывании этих губ он может видеть жёлтые зубы. Картина не из лицеприятных, так больно смотреть на того, кто ещё совсем недавно был полон жизни, мечтал о чём-то, планы перед собой ставил, влюблялся и шёл только вперёд.       С болью вспоминает свою потерю, как отказывался верить, как плакал на её коленях, ощущая её длинные пальцы в своих волосах. И боялся смотреть, как любимая сестра угасает каждый день, словно из песочных часов, её жизнь, крупинка за крупинкой, медленно покидают её.       А он смотрел на эти часы заколдованные, что светились её любимым изумрудным светом и каждая крупинка в них мерцала светлячком, пока жива была, так и порхала по стеклянному корпусу, а стоило ей умереть, так она га́сла, напоследок излучая яркое свечение, словно навеки прощаясь со своими такими же светлячками, и превращалась в сгоревший прах, медленно падая через тонкое отверстие, присоединяясь к таким же, замершим навечно. И глаза мальчика возвращались наверх, молящим взором прося оставшихся светлячков светить как можно дольше, но те неумолимо гасли, покидая свой мир.       На одеяле лежит большая книга с иллюстрациями, мальчик медленно переворачивает страницу за страницей, а его брови, вернее контуры бровей, только порхают и слабая такая улыбка зажигается на его лице, фонариком освещая изнутри слабые, но искренние эмоции. Тонкие пальцы трогают изображения, словно порхают по шрифту Брайля, касаясь к каждому мазку запечатлевшему навечно профессиональной камерой фотографа.       Бесконечные пейзажи моря и океанов, вводят в неподдельный восторг парнишку и Ыну видит, как вздымается его грудная клетка и глаза блестят ярче и через секунду поднимает взор на волонтёра, который не умолкает ни на минуту. Что-то говорит ему, говорит, как звоночек его голос шелестит, словно стайка птиц летает над одуванчиковым полем и щебечет так, щебечет, пока маленькие руки порхают, что-то изображая в воздухе, голова бесконечно поворачивается в стороны, и глаза блестят. Порой от слёз, которые скрыть нужно, во что бы то ни стало; им сейчас так нужны позитивные эмоции, вот он и делает всё для этого. И сам не замечает, как наклоняется, как смеётся звонко, и чуть было не падает со стула, смешно так удерживая себя на месте, замахав руками, как ветряная мельница.       А Ыну готов быть для него кем угодно. Тёплой постелью, если тот устанет, или вкусным обедом, если проголодается. А может быть просто плечом, если захочется поплакать. Он здесь, для него, живёт для него, дышит... Для него...       Чимин совсем на секунду отвлекается и наклоняеся к сугробам одеяла и палочками достаёт из коробки кусочек пиццы, порезанный на маленькие кусочки, что и для кошек будут малы. Мальчик открывает рот, медленно жует, улыбается слабо, но лучисто и благодарно и тот только голову отворачивает и с ужасом видит Ыну, как трясётся его мальчик, видимо сдерживая слёзы. И обычный человек наверное не заметил бы, что так больно ему, но только мужчина почувствовал, всего-лишь на секунду, но и этого ему хватило, чтобы сердце ремнём сдавило. А Чимин, дабы отвлечь себя да и его тоже, наклоняется и смотрит на новую фотографию, глазами пытаясь ухватить всю картину, не скрывая восторга.       Что-то говорит снова, слышит мужчина его смех, такой далёкий за этими стёклами и палочками цепляет новый кусочек пиццы, на что получает отказ — сил нет. Он складывает их и поворачивает голову, когда тень, появившаяся на окне из коридора отвлекает его.       Он смотрит пару-тройку секунд, а кажется, будто вечность, и снова возвращается взглядом на уже засыпающего мальчика. Встаёт возле него, смотрит и протягивает руку к его голове, фантомно касается к тому месту, где когда-то буяла копна волос, где брови тёмными стрелами сходились на переносице и густые ресницы отбрасывали тени на пухлые, юношеские щёки.       Чимин берёт книгу и переворачивает изображением к мальчику, чтобы ему наверняка приснилось море и его бушующие волны, чтобы крики чаек будоражили его сознание и морской бриз брызгал в лицо, обдавая его своим неповторимым запахом. Бледные руки он положил сверху на книгу и поправил одеяло, выравнивая его внизу. Убирает стул на место, прячет в пакет остатки пиццы и забирает с собой, пряча под огромными одеждами и поднимает глаза на статую за окном, медленно покидает палату, открывая и закрывая одну дверь за другой. Выйдя наружу он снова посмотрел туда, где застыло блаженное выражение на бледном лице и тяжело вздохнул, когда заметил вдох мальчика, один, второй, третий… Спит... Пусть спит...       И голову поворачивает, упираясь взглядом в широкие плечи, глаза отчего-то боясь поднять.       — Вы, за мной следите? — почти шёпотом.       — Зачем ты здесь? — так же тихо.       — Работа такая... — опять тихо.       — Чимин, — а наружу так и рвётся «мальчик мой»…       Они молчат, а Ыну готов его на руках отсюда унести, спрятать подальше, чтобы юнное сердечко боли не знало.       — Прошу тебя, не ходи сюда, — вырывается из него прежде, чем он осмысливает сказанное и потом отводит взор, когда ореховые глаза пытливо смотрят на него, — Не ходи сюда, малыш, прошу тебя, — на это обращение Чимин замирает и словно дышать забывает.       Глазами медленно перебирает с белого на белое, потом снова белое, ещё белое и только секунду смотрит в глаза, как душа от какого-то далёкого счастья замирает, боясь чего-то спугнуть. Немного стесняясь, отворачивается и, как девочка, краснеет. Но Чимин вопреки всему отвечает дерзко.       — А я не боюсь, я не виноват, что Вы стру́сили, — и своих же слов пугается, опуская глаза, категорически не принимая его сторону, — Вам ведь страшно, да, я же вижу, — и да, видит, видит как боль окутывает мужское лицо, большей частью скрытое под белой маской и кусает себя за нижнюю губу, понимая, что лишнего сказал, — Извините, — бормочет, перебирая пучками пальцев большие перчатки, не нашлось для него по размеру, и чувствует сухость рук, — Извините, — снова просит, когда между ними тишина становится тяжелее, — Я лишнее сказал, да? — уже ругая себя пытается уйти, да ноги почему-то не несут, только корпус поворачивает и пытается поднять каменные ноги, позорно чувствуя, как млеет внутри.       