Оставь для меня своё сердце

            Большая тележка, гружёная разными чистящими средствами, одиноко стояла у стены, в конце коридора, пока хозяйка всего этого великолепия отошла на обеденный перерыв и махнула блондину, пообещав, что его здесь никто не потревожит.       Да, так и есть. Сюда мало кто приходит, в основном редкий персонал, но это если повезёт и получится отдохнуть и посидеть в абсолютной тишине несколько минут, пока снова не позвали. Но это бывает крайне редко. И для некоторых медсестёр остаться наедине с самим собой является настоящей роскошью.       А конец коридора, и правда, тихий и незаметный, уютный и тёплый, и туда обычно мало кто ходит, разве что уборщица, и то, чтобы вымыть этот самый закоулок, где полы, как обычно, самые незатёртые.       Большое окно с тройным остеклением и толстыми решётками надёжно защищают от непогоды и вездесущего ветра и открывают вид на уличную парковку, что находится перед главным входом в отделение. Несколько машин стоят под огромными шапками снега, нахохлившись, будто воробьи на ветках и дремают, пока их не разбудят хозяева.       Батарея под самым окном, прикрытая пластиковой нишей с прорезями для тепла, так приятно греет, что здесь можно и вздремнуть. Тепло и уютно, жаль только, что подушки нет, он бы и правда заснул.       Где-то далеко хлопнула дверь, звук пронёсся эхом по коридору, оставляя после себя лёгкий звон в ушах. С другой стороны заскрипели колёсики большой каталки и резкий, скрипящий скрежет металла о бетонную стену — кто-то наверняка не вписался в поворот. За этим последовал лёгкий мат, с плевком куда-то и шипение, от боли, наверное. Снова дверь захлопнулась, только в этот раз намного громче, будто кто-то на ней вымещал свою злость. И сейчас наступила та звенящая тишина, когда ухо пытается уловить любой звук, но он ускользает всё время и непонятно для чего теперь нужно напрягается. Но мозг не хочет бросать эту глупую затею и всё слушает и слушает. Пальцы медленно перебирают круглый стакан, ногтями скребут по гладким стеночкам, пытаясь отыскать любую шероховатость. И они-таки натыкаются.       Мозг автоматически расслабляет свой слуховой аппарат и включается другой — тактильный.       Пальцы медленно, буква за буквой, перебираются по выпуклостям, мозг узнаёт их, сплетает их в слоги, а потом и в слова. Такие привычные, казалось бы, эти буквы, но почему-то они воспринимаются так радостно.       На миг представляется человек, который живёт в полной тьме с самого рождения.       В мыслях он пытается представить, как это не знать цветов, не представлять красный или синий цвет, ведь воображение сразу посылает картинки с этими цветами и всю последующую информацию о том или ином предмете. И для чего-то он представляет свою уютную комнату, расположение всех вещей в ней, высоту стола и поверхности мебели. Он с лёгкостью напоминает себе мягкость постели и гладкую поверхность стола, холод зеркала и скользкую органзу на окнах. И даже помнит те колтуны под мышками у Гарфилдла и его длинную шерсть, где-то мягкую с пушистым подшёрстком, а на спинке и хвосте более жёсткую, пахнущую пылью. Мысленно благодарит своего соседа, что любезно вызвался приютить опасного животного, который оказался милее котёнка — просто подход нужен был и много внимания.       Тэхён вспоминает странного дедушку, жившего когда-то в доме напротив. Он часто замечал, когда тот сидел на балконе и смотрел в одну точку, и улыбался, кому неясно, но только детское мышление не понимало тогда его радости, а ему наверное было достаточно и того, что имеет.       И мама всегда говорила, что у каждого своё счастье, только его понять нужно и всё засияет своими, нужными красками, а гнаться за чьими-то успехами — так это равносильно, что гнаться за Жар-птицей, пытаясь урвать волшебное перо. Или же кому-то постоянно что-то доказывать, лезть из кожи вон, лишь кому-то подражая? За этими погонями и свою жизнь упустить легко.       Вот и у того дедушки наверное своё счастье. Маленькое счастье, которое и помещается в его квартире, его маленьком балконе и свежем воздухе в лёгких. А он, несмышлёный малец, не понимал совсем, как так можно жить и не видеть восход, не видеть звёзд и то, как падает снег. И почему-то он всегда боялся этого дедушку, но после одного случая, когда его взрослая дочь вывела своего старенького отца посидеть на лавочке, возле подъезда, вот тогда-то Тэхён мимо пробегал, и дедушка его подозвал к себе, так сказать, познакомиться.       И он подошёл и долго всматривался в глаза, наполовину слепленые между собой, а там, где был просвет, страшное бельмо светилось бледносерым цветом. И не мог понять мальчик, как он видит и так и спросил его, прям вопросом в лоб зарядил! Другой бы наверное обиделся, а дедушка только улыбнулся так ласково, пряча слепые глаза в морщинах и сказал, что шаги его знает, выучил уже за столько лет и похожи они, его шаги, на такого маленького и непоседливого котёнка, бегает вокруг да около, или топчется на месте, подпрыгивая на одной ноге. Вот он и запомнил. Да вот беда, лика его никогда не видел, а очень хотелось бы познакомиться. И как же удивился мальчик сам себе, когда набравшись смелости, он смог подойти к нему и позволить «увидеть» себя.       Дедушка руки старые протянул к нему тогда, морщинистые и невероятно сухие, словно давно опавшие листья, высушенные на ветру и аккуратно так, едва касаясь, самыми пу́чками пальцев, изучал его лицо и волосы, несколько раз водил то вверх, то вниз, потом в стороны и улыбался. Так радостно улыбался, словно мальчишка мелкий, которому подарок достался, просто так, из ничего.       — Красивый, — шептал он тогда, — Ты очень красивый мальчик, Тэ...       А Тэхён стоял и глазищами моргал, боясь напугать того резкими движениями и всё смотрел в эти пустые зеницы. И руку протянул к нему, да вовремя отдёрнул.       — Не стесняйся, малыш, — ответил ему неожиданно дедушка, а он и на месте подпрыгнул от испуга и вопросом задался — а может быть он врёт всё и никакой он не слепой? — Я запах твой чувствую и лёгкое движение воздуха, — пояснил тотчас старичок и долго так смотрел в его сторону, поворачивая голову то в одну то в другую сторону, напрягая слух.       А Тэхён руками перед ним водил, как фокусник, отходил в сторону на цыпочках и так же тихо приближался, а дедушка в улыбке своей терялся и переживал — с ним ли ещё его маленький друг? За палочку держался, спину старую выпрямлял да всё прислушивался и брови в досаде хмурил, когда тишина обнимала его. А Тэхён притворялся, что запыхался и быстро-быстро топотел ногами, бег изображая и оправдывался, что мама его звала... Только дедушка головой кивал и незаметно так подыгрывал ему и не обижался вовсе, понимал, что он, как диковина для мальца, вот ему поиграться и хотелось. А потом стыдно Тэхёну становилось, краской заливался и наверное понимал, что тот его раскусил.       И часто потом после школы они говорили и говорили, мальчик рассказывал ему о школе, о друзьях, о кошке с котёнком и о цветах, что распустились по газону, а дедушка слушал и улыбался, и такое тепло источал, что малыш грелся в его лучах и спешил к нему, как своему новому другу. Да только совсем не замечал мальчонка, что боль свою тот прятал, боясь напугать ребёнка и всё реже выходил из дома.       А потом и вовсе пропал. Перестал на улицу выходить. На балконе кресло пустым оставалось... Словно от Тэхёна спрятали его, забрали тот кусочек тепла и он часто сидел на его лавочке, дожидаясь часами, а ему так хотелось поговорить с ним, ни о чём, а просто так — от него добро исходило, с ним хотелось быть рядом и просто слушать его скрипучий голос. Время проходило, а дедушка так и не появился...       На улице холодать стало, дожди небо затянули, словно тёмной ширмой его прикрыли, а потом он увидел, как его взрослая тётенька дочь плакала, одетая во всё чёрное... И он тогда понял. Домой бежал и маме не рассказал, отчего так на сердечке печально.             Тэхён допил остывший напиток и некоторое время смотрел на большую букву «К», что ярким акцентом врезалась в его глаза и он улыбнулся.       Так беззвучно засмеялся, откидывая голову назад, что если бы кто-то его сейчас увидел, то подумал бы, что с кем-то говорит паренёк, так забавно это было наблюдать. А это ведь его первая буква в жизни, с которой он познакомился и написал её.              .....Как-то давным-давно, в детстве, когда он ещё крохой был, сидел на ярком стульчике-горшке, тщетно пытаясь что-то выдавить из себя, на радость маме, пока на попке не остался след от пластмассового ободка. Чтобы легче был сам процесс, мама положила перед ним какую-то яркую коробку и дала ему карандаши в стаканчике — всё для того, только бы он сидел и занимался «делом», пока она сама устроила маленькую уборку в доме.       Ну а что? Всем же хорошо? И так он сидел и смотрел на огромную и красивую букву, медленно глазами следил за искривлением и завитками, пальчиком водил, палочку за палочкой, крючочек за крючком, он выводил непонятное сплетение и в итоге позвал маму и показал ей своё творчество, с гордыми и счастливыми глазищами и пустым горшком. Процесс не пошёл...       Ну пошёл вообще-то, но в другую сторону. Не выдавил ничего из себя, зато нарисовал огромную букву! И как же мама радовалась, как хвалила сыночка, домывая посуду, раскладывая тарелки по местам, что он такой большой умница, что это сделал, а потом, чтобы закончить начатую работу, громко перекликалась с сынишкой, который ещё сидел голой попкой на ярком горшке и называла ему все слова на букву К. Почему на "К" ему было не понятно, но мама объясняла малышу трёх лет, что именно это он нарисовал карандашами и Тэ честно смотрел по стенам и потолку, пытаясь там отыскать слова на эту загадочную букву.       — Коська! — крикнул Тэ и захлопал густыми веера́ми ресниц, когда услышал, как мама тихонько, шёпотом, подсказывает ему.       — Молодец сынок, кошка, — похвалила мама и включила пылесос.       Пока он гудел и собирал всю пыль, мама через его гул допытывала у сына новое слово.       — А дальше? — спросила она громче, перемещая ногой небольшой агрегат и продолжала бой с пылью.       — Какаська, — выдал малыш с громким кряхтением и покрасневшим лицом.       Джису засмеялась, умиляясь изобретательности сына и нажала на рычажок, собирая провод на катушку внутри пылесоса.       — Молодец, давай ещё! — весело подбадривала его мама и он снова напыжился, как снигирь на заборе.        — Какаська! — снова обрадовал маму и вытер пару слезинок маленьким кулачком.        — Какашка уже была, малыш, давай ещё, думай! — подаёт она голос и включает утюг, ставя его плашмя на панель гладильной доски.       — Исё? — в недоумении уставился малец на стену, за которой мама утюжила его футболочки и шортики.       — Конечно, давай ещё! — отозвалась Джису ласковым голосом и сложила ещё одну футболочку на стопку пахнущего белья.       — Нету бойсе, — как-то печально сказал ребёнок и выдохнул.       — Ну как же нет больше? — думала о своём мама и перебирала в голове предметы на «К».       — Нету, — почти шёпотом добавил ребёнок и упёрся подбородком в коленки.       — Ну как же... А куколка, камушек, конфетка, кубарем катиться, — резко так нахмурилась и проворчала себе под нос, — Не-е, это сложно... О! — вспомнив ещё несколько слов, она выпалила подряд их все, — Карандаши, краски, кисточки, кулер! Нет, тоже сложно... опять умные слова... Кофе! Кофе, сынок! — и она потянула носом воображаемый запах и неожиданно нахмурилась, несколько раз подряд втягивая носом испорченый воздух.       Выключила утюг и сложила последнюю вещь на край гладилки, не разрывая взгляда от стены, за которой замолчал её маленький смысл жизни.       — Боа-Боа, — нежно прошептала мама и зашла в комнату к сыну, с улыбкой глядя, как малыш стоит голопузый, ковыряет пальчиком пупок и смотрит на тёмную кучку на дне горшка. И улыбается необычной квадратной улыбкой, глядя на маму и тут же пальчиком показывает на своё производство.        — Какаська! — гордо выкрикивает и стоит, животик выпятив вперёд, морща свой маленький носик.       — Ага, вижу, какаська, — перекревила мама детский лепет и подняв сына на руки понесла его в ванную комнату…        От тёплых воспоминаний своего радужного детства он и не заметил, как слёзы на глазах навернулись. Всё, чего ему хочется — это, чтобы мама была здорова, а он как-нибудь справится. Он ведь мужчина.       Руки непроизвольно рвут картонный стаканчик и пытаются выровнять его. Ногти зажимают края, проводят параллели с обеих сторон и по памяти сворачивают несколько раз, загибая и снова выравнивая, собирая маленькое оригами. Всего-навсего двенадцать действий.       Маленький кусочек бумаги, заставляющий верить в чудеса. Пока руки выполняют свою работу, на ресницах влага скопляется и его снова уносит далеко.                    ......Во втором классе начальной школы мама принесла домой невзрачную книжку с тонким переплётом и оставила её на столе. Она так и лежала одинокая, совсем неинтересная, со скучной обложкой и совсем без картинок. Её тонкие листы были пожухлые и растрепавшиеся. В некоторых местах уголки загнуты или вовсе порваты.       — Ты покушай, сынок, а мне нужно поработать, — мама нежно погладила сына по розовой щеке.       Сразу развернулась, надевая на переносицу очки, что делали её совсем другой, не похожей на себя и она погрузилась в длинный текст английского языка, непрестанно шепча губами, глядя в экран старенького ноутбука, который время от времени зависал, как нарочно. Мама делала пометки, что-то черкала в своих записях, снова записывала и быстро переходила к новому абзацу, иногда распрямляя плечи и поворачивая шею в стороны.       Девятилетний Тэхён смотрел, как мама работает и от тоски притянул к себе ветхую книжонку, намереваясь просто пролистать её и бросить ненужную и неинтересную, без картинок.       Он поднёс её к лицу и, слегка перегнув в руках, большим пальцем нажал на тонкую обложку и слегка отпустил палец, отчего листы побежали один за другим, обдавая потоком воздуха и запахом старой типографской краски и снова вернул в прежнее положение. И только глаза ухватили почти в конце печатных листов, что одна страница была согнута почти вдвое, перегиб был настолько плотным, что при его выравнивании тонкий лист трещал и шрифт печатных букв немного осыпался чёрной пылью. Мальчик заинтересованно провёл пальцем по сгибу и глаза побежали по названию, перескакивая со строчки на строчку. Повествование кратко рассказывало читателю об ужасах войны.       Два города, испытавшие на себе весь ужас атомного взрыва. Один за одним, с разницей в три дня, было уничтожено огромное количество людей. И к концу года страшная лучевая болезнь забрала более двухсот тысяч жизней. Эта информация повергла мальчика в шок.       История Японии для него была всегда безупречна и идеальна. Эта страна восходящего солнца была для него связана с цветами сакуры и, конечно, необычными конструкциями и постройками крыш.       И в голове всплыли такие далёкие названия, которые он когда-то слышал на уроках мира и которым не придавал особого внимания.       