Неприятную тишину, слишком затянувшуюся, прерывает звон лифта, оповещающий о своём прибытии. Два высоких, как вышибалы медбрата, вкатили две койки, так похожие на те, что были почти в каждом боксе. Весело о чём-то переговариваясь, они, гремя металлическими конструкциями, ввезли их в отделение и покатили вдоль по коридору, иногда оглядываясь на странную парочку, что стояли почти вплотную друг к другу.       — Куда они их повезли? — со страхом в голосе спросил Чимин, распахивая глазища.       — Это их работа. Пойдём со мной, — и он первый развернулся, так по-хозяйски взял младшего за руку и широким шагом направился к открытому лифту, который стоял с открытыми дверями и послушно ждал пассажиров.       Чимин вошёл в середину и стал у самой стены, забившись в угол, пока Ыну стоял у дверей и в металлическом отражении видел размытый образ мальчишки, который, обнял себя руками, всем своим видом показывая, что никак не готов к разговору, низко опустив голову и немного повернув её в сторону.       Лифт вздрогнул и Чимин ощутил, как дрожь по телу прошлась инерцией. Он вышел вперёд брюнета, скидывая, маску на ходу и стаскивая перчатки со вспотевших рук, удивляясь себе, почему этого не сделал раньше. Ыну только проследил его взглядом и снимая свою омуницию, шёл следом, понимая, что ему нравится смотреть на маленькую фигурку, всю умотаную в белую одежду, как облачко. Смешная и скорая походка частично веселила его, но сгорбленная спина говорила о другом. Чимин шаркал ногами по паркету, быстро перебирая, ногами, не раскрывая своих же объятий, чтобы не сорваться на кого-нибудь преждевременно. Ыну ощущал его состояние, читая того, как открытую книгу. Взгляд мальчишки менялся от его настроения, а цвет глаз порой темнел, словно там действительно буря назревает. Как ни странно, но дверь в ординаторскую он открыл достаточно спокойно, чем удивил педиатра. Так же спокойно вошёл и сразу встал у окна, застыв изваянием. А Ыну ждал. Знал, что плотина должна прорвать и это случилось, может быть не сразу, а только лишь маленькими трещинами, выпуская боль, которая скопилась в маленьком теле.        — Он никогда не видел море, — первые слова прозвучали почти шёпотом и доктор превратился в слух, — Он никогда не слышал криков чаек и рос в маленьком городке, откуда почти никогда не выезжал, — Чимин замолчал, руками только сильнее сжимая свои предплечья, ногтями впиваясь в кожу, совсем не чувствуя, что наносит себе боль, — Он любил рисовать пейзажи, воду и водопады, — шмыгнул носом и хотел кашлянуть, но слова посыпались из него слишком быстро и он стал говорить охрипшим голосом, — Его родителям пришлось продать дом и переселиться в другое место, чтобы оплатить лечение, отец продал бизнес, пусть он и не был большим, но был, — он вытер нос рукавом и продолжил, — И он так сильно устал, что больше не боится смерти, понимаете? Он больше не боится! — он повернулся к доктору и посмотрел на него так, что у мужчины коленки задрожали,  — А ему всего-навсего семнадцать... Ему только семнадцать!!! А жизнь уже закончена, понимаете? — Чимин перешёл на хриплый крик, от которого по спине у Ыну пошли мурашки.       Он сделал несколько шагов в его сторону, но взгляд мальчишки вмиг потемнел и брюнет приказал себе ему не перечить.       — Ему сейчас нужна поддержка, какая-нибудь поддержка, чтобы легче было, — он задумался всего на секунду, чтобы подобрать правильное слово,  — Чтобы легче было уйти...       — Чимин, — попытался его успокоить врач, но тот его остановил жестом руки.       — А Вы мне запрещаете туда ходить? Почему? — и взрослый мужчина захлопал ресницами от его такого крика.       Он совсем не ожидал, что у него такой звонкий голос и даже мурашки в голове закопошились.       — Я понимаю, что вы боитесь, но я нет! Не боюсь! И я буду ходить туда, пока он. Пока он…       — Чимин... Ты должен научиться, — подал свой голос Ыну и подошёл к пареньку, у которого самообладание терялось с каждой секундой,  — Ты можешь ему помочь, конечно, — он понимал, что сейчас ему перечить — только себе во вред.       Чимин от бессилия просто сполз на пол и превратился в маленького, брошенного ребёнка, с размазанными слезами по лицу и солёными губами. И сил смотреть на это не осталось совсем.       Ыну подошёл к нему, присел и обнял его, такого маленького и несчастного, пока тот тихонько плакал.       — А что с другими? — очень тихо, словно зондируя почву спросил его старший,  — Что делать с ними? Ты не сможешь всем помочь, тебя просто на всех не хватит, ты пойми, — его руки нежно гладили мягкие волосы и мужчина наклонился к его голове, вдыхая аромат волос, ощущая сладкие нотки, такие приятные и ненавязчивые, от которых глаза сами закрывались и хотелось бы ему так и лежать в этом одуванчиковом поле, пальцами ощущая нежность жёлтых полевых цветов.       Чимин поднял на него заплаканное лицо и смотрел на старшего мокрыми глазами и треугольники ресниц, обрамляющие эту ореховую бескрайность с каждым взмахом, роняли хрустальные брызги. Пальцы мужчины сами коснулись его лица, стирая всю соль с покрасневшего лица.       — Какие другие? — пролепетал он и смешно шмыгнул носом, неотрывно глядя на брюнета.       — Пойдём со мной, — тихо сказал ему врач и он встал, подавая ему руку.       Чимин как-то послушно взялся за его руку и они вместе вышли из ординаторской и пошли по коридору, обходя шахту лифта. Чимин быстро шёл рядом, смешно шаркая большой обувью и вытирал свободной рукой лицо, кидая взгляд на их скреплённые руки, отчего-то удивляясь, как они правильно находятся вместе и желания выдернуть свою, оттуда не было вовсе, он только сильнее сжимал пальчиками чужую ладонь, а у мужчины сердце, как сумасшедшее плясало у костра, с бубном в руках.       