Конечно, детский мозг ещё не способен анализировать такие серьёзные вещи и просто пропустил это всё через себя. Как говорят — в одно ухо влетело, в другое вылетело.       Он влился в чтение и не заметил, как перешёл на другую статью о маленькой девочке Садако Сасаки, которую спустя долгих десять лет, после бомбёжек, также, как и многих жителей тогдашней Японии, поразила страшная лейкемия…       Он читал легенду о бумажных журавликах, кусал губы в кровь, щёлкал суставами на пальцах и прятал слёзы. Он вчитывался в строчки, представлял себе её боль, и так детское сердечко надеялось, что если и правда, если она сделает эти тысячу журавликов, то она выздоровит? Он настолько сильно проникся этой историей, потом в школьной библиотеке искал похожую литературу и читал, читал, читал... И по ночам плакал и в солидарность со всеми детьми, больными этой страшной болезнью, делал свои собственные журавлики, как их называют в Японии «цуру». Сколько он их сделал, Тэхён не знал точно, но то количество, сделанное двенадцатилетней девочкой он помнил — ровно 644… Больше она не успела. И только после её смерти все друзья и одноклассники доделали нужное количество.       Он тогда избавил их дом от ненужных газет и журналов, которые мама зачем-то приносила домой, он изорвал её любимый журнал, а сказал, что его мыши съели. А когда закончились все ненужные бумаги, он бегал к соседке и выпрашивал у неё, объясняя ей о каком-то сборе макулатуры.       А разве можно отказать огромным карамельным глазам, что смотрят прямо в душу? Вот и женщина не смогла. И бежал он тогда счастливый, и уже по памяти делал новых и новых журавликов, складывая их в коробку.       И как бы сейчас они пригодились, чтобы пересчитать их и доделать нужное количество, чтобы мама жила с ним всегда...                   Полностью погрузившись в своих мыслях, он совсем не заметил, как чьи-то тихие шаги приближались в тот закоулок и вздрогнул, когда за угол, где он сидел на подоконнике, забравшись туда с ногами, зашёл невысокий паренёк, яркий, как цветок, невероятно красивый и отчего-то грустный.       Тэхён напрягся, а паренёк от неожиданности подпрыгнул и сжался весь, прикрывая себя руками. Без слов они смотрели друг на друга и только Тэхён не понимал, почему на него смотрят так враждебно. Он, как нашкодивший школьник, слез с подоконника, стоял босиком в тёплых носках, пяткой ноги́ подталкивал свои ботинки в самый угол и боялся поднять глаза на грозного медработника, одетого по всей строгости. Сам ниже ростом, паренёк смотрел на него свысока, и рассматривал блондина исподлобья.       — Здравствуй, — тихо шепчет Тэхён и сжимает в руке маленькое оригами, пряча его в карман.       Яркий парень смотрит на него и, лишь на миг отводит взгляд, на большое окно, и сразу возвращает взор на блондина и, поджимая губы в тонкую полоску, наклоняет голову, словно ему больно на него смотреть.       А он ведь помнит…       Помнит, тогда, в тёмном коридоре, когда помутнение их охватило, когда Чон с ума сходил, губы его кукольные терзал. Как руками воровитыми шастал по его стану тонкому, доводя до сумасшедших мурашек, до исступления, утаскивая за собой в сладкий грех. И не знал тогда Чимин, благодарить судьбу за появление странного мальчишки, что глазами упёрся в Чонгука, не видя перед собой больше никого или проклиная её за его появление.       Боль тогда душу его нежную разрывала, сердце наружу вынимала, на ладонях своих сам ему протягивал его, бьющееся в конвульсиях, от ненормальной любви или того, что осталось от неё.       А ведь он когда-то впустил его в свой мир, да только сам того не понимая, влюбился в этого антигероя, как в глупой дораме. Но только в фильмах бывает наоборот, по сценарию всё идёт к хорошему завершению. А вот ему не повезло. И замерзает там, в льдинку превращаясь на ветру беспощадном.       И что он сделал с ним???       Просто оттолкнул от себя, вот он и рассыпался, как кусочек льда и растаять не получается, чтобы согреться и испариться в чистом воздухе, снова собирая себя в капельки живительной влаги. И сколько самообманом жил, сказки свои сам себе сочинял и в них тонул, представляя, что вернётся к нему его антигерой и объятия свои перед ним раскроет и обнимет крепко и нежно. Да только мечты с рассветом снова вдребезги разбивались. И рисовал его образ брутальный на стекле, пока дождь смывал его черты, каплями тяжелыми искажая. И куда ж теперь любовь эта занесла его, что отогреться до сих пор не получается?       А если бы тогда никто не помешал им? Если бы тогда он не пришёл? Что произошло бы между ними?       И краснеет от мыслей своих, глаза слезливые пряча. Отдался бы ему тогда, не глядя. Снова отдался бы, на растерзание его внутреннему зверю, которому только и нужна, что кровь тёплая и сладкая, но не его душа, не его любовь и это болит...       