Они вместе спустились на первый этаж и пошли в другую сторону от привычного для Чимина входа. Туда, где он практически никогда не был, туда, где происходят баталии между жизнью и смертью ежечасно. Туда, где нет покоя и не будет, к сожалению, никогда.       Последний поворот и они вышли в многолюдное место, с яркоосвещёнными лампами и массой врачей и разных пациентов. Самый тот улей, в котором никто никогда не спит. Ыну стал в стороне, прижимая к себе мальчика спиной, показывая ему жестокую правду. И пусть он сейчас ненавидел себя за это, пусть потом Чимин на него будет злиться, но он должен ему показать эту сторону.       — Смотри, малыш, — это нежное слово само как-то вырвалось из его уст и Чимин на секунду замер, проговаривая его эхом в мыслях, удивляясь, как оно правильно звучит для него, — Смотри и запоминай, Чимин, — он говорил ему почти на ухо, наклонившись к его голове, — Здесь работают люди, которым неинтересно, что творится на душе у пациента, понимаешь? Они слишком заняты, чтобы расспросить, как прошёл их день, а может быть и жизнь. Им просто некогда. Они спасают эти жизни, чтобы потом было кому другому рассказать о ней, понимаешь? — он ощущал, как мальчик весь сжался от страха и огромными глазами смотрел на работу врачей.       Как они бегали от одного пациента к другому, как люди приходили, или же их привозили на каталках в бессознательном состоянии, или же они кричали от боли и плакали, несмотря на положение в обществе и статус. Когда людям больно, они не думают о том, как будут выглядеть перед другими. Им просто больно и очень страшно. Этот страх Чимин видел во многих взглядах здесь и всё вжимался и вжимался спиной в старшего, чувствуя его тёплое тело.       — Нужно учиться, Чимин, — снова его голос пробасил над ухом и мальчик вздрогнул от неожиданности,  — Нужно учиться отключать эмоции, понимаешь? Они только мешают, мешают в работе, мешают помогать людям. И если ты хочешь здесь работать, ты должен этому научиться. А иначе тебя не хватит, понимаешь? Твоё сердечко не выдержит, понимаешь? — и Чимин это видел.       Он правда видел, сколько пациентов требуют помощь, сколько врачей бегают по отделению, рассылая больных по разным направлениям и зачастую сразу же их увозили в операционные залы или прятали за ширмами, пока оттуда слышался плач. Внезапно широкие стеклянные двери распахнулись и парамедики ввезли окровавленного мужчину без сознания и рядом с ним шла бледная, как сама смерть, девушка, с испачканым от крови лицом. Врачи, словно группка эритроцитов, бросилась на помощь, отодвигая в сторону плачущую девушку, которая всё причитала и причитала, чтобы они спасли её любимого, сама плакала и отходила до стены, подкошенная страхом.       И тут Чимин не выдержал. Он развернулся к мужчине, прижался к нему и разревелся, как маленький, вытягивая звуки и жалобно скуля. А сердце мужчины облилось кровью от его страха и он попятился назад, утаскивая за собой и его, уводя от страшной картины, которая ещё долго будет преследовать его. И как сильно тогда ругал себя брюнет, что позволил мальчику такое увидеть, но по-другому он не мог ему объяснить.       — Если хочешь делать свою работу, делай её хорошо, только помни, что это работа, это не твоя жизнь, понимаешь? Это твоя работа, любимая работа, но ты не сможешь залесть в душу каждому, тебя на всех не хватит, понимаешь? — они уже стояли в своей привычной комнате и Ыну гладил его по волосам, понимая, что мальчик почти успокоился.       А потом Чимин поднял на него свои глаза и теперь уже помощь понадобилась самому мужчине. Он смотрел в эти омуты с густыми камышами, вместо ресниц и заставлял себя не смотреть на приоткрытый рот, с мокрыми, как лепестки розы после дождя, губами.       Он чувствовал на себе его горячее дыхание и разум медленно и упорно покидал его. Голова сама наклонилась, а в глазах потемнело, как от сладкого тумана, обволакивающего сознание. Всё, что он видел перед собой это только его губы, которые просятся распробовать себя.       Когда лбами они коснулись друг к другу, словно вулкан взорвался где-то внутри у них...       Когда носами коснулись — земля стала уходить из-под ног...       Когда их дыхания, такие рваные и горячие, почти соприкоснулись и смешались между собой, как-будто заслонки здравого смысла слетели с них и только Чимин почувствовал, как ноги его сами на носочки приподнимаются, чтобы быть ещё ближе и пальчиками своими почти коснулся его губ, когда видел он, как глаза мужчины дымкой желания заволокло и самый первый милиметр кожи коснулся сладкого мёда, когда губы свои он распахнул шире и руки лицо обняли…       Когда руки сильные по его спине прошлись и так смертельно нежно к себе прижимали, чувствуя себя тёплым маслом, что вот-вот потечёт и растает в его руках...       И когда они, словно сквозь вату, услышали стук каблуков и весёлый смех двух женщин...       Как ужаленные, они отскочили друг от друга и Чимин открыл кран в рукомойнике, ощущая, как холодная вода брызгами разлетается по белому кафелю, ещё не принося того должного эффекта и он просто смотрел, как она разлетается шумным потоком и чья-то рука совсем немного наклонила кран, уменьшая напор воды.       — Ты уже болото вокруг себя сделал, малыш, — мягкий женский голос влился в него, как патока и он повернул голову, глядя на женщину, которая ласково, как мама, улыбалась,  — Ты призрака увидел, или как, малыш? — ласково так потрепала его по пушистым волосам и пристально посмотрела на него,  — Много девчонок с ума уже свёл, а? Какой хорошенький, а? — не щадила она его, закидывая комплиментами, пока Чимин краснел, как печка раскалённая.       — А, доктор, много девченок-то вьётся возле нашего мальчика, а? — уже переключила внимание с Чимина на Ыну и подошла к столу, просматривая стопку с детскими карточками, — Вы бы охраняли нашего малыша, а то гляди, неровен час, так и украдут наше сокровище! — она щебечет, а Ыну только делает вид, что выпить воды хочет.       А сам стоит, как пацан, губы-то прислонил к стакану с водой, а глотка так и не сделал и таким дураком себя чувствует, жуть! И только собрался наконец-то первый глоток сделать, как она его по спине хлопнула, как мужик мужика и от первого глотка он закашлялся, разбрызгивая воду перед собой. Вода в глотке так и стала камнем непроходимым, и согнувшись, почти пополам, стал стучать себя в грудь, проталкивая воду хоть куда нибудь.       — Ну-ну, доктор, кто в шею-то Вас гонит? Черти какие, что-ли? — гулко так рассмеялась, как труба и продолжила как ни в чем не бывало,  — Плохо Вам станет, сознание потеряете, — бурчит последовательности, наизусть зная все тонкости, а сама листает что-то для себя и листает, — А потом дыхание пропадёт и придётся Вам делать исскуственное дыхание, рот в рот, вот его-то и заставим, — смачно так плюнула на пальцы и перевернула следующий лист, вчитываясь в историю болезни маленького пациента,  — Так чё, малыш, — теперь она уже обратилась к Чимину,  — Будешь нашему доктору делать искусственное дыхание, рот в рот, а? Тебя уже учили? — а Чимин и сам дышать забыл и только смотрит глазищами огромными и хлопает так ими, как колодцами бездонными и сердечко так и заходится, так и заходится сумасшедшим скачем!       И честно так качает головой, что нет, не учили ещё, не проходили они.        — Это на втором курсе только, — как мышонок пропищал и носом так шмыгнул громко и губу нижнюю закусил, а сам смотрит на старшего, как покраснел тот, дыхание-то в норму привёл, а щёки вон, какие красные, хоть блины пеки!       Так и стоят, как два недотёпы, то пялятся, то глаза прячут, а молоденькая медсестра пристально так смотрит на обоих, читает их и переводчика ей не надо и ухмыляется так однобоко, рот скривив так некрасиво, мол дураков чё корчите, по вам видно всё до последней капли!       А старшая всё подначивает их на грех и подначивает. Шутит да шутит, да только видит всё и виду не подаёт… Всё ведь заметила, как эти двое разлетелись по разным углам, каждый в свою сторону, и оба так к воде ринулись, как и сговорено было. Смешно... Да и не смешно как-то, а боязно за этих балбесов. Она-то ведь давно заприметила, что глаз не спускают они друг с друга, как магниты тянутся один к другому, да боятся осуждений наверное.       Краем глаза смотрит так за напарницей своей и так хочется ей подзатыльника треснуть, чтобы мозги на место встали! Чё? Любви не видела, что-ли???? Она придёт и не спросит мужик ты чи баба, окунёт обоих так в прорубь ледяную, чтобы сознание очистилось и сами себе вопрос бы да задали! Хочется? Любится? Так зачем дело-то сталося??? Предрассудки? Та и Бог с ними! Они были есть и будут! Только вот многим невдомёк, что жизнь-то, она дадена один только раз, и прожить её нужно с тем, с кем любится-хочется, а не с кем положено. Так-то…       — Ну так что? Пошли? — документы собирает в стопку, протягивает напарнице и сама смотрит, как та пялится на доктора их распрекрасного, что камнем застыл, так и стоит на месте, стакан в руках мнёт, сломать наверное хочет.       — Обход у нас, доктор, пошли, — и выталкивает сороку любопытную из ординаторской, что уже облизывается, хищницей глядя на мужчину неженатого, — Иди давай, — гонит её, наедине этих придурков оставить хочет, да только Варвара-любопытная никак покидать их не хочет, и так волосок за ушко прячет, так прячет, кокетку включила и отмечает про себя женщина, что теперь глаз да глаз нужен за этой змеючкой, грешков-то много за ней было, воровитая девка, чужих цеплять любит, играться, как кошка с мышкой, да не по любви, а назло. Дрянь просто, хоть и работница неплохая, да и девчонка вроде нормальная, только вот жадная до чужого…       А это уже порок. Его и топором не вырубить, и кислотой не выжечь. Это как клептомания. Вроде и воровать не хочешь, и вещь-то тебе эта не нужна вовсе, а украсть надо, извилина такая есть в мозгу, она то и заставляет гадости делать.       Дверь гулко хлопает и оба вздрагивают, синхронно. Ыну глазами по нём ползает, своими руками и душой оградить хочется от чего-то.       А Чимин стоит, как столб соляной и повернуться боится. А потом так неожиданно, для себя прежде всего неожиданно, сорвался с места и выскочил оттуда, пятками сверкая, провожаемый обожаемым взглядом…       И только сейчас мужчина вздохнуть смог, первый вдох рваный, словно только что на свет появился, а потом и второй, разрезал горло холодным ножом и только слушал, как бежали по коридору маленькие ноги и словно боль его чувствовал...       А потом вдохнул глубоко и вышел из глухой тишины в другой мир, где хлорка правит балом, со шприцами в обнимку вальсы вальсируем.                    .............~~~...............             Он смотрит на свои руки, как они дрожат, чувствует, как ладони потеют и по спине мурашки бегают. Несколько раз сжимает и разжимает кисти рук, как бы скидывая с них напряжение. Несколько раз глубоко вдыхает и выдыхает, словно к забегу готовится. Тихонько шмыгает носом, прикрывая половину лица и чешет шею. Потом заставляет себя улыбнуться и почувствовав, что получается не очень убедительно, нервно улыбается и оглядывается по сторонам.        Нервное напряжение на лицо.        Лёгкий ветер гуляет в кронах деревьев и шумит слегка, запутавшись где-то за его спиной, перебирая белоснежные цветы на свадебной арке. По волосам проводит рукой и в который раз убеждается в идеальном состоянии причёски. Волосок к волоску, он проверял уже тысячу раз. Внезапно спину морозит и он вздрагивает всем телом, ощущая, как тёплый пот замерзает, превращаясь в льдинки.       Чувствует на своём плече руку, как несильно сжимает его и похлопывает и Хосок снова оборачивается, благодарно глядя в мудрые глаза своего друга.       Намджун одет по последнему слову моды. Пиджак стильно облегает его мощную фигуру, дорогой тканью обнимая широкие плечи и не меньшую в размерах грудную клетку. При каждом его вдохе пуговицы на шёлковой белоснежной рубашке жалобно расходятся, являя жадным взглядам мужскую красоту и мощь. Стильная бабочка на воротничке венчает собой образ брутального мужчины, который на самом деле просто очень ранимый и ласковый, а ещё оказывается и жуткий подкаблучник, хотя в последнем он никогда не стыдился и даже наоборот, всегда хвастался тем, что его жена, над ним властвует дома, пока он гроза универа и лидер на работе. Намджун кидает взгляд на свою супругу, что сидит в первом ряду и мило болтает о чём-то со своей подругой и поднимает на него взгляд, отчего тот на пару секунд превращается из дикого и необузданного зверя, в милого котика, а потом следует такая, трансформация, но только в другую сторону. Из котика в зверя и тихо так кашлянув, вскинул голову, принимая позу греческого Бога. И только красавица жена смотрит неотрывно на своего Бога в человеческом обличии, наслаждаясь зрелищем. Высокий, можно сказать, что огромный, по сравнению с ним она кажется статуэткой, маленькой и тонкой, изящной и очень дорогой.       Хосок окидывает друга взглядом и понимает свою ущербность, когда слегка сутулится и видит заломы на рубашке и складки. Да, он слишком сильно отличается от своего коллеги. И уже становится таким неважным, вспоминая, как ещё утром он долго смотрелся в зеркало, пытаясь найти изъяны, но в удовлетворении не находил таковых и как же сейчас он сам про себя хмыкает, обзывая ослом. Да уж, куда делась вся его бравада.       Он посмотрел на занятые места перед собой, расположенные в несколько рядов, располагавшиеся по две стороны от прохода и его улыбка просто сползла с лица, когда он увидел на третьем ряду, на последнем, своего деда и рядом с ним отца, которые смотрели на Хосока глаз не отрывая. Озноб снова прошёлся по его спине и он часто захлопал ресницами, совсем не припоминая, когда он мог позвать их. Они же... Они…       Сзади, с другой стороны от Кима легла рука и он повернулся, обратив внимание на татуированную кисть и не успев рассмотреть его обладателя, наизусть помня его немного грубую внешность и взрывной характер, резко повернулся, когда услышал негромкий мотив вальса Мендельсона.       Дрожь прошлась по всему телу и он плотно закрыл глаза и зажмурился, что есть силы, до тёмных кругов перед глазами, а потом резко распахнул их, глядя на зелёную траву, по которой были рассажены белые ландыши.       По дорожке, с самого начала пути он увидел белоснежный подол платья, плывущий по зелени и тоненькие носочки белых туфелек, которые появлялись с каждым шагом. Он заворожённо смотрел на белый шёлк и его нервы явно сдавали. Первые слёзы появились на глазах и он скорее поспешил их стереть, точнее припечатывая их тыльной стороной ладони, чтобы не потёк тот тонкий слой пудры, который, он позволил на себя нанести, идя на поводу у стилистов, намекая, что это она хотела этого.       Ну если только она...       Он готов перед ней мостом лечь вдоль огромной лужи, чтобы прошлась по нему, туфельки свои не запачкав, а слой липкой косметики на его лице, это и правда, пустяк.       А он чувствовал, как уже давно исчезли те пары алкоголя, которые он принял, как успокаивающее и сейчас от него только лишь воспоминания, и перебивает это всё запах её парфюма, нежный и сносящий здравый рассудок. И так хочется сейчас сорваться ему со своего места и бежать ей навстречу, зарыться в эти смоляные волосы и вдыхать пьянящий аромат, но он должен выдержать эту процессию до конца, как настоящий мужчина.       И он, пересиливая свой страх, смотрит ей в глаза не моргая, встретившись так, как стрела попадает в яблоко, расколов его надвое и навечно оставшись там.       На её лице цветёт улыбка та самая, которую он так любит. Только она может улыбаться так, словно ей шестнадцать, встречаясь взгядом, мило отвести взор, чтобы через мгновение снова увидеть в них своё отражение.       И он видит, как волнуется его девочка, как ярко вспыхивают щёчки и как резко они бледнеют, как проступают румяна на её лице и потом бледнеют на её фоне. Как ясные глаза наливаются солью, как она старается удержать их на месте, боясь моргнуть…       И он просто тает от её нежности, ощущая, как внизу живота узел связывается. Господи, как же некстати. Он сразу руки сжимает в замочек, соединяя их на уровне своего паха, но ей хватило этого и она зарделась, слово майская роза в саду, между репяхов.       И пронзает его непонятное чувство, на какой-то миг, но он вырывает его из более-менее спокойного состояния.       Всего-лишь на миг ему показалось, как-будто ноги его задрожали и стопы куда-то проваливаются. Он наклоняет голову и хмурясь смотрит на свои яркие лакированные туфли, моргает несколько раз, не понимая ощущений, как ему показалось, что он проваливается в зыбучие пески, хотя всё также стоит на одном месте, на зелёной траве и, снова, нацепив на лицо улыбку, переводит взгляд на любимую, к которой шёл так долго и мучительно.       Процессия перед ним замедляется и он слегка голову наклоняет, не понимая в чем дело и замечает резкое движение, смотрит, как падает её белый бидермейер, усеяный ландышами на землю и он инстинктивно трогает свою бутоньерку, вставленную в петлю на лацкане пиджака и к своему удивлению, медленно перетекающему в ужас смотрит на неё, как она тлеет, словно не разгоревшаяся на ветру бумага. Смотрит, как края некогда красивой композиции, в невесомый пепел превращаются и осыпаются на ладони, затем прахом разлетаясь в порывах холодного ветра.       Уже через мгновение на его ладони остаётся только лишь напоминание о прекрасном и он переводит взгляд на белый бидермейер у её ног.       Багровая капля падает на белый ландыш в плетении букета и его нежные лепестки сгорают, словно их за считанные секунды сожгло кислотой. Следом падает вторая и третья, его взгляд прыгает с места на место, когда он видит, как все белые цветы на поляне превращаются в чёрные угольки, сгорая в секунду.        Хосок поднимает взор, боясь столкнуться с чем-то ужасным и задыхается от страха, когда на её белое платье капает тёмная кровь, уродуя наряд невесты. Он судорожно закрывает рукой рот, пытается вобрать в себя воздуха, но лёгкие, как-будто, разучились выполнять привычную для себя работу и он хватается рукой за воротник рубашки, пытаясь растегнуть первые пуговицы, но они как назло не поддаются и он срывает их вместе с золотистой бабочкой-галстуком. Но облегчения это ему не приносит. Он всё также продолжает хрипеть, совсем не понимая, как ещё может чувствовать остатки кислорода, что остались в нём. Сильный поток ветра врывается в его лицо и он чувствует, как первый болючий ком воздуха проникает в него, разрезая дыхательные пути, наполняя воздухом разрывающиеся альвеолы, что готовы были вот-вот взорваться от нехватки воздуха.       Он неосознанно смотрит в небо, как-бы благодаря его за предоставленный шанс дышать, как тут же задыхается новой болью, жалея уже о том, что продолжает жить.       Глаза впиваются в её прекрасное лицо, на котором он может прочесть несколько эмоций. Это и любовь и нежность, а так же немыслимое сожаление и мольба о прощении. В её любимых глазах слёзы собираются, текут на самую обворожительную улыбку и на эти губы, что точно также улыбались ему тогда, в тот их ночной поцелуй. И только этими губами она беззвучно шепчет.       — Прости... прости… прости меня…       Спазмы, проходят по животу, он чувствует их горечь, может уже ощутить, как больно бьётся сердце у самого горла, сдавливая сонную артерию и давя на кадык, пульс бьётся в висках мо́лотом, когда он пепеводит взгляд на её грудь… Господи…       Её шея, её красивое декольте обуглились, словно на них жар с печи бросили, кожа полопалась и сворачивалась по краям, как куски пластмассы, от которой тянутся тонкие нити плоти, смешавшиеся с кровью. Уже он может видеть обуглившиеся кости, что выглядят жутким белёсым бельмом в общей, кровавой массе. Из его горла вырываются первые стоны ужаса, переходящие в задушенные хрипы. Он хочет закричать, что есть силы, но липкий животный страх полностью парализовал его и только рваное дыхание вырывается из него, так похожее на крик раненого зверя, во время предсмертных судорог.       Страшным диссонансом является то, что ей не больно… Совсем.. Она просто смотрит на него со вселенской любовью в глазах и её улыбка медленно превращается в гримасу плача. Руки свои к нему тянет, пока он только и может, что шептать её имя на повторе.       — Джису... Джису... Джису…       А потом резко темнеет небо и первые холодные капли падают на её лицо. Он руки к ней пытается протянуть, хотя бы защитить её от дождя, если от другого ничего не смог. И замирает от нового ужаса, когда видит, как её диадема, под ледяными каплями, медленно превращается в терновый венок, шипы на нём появляются и впиваются в её лоб, разрывая тонкую кожу. Из глаз его слёзы текут, когда он видит, как кровь из ран её сочится, напоминая ему му́ки Христовы, как с дождём ледяным смешиваются они и сползают вниз грязно-багряными трещинами, разрывая лицо на части, оставляя только её глаза нетронутыми. И она оседает, словно мечом острым подкошена, колени сгибаются и руки раскинув, валится на бок, взора своего не отводя от суженого.       — Господи, нет… — без сил он шепчет, подползает к ней, чувствует, как паника сжимает его сердце и с лица полностью сходит кровь, делая его больше похожим на страшную обескровленную маску.        Губы сереют, превращаясь в тонкие жгуты, разрываясь в животном вое. Вена на шее пульсирует с невероятной скоростью, грозясь разорвать свою тонкую оболочку и вырваться наружу, покидая это бренное тело. Глаза лихорадочно бегают, не в силах отвернуться от самой страшной картины в своей жизни и теперь ничем не вытравить её оттуда — она навечно теперь останется там, в памяти восседая, наслаждаясь му́ками зрителя.       Хосока всего трясло и он где-то на переферии сознания не понимал, почему им никто не помагает. Все стоят поодаль, наблюдая, за этой картиной. Он поворачивается к окружающим их людям и бросает молебные взгляды, молчаливо прося о помощи. Но они, к его огромному удивлению, просто стоят вокруг, молча наблюдая за всем ужасом, не меняя своих эмоций, словно их это совсем не касается. А Хосок воет, как зверь раненый воет и смотрит на любимую, не в силах ей помочь.       Дождь беспощадно мочит её, он руками своими старается спрятать её от непогоды, но ему не удаётся и краем глаза он видит, как чьи-то ноги равнодушно разворачиваются и уходят, покидая его. Он поднимает голову и смотрит вслед своему папе и деду.       Как же так? Так просто??? Они просто уйдут и ни чем не помогут ей?       Ему становится так обидно, и он озирается по сторонам, с выдохом всё ещё замечая остальных возле них, что окружили плотным кольцом.       Он снова переводит взгляд на Джису и в крике закрывает рот ладонью. На том месте, где в грудной клетке было сердце, там сейчас огромная, зияющая своей жуткой чернотой, дыра, издающая невероятное зловоние. Края раны почернели, а дождь огромными каплями падает вовнутрь, расплёскиваясь брызгами по стенкам, смешиваясь с кровью и остатками плоти.       — Нет, Господи, нет, — шепчет он, не в силах уже выдержать этот ужас, и тянется к огромной дыре в её теле, руками пытаясь накрыть это страшное отверстие.       Руками трогает её, не обращая внимания, что руки его в крови мараются, он ими тянется к её лицу, нежную щёку пытаясь огладить, понимает, что ничтожен перед неизбежным и просто горько плачет, сожалея обо всём.       Сожалеет, что не уберёг, сожалеет, что слишком поздно узнал, сожалеет, что так долго не решался к ней подойти и ненавидит себя, моля небо поменяться с ней местами… Только бы она жила. А он сам примит её му́ки на себя, не проронив ни слова, только бы его девочка жила... Что происходит потом он объяснить не может и уже не стремиться к этому. Он просто смотрит перед собой, как из тумана выходит высокая, как гора фигура, красивый и до боли знакомый лик мужчины, окидывая их уставшим взглядом. На его лице, почему-то таком знакомом лице, появляется улыбка, печальная и такая знакомая...       Сердце хосоково грохочет, как ненормальное, когда он видит эту улыбку. И плачет, руки сложив на своей груди, преклоняясь перед незнакомцем, глаза на миг закрывая, чувствуя, как горячие капли его слёз разрывают и пекут его кожу. Он снова поднимает взор на незнакомца и сила какая-то отталкивает его назад, когда он видит, как чужая грудная клетка разрывается на части, оголяя рёбра и как кровь потоками льётся из раны, являя миру бьющееся сердце и звуки его гремят в ушах.       — Тудум-тудум... Тудум-тудум...       Хосок со страхом пятится назад но спиной сталкивается с препятствием в виде чужих ног, что крепко держат его, не выпуская из круга.       И кричит не своим голосом, переходящий в задушеный хрип и чувствует, как брызги крови падают на его лицо.       Последнее, что попадает ему в сознании — это её тающие глаза, теряя свой жизненный блеск, тают, оставляя свой последний взор на нём и он от страха теряет сознание, чувствуя, как руки непроизвольно пытаются глаза спрятать…                   ................~~~.................       — Ну же, ну же, наконец-то, скорее, — незнакомый голос над ним и такие далёкие шаги, похожие на бег.       И капли холодной воды льются на его лицо и руки.       — Нет, Господи, нет!!! — крик из него вырывается и руками машет перед собой, слыша два голоса.       Мужской и женский.       С ужасом отскакивает и падает с узкого ложа, едва подхватываемый кем-то, только нога всё-таки больно бьётся о поверхность, принося острую боль по всей длине. Он инстинктивно хватается за ногу, чувствуя твёрдость гипса, на секунду благодаря провидение и открывает глаза.       Первое, что он видит — огромные перепуганные карамельные глаза и ореол светлых волос, которые уползают за ухо, освобождая лицо.       — Учитель, — мягкий баритон врывается в мозг, возвращая его в действительность и Хосок первым делом оглядывается, облизывает сухие губы и видит перед собой, как спасение, бутылку воды.       Без слов хватает её и выпивает до тех пор, пока тонкий пластик не захрустел в его руках.       — Не спешите, учитель, — снова тот же нежный низкий голос и только сейчас Хосок поворачивает голову и смотрит в юное лицо.       — Т-тэхён… — выдавливает из себя, напоминая самому себе и теплеет на душе, когда на лице мальчика напротив расцветает улыбка, являя два ряда безупречных зубов.       — Вы так громко кричали, учитель, — словно в упор говорит ему белобрысое чудо и хлопает ресницами, немного голову опуская.       А Хосок взгляд переводит на женщину, которая давит на поршень шприца и уже в следующее мгновение он чувствует, как колючая игла вгрызается ему в руку. И только сейчас он понимает, что без него его женили, как говорится. Медсестра бесцеремонно растегнула верхние пуговицы рубашки, спустив с плеча и уже провела холодным спонжем по проколу.       — Зачем… — протянул так недовольно, боясь, что это снотворное.       Ему сейчас совсем спать не хочется. Ему туда нужно. К ней нужно.       — Распугал мне тут пол-отделения, вот зачем, — пробурчала медсестра неопределённого возраста и ещё раз пристально глянув на мужчину, без слов пальцем спустила одно веко вниз и ухватившись за его подбородок, повертела в разные стороны, словно он сейчас находится на осмотре у ветеринара и сидит таким послушным малым пёселем на металическом столе, с градусников в заднице и так легонько хвостиком машет, показывая своё удовлетворительное состоянии. Ну а мало ли, вдруг ей захочется ещё один шприц вогнать ему по самое «нехочу», вот и приходится подыгрывать.       — Ел когда? — спрашивает женщина и совсем не ожидая ответа от него, словно он и есть собачёнка, что говорить не умеет и сразу обращается к мальчику, — Ему бы поесть, — и снова смотрит на мужчину,  — А то ещё загнётся, — продолжает так чёрство вещать его светлое будущее, что у Хосока рот открывается и он, отвернувшись, хмыкает куда-то в сторону.       А сам замечает, как Тэхён головой кивает несколько раз, инстинктивно прячет себя в своих же руках. А то мало ли, вдруг и ему прилетит укольчик-то. Тут хочешь-не хочешь, а послушным станешь.       И женщина уходит, оставляя двоих, старшего и младшего самих, они всед ей смотрят и оба не дышат — а вдруг передумает и вернётся. И только за углом скрывается, как они оба, синхронно, выдыхают, таращятся друг другу в глаза и Тэхён первым не выдерживает, смеётся, рукой прикрыв рот.       — Как собака злая… — шепчет и хлопает глазами, а на душе Хосока теплеет.       — Малыш, как мама? — спрашивает и видит, лампочки в красивых глазах потухают, как опускает руку и как-то виновато улыбается, считая свой смех неуместным.       — Ей сделали уколы, она отдыхает, — тихо так отвечает и голову низко опустив, умолкает.       А потом, словно вспомнив приказ медсестры, снова вспыхивает и бросив взгляд на старшего напоминает ему.       — Вам покушать надо, хотите?       — Потом, хорошо? Потом, — и положил руку на его плечо, похлопал в благодарность, — Я схожу к ней, ага? — и не дожидаясь ответа поковылял, опираясь на палочку.       Сколько раз он уже заходил в эту палату, не счесть. Сколько раз вызывал докторов и ругался с ними, требуя больше внимания к женщине, уже и не помнит. За ниточки разные дёргал и помощь получал от друзей и в первую очередь от Намджуна, который выполнял непосильные задачи, гремя во все колокола, только бы спасти любимую женщину своего друга. И таки выбили от руководства больницы отдельную палату, оснащённую всем необходимым, только вот одного не было. Сердца не было.       Он тихо открыл двери, вошёл как можно аккуратнее, посмотрел на свою девочку и в который раз по его сердцу волна боли прошлась, как цунами. Джису не была уже такой бледной но и здоровой её назвать было сложно. Новые лекарства помогали и в её глазах появился какой-то блеск, и всё же это не было полным решением этой проблемы.       На звук она повернула голову и улыбнулась своей очаровательной улыбкой. Молча протянула к нему руку и он сразу направился к ней, усаживаясь на край койки. Наклонился над ней, прижимая тыльную сторону ладони, целуя маленькую руку.       — Как ты, милая? — тихо шепчет и знает, что слышит его.       — Теперь хорошо, — отвечает ему и он в её словах чувствует улыбку.       Поднимает на неё взор и подтверждает свои мысли. Он её уже читает с закрытыми глазами. Знает её дыхание и различает эмоции в воздухе. Они словно общаются на каком-то ментальном уровне, чувствуя друг друга. Прикрывает глаза и млеет, когда её рука аккуратно в его волосах хозяйничает, ощущает мурашки по всему телу и опускает голову на её тело, позволяя ей делать с ним всё, что только она пожелает.       — Ты успел отдохнуть? — тихо спрашивает она, понимая, что он наверное спал, если пару часов его не было рядом.       А она так ждала его, всё время на двери смотрела, к шагам прислушивалась, только его шаги улавливая, когда палочка стучит по плитке.       И сердечко замирало, боль чувстствуя физическую, когда в палату заходил кто угодно, только не он. А сейчас ей хорошо и совсем уж не страшно. Она улыбается и радуется, как девочка радуется, что он теперь рядом с ней, словно это и есть самый лучший новогодний подарок.       Хосок привстаёт немного, долго смотрит на женщину, словно решается на что-то, а потом…       Отстраняется от неё и кряхтя спускается на пол, шипит он от неудобной позы, ногу в сторону оставляет, ругается губами только, чтобы она не услышала. И одним коленом становится перед ней, взгляд свой на неё поднимая, чувствуя, как безбожно краснеет.       — Милый, что ты?..       — Только не перебивай меня, хорошо? — и в извинениях рассыпается, целуя тонкие пальцы, — Ты знаешь, я такой дурак, — и сразу поднимает руку, видя её возражения,  — Дурак и не возражай... Я слишком долго готовился, хотя надо было раньше это сделать, но я... Я боялся...— он поднимает на неё взор, шмыгает носом, чувствует, что с эмоциями не справляется и позволяет взять им над собой контроль.       Первые слёзы скатываются по лицу, утопают где-то в трёхдневной щитине и одним движением смазывает её с лица, мысленно извиняясь, что не побрился вовремя.       — Я чувствую себя полным идиотом, вспоминая, как кружил вокруг да около, когда пытался узнать — замужем ты или нет, воруя досье Тэхёна из базы студентов...       Джису вскинула на него свои большие глаза, захлопав ими точь-в-точь, как это делает её сын.       — А потом, чего ждал, я и не знаю, — как на духу признаётся и кажется, — Но, ты знаешь, наверное больше не хочу ждать, — в сердце снова волна боли проходит, вспоминая, жуткий сон, в котором он её теряет и неуклюже лезет в карман пиджака, выуживая оттуда маленькую коробочку и ощущает, как её пальцы резко сжимают его ладонь.       — Хосок-и… — тихо так, одним только дыханием она говорит его имя, а ему кажется, что в рупор она кричит, — Ты… Встань, пожалуйста, милый, — не зная, что и сказать, она произносит первое, что на ум приходит.       — Нет! — резко отрицает, качает головой, глядя в перепуганые глаза, — Я как положено хочу это сделать, по-дедовски, как учили.       И оправив рубашку и поправив волосы, смешно так шмыгнув носом, он поднял на неё взгляд, открывая перед ней коробочку.       — Ким Джису... Ты выйдешь за меня замуж? — он почувствовал, как затрясся его подбородок, как новая волна слёз подбиралась к его глазным яблокам, но взгляда не отвёл, так и стоял, в этой неудобной позе, с откинутой в сторону загипсованной ногой, с протянутой рукой и открытой нараспашку, как мальчишка, душой.       — А вот возьму и выйду… — словно наперекор ему ответила и рукой вытерла лицо от слёз.       Смотрела, как он дрожащей рукой вытаскивает маленькое колечко, скромное, совсем не дорогое, но такое важное в её жизни, потому, что первое.       — Господи, Хосок, только не облажайся, — сам себе бурчит, надевая колечко ей на палец и сразу целуя руку.       И выдыхает, словно после бега, задыхаясь от нахлынувших чувств.       — А как же я? — пропищала она, как мышонок и посмотрела на своё колечко, переводя виноватый взгляд на его руки. А он.... А что он?       К тумбочке потянулся, бинт достал и просто оторвал небольшой отрезок зубами, морщась от неприятного ощущения ниток на зубах и вытянув оттуда ниточку, протянул ей, пожимая плечами.       — Этого хватит? — с улыбкой спросил и смотрел, как она старательно обматывает несколько раз вокруг его пальца ниточку и концы связывает в маленький узелок.       — Чон Хосок… — отрывает взор от своеобразного колечка и сжимает его руку в своей,  — Ты женишься на мне? — и с улыбкой смотрит, как он часто-часто, как болванчик, головой кивает и вскидывает брови, когда он полез в карман, выуживая оттуда телефон.       После двух гудков трубка оживает и оттуда слышится кашель и потом грубый голос друга рявкает,       — Что случилось?       — Намджун, у тебя есть знакомые в ЗАГСе? — и тишина, — Алло, ты там? Алло? — они пересматриваются с Джису и трубка грохочет смехом друга нескольких долгих секунд, пока не говорит голосом Намджуна.       — Не, ну если тебе отсрочка нужна в небесной канцелярии, ты не смущайся, звони, всё сделаем! — и снова слышится громоподобный смех, — Ну неужели ты решился, чёрт бы побрал твою задницу, англичанин хренов!!! — и снова смех, переходящий в кашель, — Найду! Тебе на когда надо?       — На позавчера, дружище.. — отвечает Хосок и смотрит на сверкающую будущую супругу, — На позавчера… — и такой лаконичный ответ в конце разговора, перед тем, как нажать отбой.       — Жди, скоро буду! — короткие гудки положили отчёт времени и Хосок, скривившись, только сейчас понял, что нога безбожно отекла от неудобной позы.       — Можно я встану? — запричитал он, шипя от боли.       — Вставай, — разрешила Джису и как только он приподнялся, она тоненькими руками притянула его за голову, соединяясь с ним в нежном, как лепестки роз поцелуе…       — Будущая госпожа Чон… — и снова он почувствовал ту улыбку в поцелуй, от которой сердце вскачь бросилось…       И только губами стирал с её лица слёзы, совсем не замечая, как высокий доктор Ким тихонько двери закрывает за собой, случайно потревожив любящих друг друга людей…