Очень болит... Разрывает изнутри, ножами рвёт нежную плоть, вой свой слыша через кожу, и его же затыкая руками. И пусть бы он тогда насытился, зверь его ненасытный, пусть сорвал бы с него тонкие одежды, рассыпая пуговицы по ступеням. Он бы снова почувствовал его крепкую плоть в себе, пусть и напоследок, он бы впитал эту боль сладкую в себя, как губка, и снова ночами бы лелеял её, подпитывая своими слезами.       Но этого не произошло... И душа его опустела, как сосуд, и наполнить его нечем. Там только усталость. Там пустота, там прах его любви юной остался и последние крупицы вот-вот испарятся.       Последний здравый смысл, как падающая звезда, напоминает ему о другой любви, о той что возможно может быть лишь в зародыше сейчас находится и набирается она силами, чтобы вновь зацвести, как майская роза, под тёплым солнцем. Где возможно не будет боли, не будет слёз, но он, глупый, от неё отмахивается, как от чего-то ненужного, успевая прочувствовать мимолётный стыд. Головой вертит, лицо закрывает и откидывая мысли, боится впускать что-то новое в себя и образ гонит чужой, светлый и добрый, от себя глупого.       — Что-то случилось? — низкий голос вырывает его из раздумий и Чимин поднимает на него взгляд.       Высокий, какой-то нескладный, в большом кардигане и мешковатых брюках. Яркие носочки в полоску разбавляют этот нелепый образ и глаза медленно перебираются на лицо.       Красивый...       Очень...       Ревностью, как лезвием по мягкой плоти, проходит осознание своего проигрыша перед ним. И только сейчас он задаётся вопросом, — А ведь Чонгук никогда не говорил о своих предпочтениях и были ли они у него?       Но тот взгляд, которым брюнет смотрел на этого блондина, говорил ему о многом. Он тогда так и услышал его шёпот, он тогда почувствовал его вину перед ним, вину за то, что коснулся другого.       И быть тем другим было невыносимо больно.       Чонгук извинялся перед ним, словно испачкался Чимином.       Унижения не смог выдержать больше и убежал тогда. И вот сейчас он видит его воочию, и не может сформулировать свои мысли, что роем в его голове роятся.       Был ли он кем-то для Чонгука или это было просто так? Ответ сам вопит быть озвученным, но он упорно не даёт ему выйти на свет. Он его просто не любил... Никогда... Он с ним игрался, как кошка с мышкой. Как любопытный мальчишка, который нанизал тело несчастной лягушки на гвоздь и наблюдал за её агонией. Наблюдал, насколько его хватит, насколько боль его сильна и глубока. А она была глубока настолько, что до сих пор отпустить не получается.       — Я могу чем-то помочь? — снова его голос, тихий, глубокий, как сладкий сон, что напевает колыбельную.       — Зачем ты появился? — вопрос голосом дрожащим задаёт и видит в карамельных глазах немой вопрос, — Зачем? — оба слушают дыхания друг друга и только один не понимает суть вопросов.       Воздух между ними накаляется и дрожит как струна.       — Что? — не понимает блондин и голову вбок наклоняет, пытаясь разобраться, — Зачем? — повторяет его вопрос и голос его меняется на более звонкий, пытаясь защитить себя от воинственно настроенного паренька. Что он такого сделал, что к нему так относятся? — Я не понимаю… — а он и правда не понимает и чувствует себя каким-то брошеным и даже лёгкое внезапное головокружение ощущает от натянутого разговора с этим человеком.       Их прерывает рёв мотора автомобиля и звук тормозов, что проскрипели под окном. Белый Мерседес припарковался под самым навесом, как дикий хищник, подобравшись настолько близко, насколько возможно.       Две пары глаз неотрывно смотрели вниз, как из салона выходил тот вор, что так легко крадёт сердца. Тэхён голову поворачивает и всё ему становится понятно, как Божий день. Маленький мальчишка задрожал словно от холода, руки сжал на животе и пальцы вцепились в белый халат, костяшки акцентируя.       Голос его задрожал и едва слышимый всхлип смог вырваться через плотно сжатые губы. А в глазах искры боли зажглись и слёзы намочили ореховые впадины. Лёгкие словно обручем сдавило, дышать больно становится, боль его парализует, пока он смотрит на высокую и статную фигуру своего мучителя.       — Что в тебе такого, чего нет во мне? — голос полный боли...       Он бы сдержал себя, он бы не показывал себя настоящего, но силы просто покидают и он повторяет, словно из последних сил. — Что в тебе такого??? — кричать больно, он рычит, — Он и с тобой, как со мной, поступит! Или ты думал, что ты чем-то лучше меня? — ясные глаза пеленой покрываются, как туманом.       Ему бы бежать от него, как от чумы, но он словно сам себе боли прибавляет, кулачками в окно стучит, как умалишённый бьётся, на себя внимание обратить хочет. И срывается на плач, когда понимает, что его не услышали или проигнорировали. И только следы на девственнобелом снегу остались от обуви его.       — Я ненавижу тебя, слышишь? — глазами полными слёз оборачивается к Тэхёну и наповал рубит своей ненавистью, — Ненавижу... — уже шепчет, но злости оттого не меньше.       И сломя голову убегает по коридору, оставляя блондина в одиночестве, у которого в сердце от его слов дыра образуется.                                     ***       Солнечные лучи нахально ползали по полу, играясь с узором на паркете и залезая под кровати, и выуживая из углов самые страшные ночные тени. Поистине редкое явление. Тучи неожиданно разорвались, являя всем солнечные лучи, как напоминание того, что никуда оно не делось, всё на своих местах, только немного отдохнуть прилягло.       Посреди всей этой пасмурности такой нужный лучик. Сейчас палата выглядит совсем иначе, чем утром. Узоры на стенах уже не кажутся такими унылыми, а персонажи мультфильмов, расписанные по стенам, улыбаются теперь искренне и по-настоящему. И даже сама больничная атмосфера уже не кажется такой тяжёлой и унылой.       В маленькой палате всего-лишь две койки и одна из них свободна. На тумбочке, возле баночек с микстурами и бластерами, лежит стопка рисунков и два карандаша. Под ними коробка с фломастерами и целый неисписаный альбом для рисования.       Смешная кошка с огромной головой и улыбкой человека смотрит с рисунка в потолок и возле неё стоит маленькая копия и отчего-то сердитая мордашка кошачьего ребёнка. Хвост ещё не дорисован и он стоит, бедняга и ждёт, когда же художник закончит свою работу и поднимет ему уголки губ и дорисует усы.       Кровать застелена ярким покрывалом в клетку и на нём маленькая девочка сидит, сложив ноги по-турецки и смотрит перед собой, на красивые руки, которые листают скучную историю болезни, в которой даже картинок нет.       — Ну что мне тебе сказать? — вздыхает врач, делает последние заметки и просматривает анализы, склеенные один на другом, — Мне нравится, очень даже нравится, — негромко выдаёт и закрывает историю болезни, хлопая по ней рукой, словно печать свою на ней оставляет, — Ещё совсем немного и мы с тобой больше не увидимся, — замолкает, царапает ногтём по засохшему клею, потом подносит к лицу и пристально так рассматривает белёсый сплюснутый кусочек — и глупому понятно, что время тянет.       Чувствует на себе пристальный взгляд не по-детски умных глаз и, только спустя секунды, фокусирует свой взгляд и смотрит на обиженное личико.       Соннá отводит взор и смотрит на свои руки. Она тоже, извините, не лыком шита.        — Ты разве не рада? — недоумённо спрашивает доктор и слегка наклоняется, пытаясь встретиться с ней глазами.       И видит, как она неопределённо плечиками пожимает. Мужчина вздыхает и моргает несколько раз, упирается подбородком в свою ладонь и, словно какими-то внутренними дворниками, пытается очистить свою ауру, не спуская глаз с девочки перед собой.       Господи, ну неужели все женщины рождаются такими? Или это ещё в утробе матери формируются?       Только женщина своим молчанием может мужика довести до сумашествия!       Только женщина, не подавая никаких признаков заинтересованности, может вытащить из него всю правду, какой бы она ни была!       Под гнётом молчаливой женщины, мужчина признается даже в том, что хотел совершить ещё в пубертатном периоде и взять вину на себя, когда они с другом, в подворотне, пробовали первую сигарету, пока чей-то младший брат на стрёме стоял!       Только женщина, не пошевелив и мизинцем, заставит мужчину сделать для неё всё, что нужно и не нужно тоже!       Только женщина на вопрос «Что случилось?» ответит «Ни-че-го не случилось» и всё! Спокойной ночи можешь помахать ручкой!       Мысленно задаёт себе эти вопросы и, честное слово, затрудняется найти ответы. А правильный ответ — он есть? Правильно — его просто не существует!       Чтобы ты ни сказал, ответом будет её тяжёлый вздох, типа — ну подумай! Шевели мозгами!!! А потом, как ни в чём не бывало, она просто чмокнет тебя в обе щёчки, приготовит сногшибательный ужин и в постели с ума сведёт, а ты так и будешь выглядеть милым таким зайкой или осликом, это уже как масть ляжет.        — То есть ты не знаешь, да или нет, — Ыну делает свои предположения, снова тяжело вздыхает и, как профессор, складывает руки в замочек на коленях, перед этим закинув ногу на ногу и видит, как прыгают чёрные локоны, пока девочка кивает головой, — Ну и позвольте узнать, юная леди, почему так? — снисходительно улыбается врач и хмыкает тихонько.       Снова девочка пожимает плечами и вздыхает глубоко, словно вселенская грусть легла на хрупкие плечи ребёнка.        — А я знаю ответ, — так, словно между прочим он выдаёт и ждёт реакцию пациентки, — Тебе просто у нас понравилось, да? Ну скажи правду? — уже тише спрашивает и аккуратно пальцем приподнимает голову ребёнка за подбородок, — Понравилось у нас? — так надеется на её положительный ответ и недоумевает, когда девочка подскакивает и крепко обнимает доктора за шею, носиком упираясь ему в шею, прерывая его глупый монолог.       И всё-таки его доводы о женском настроении разбиваются вдребезги, как волна о скалы.       А ведь он и привык. Привык к такому поведению и повороту событий, что порой не хочет и вникать. Бестолку... А спорить с женщиной, и неважно, сколько ей лет — только себе во вред.       И совсем не удивляется, как раньше, а просто очень аккуратно приобнимает худенькую спинку, гладит по шелковистым волосам и с печальным вздохом осознаёт, что детское тело тихонько дрожит от всхлипываний.       — Ну-ну... Не нужно плакать, — спокойно так говорит, усаживая девочку на свои колени, заправляя локоны за маленькое ушко.       И снова эти тяжёлые разговоры с маленькими женщинами. Снова эти расставания, слёзы, обиды и обещания наведываться к доктору, хотя бы раз в месяц.       Дверь в палату тихо открывается и они слышат удивлённый вдох и следом громкое хмыканье.       — Нет, ну ты посмотри, а??? Стоит мне её оставить на время, как она другого обнимает! — звонкий голос, как выстрел среди тишины, сопровождающийся смехом разносится по палате криком чайки, — Ну никак нельзя оставить без присмотра! Того гляди — и украдут! — наигранно хмурится мужчина и прячет яркую улыбку за надутыми губами.       — Папа! — детский крик был ему ответом и в палате наступила тишина, от которой неловко стало всем.       Доктор замер, а мужские руки, за спиной ребёнка, отчего-то окаменели и взгляд просто в стену встопорился.        Глазами встретился с девочкой и, как по команде, они втянули головы в плечи, смешно кривя рты в гримасе фиговых таких разведчиков. Раскусили так раскусили…       — Упс-с-с… — пропел Ыну и почувствовал, как щёки румянцем наливаются.        — Ты пришёл... — и только маленькая девочка своим детским голосом разрядила ситуацию, как ни в чём не бывало и продолжала смотреть на Сокджина самым нежным взглядом.       А у Джина руки ослабли и словно потеряли силу, плетьми опускаясь вдоль тела. Огромная коробка, с куклой, выпала из рук и с треском упала на пол. В глазах заблестело что-то, он часто-часто заморгал и поспешил нагнуться и даже не за тем, чтобы поднять свой подарок, а чтобы скрыть слёзы радости и неожиданности.       Но у него ничего не получилось. Только нагнувшись, силы покинули его и он только сёл на корточки, а потом и вовсе шлёпнулся плашмя на бок, оперевшись рукой в пол. В таком неудобном положении он сидел, губы жевал, вуалируя, чем угодно, слёзы и рукой водил по лицу, смахивая их.       Соннá, до сих пор сидевшая на руках у педиатра, смотрела на мужчину, улыбаясь снисходительно, так, словно она смотрит на мальчишку, который зарделся от признаний в любви от дамы своего сердца.       — Мужчины... — прошептала она, глубоко вздыхая, повернула голову и посмотрела на доктора, который уже немного пришёл в себя после этой ситуации.       Понятливо так кивнула ему головой и получила такой же кивок в ответ и сама слезла с его рук, с благодарностью глядя ему вслед и сжала кулачок, когда доктор показал ей знак — «не робей» и тихо закрыл за собой дверь.       А потом сама подошла к Джину и присела перед ним на коленки, без слов обнимая и прижимая к себе, гладя взрослого человека по голове, как маленького.       — Ты знаешь, что плакать совсем не стыдно? — спрашивает его и видит, как он головой кивает, — Вот и поплачь, тебе станет легче, поплачь... — она, так нежно, маленькими руками, обнимала мужские огромные плечи, а ему казалось, что он весь мир обнял.       Душа наполнилась таким светом, когда он упирался лицом в детскую пижаму и прислушивался к тихому голосочку, что напевал ему колыбельную, которые мамы обычно напевают своим малышам, чтобы те успокоились.       И ему, совсем на мгновение, стало страшно. Лишь на мгновение, когда представил перед собой любимое лицо Соры.       — А меня скоро выпишут, — тихо сказала ему на ухо, а Джина словно громом поразило.       Он поднял голову, глядя на девочку мокрыми глазами, — У меня хорошие анализы, так доктор сказал, — аккуратно рукой поправляла ему растрепавшиеся волосы и смахивала с них влагу от растаявшего снега.       Рукой провела по белому халату, поправляя ему воротничок, словно это сейчас так важно и так печально улыбнулась, а Джину сердце резануло.        — И я вернусь обратно в детский дом, ты ведь понимаешь? — она подняла руку и стала вытирать ладошкой его лицо и из кармана вытащила носовой платочек и вытерла глаза, аккуратно прижимая уголком ткани и шептала ему так тихонечко, — Всё будет хорошо...        Ведь так же говорят всегда, правда?       За её тихими словами и неприкрытой печалью, он боялся увидеть конец этой сказки, которую они придумали вдвоём.       Про башню и заколдованную принцессу, про ведьму и её страшное заклятие, про маленькую девочку, которая, как и её мама, забыла её и теперь им снова нужно будет расстаться, так и не познакомившись...       — Нет, — с рваным выдохом выдавил из себя, и качая головой из стороны в сторону уже не пряча своего эмоционального состояния, — Я не хочу, — он шмыгнул носом, как мальчишка, и сам не понимая своих действий, поцеловал её руку, — Я не хочу с тобой прощаться, нет, не хочу! — словно сам себе говорил и просто плакал, как маленький плакал.       Всхлипы покидали его горло, как накопившаяся печаль, за такое длительное время.       Говорят, мужчины не плачут, они только огорчаются. Но ведь она разрешила, правильно? А ему и легко и тяжело одновременно. И радостно и печально. И больно и хорошо.       — Но ведь мы не прощаемся с тобой, глупенький! — она смотрела на него, маленькими ладошками обнимая его лицо и её брови взлетели вверх, и она, честно, всеми силами, старалась поднять ему настроение.       Он глаза прикрыл, боясь её отпустить от себя и всеми своими клеточками и атомами впитывал в себя её свет, который шёл прямиком из её маленького, но такого огромного сердечка.       Господи, и кто из них сейчас взрослый?       — Ты будешь приходить ко мне в гости? — её голосок дрогнул и он снова вскинул свой взор на неё и увидел в детских глазах слёзы, такие ясные и чистые и её улыбку, что всех красивее на свете, — И... Можно я буду называть тебя папой? — спросила и улыбнулась так, что его сердце дрогнуло, стоило ему только увидеть, как её милый подбородок затрясся от выступивших слёз и слишком сильных эмоций.       Папа...       Это слово так правильно звучит из детских уст и так долгожданно. Не в силах ответить ей, будто горло передавило канатами, он только много раз кивнул, разрешая ей так себя называть.       Она смотрела на него и держала красивое лицо в своих руках, любуясь им.       — Ты очень красивый, папа... — Джин часто заморгал веками, смаргивая такие надоедливые слёзы.       Потом она быстро вытерла своё лицо платочком и вздохнула глубоко, улыбаясь уже по-другому.       — И да, — продолжила так между прочим, словно и не было этих слёз и в помине, — То, что ты видел, когда вошёл в палату, это было моей маленькой слабостью, не обращай внимания. У меня с ним несерьёзно, так, лёгкий флирт, ничего особенного... — он некоторое время просто пялился на неё, хлопая мокрыми ресницами, пока Соннá кокетливо отворачивалась, пряча милый локон волос за ушко, а потом не выдержав, повернулась снова к нему и так тихонько призналась, — Ну… он вообще-то нравится мне, но это так, не принимай всё так близко к сердцу, — и на последок несколько раз вспорхнула бровями, так ненавязчиво рукой махнула, типо «Ах оставьте, оставьте это господá», и они оба прыснули со смеха, разнося громкий хохот по детскому отделению.                                     ***                   Конец рабочего дня медленно приближался, но казалось, что кто-то сзади держит стрелки часов и не пускает их свободно плыть по своему циферблату, в бесконечном движении.       Солнце спускалось ниже, грозясь через несколько часов снова покинуть небосвод, а пока ещё светило и заходило в палаты прямыми лучами, коверкая помещения рваными тенями и акцентируя вальсы пыли по углам.       Почти каждую минуту он смотрит на часы, в надежде, что они покажут ему желаемое, но Хранитель времени вдруг вздумал играть с ним свои игры, дёргая стрелки за ниточки, как кукольник дёргает свои куклы.       Высокий педиатр идёт по безлюдному коридору. Сонный час вступил в свои права, палаты затихли, шаги перестали отдаваться эхом в коридорах, двери на время хлопаться перестали и только по коридору ещё гуляет вкусный запах обеда из столовой за углом. Тишина и порядок. Как и положено.       Как ни странно, но послеполуденное время сегодня как-то слишком тихо, не считая мелких проишествий с непоседливыми пациентами.       Медсёстры наконец-то отдыхают, поснимав свою обувь и вытянув ноги, пьют кофе, негромко о чём-то болтая. Лёгкие шаги доктора, появившегося из-за угла заставили их привести себя в порядок и сесть подобающе.       — Отдыхайте, девочки, я к себе, отдыхайте, — тихо их успокоил и прошествовал дальше до стойки регистрации.       Положил стопку историй и, нажав на переносицу, зажмурился и, почувствовав какую-то дикую усталость, пошёл к кофе-аппарату за новой порцией адреналина.       Автомат гудел и шипел, потом послышались новые звуки, сопровождавшиеся бульканьем и он почувствовал запах свежесваренного кофе. Машина выдала ему полный стаканчик и он взял из приёмника ложечку и неспеша направился в ординаторскую, всем Богам молясь, чтобы она была совершенно пуста.       Только дверь за ним закрылась, он облегчённо выдохнул, сдуваясь, как проколотый мячик. Желание оказаться абсолютно невидимым сейчас не кажется ему какой-то детской забавой и он просто прикрывает глаза, садясь на диван и откидывая голову назад. И всеми фибрами души желает, чтобы его никто не тревожил.       Стаканчик с кофе остался на столе нетронутым и сил пить горячий напиток почему-то не находилось. Он так и сидел, сколько времени, и сам не знал, но только неожиданно почувствовал, как в животе теплеет и вовсе не от чего-то приятного. Он машинально руку положил на живот и мысль врезалась молнией в сознание, что эти чувства он переживал всегда, когда находился перед кабинетом стоматолога или тем страшным отделением.       Он понимает, что сейчас отчётливо чувствует страх.       Такой липкий и отвратительный. Как змея, холодный и скользкий. Тело вмиг напряглось, как струна и он, как уколотый чем-то острым, подскочил с дивана и подошёл к окну, всматриваясь по сторонам и выискивая что-то, что он и сам не знал, но это что-то явно имело ответ на вопрос.       Во рту как-то стало горько, потом вмиг неприятно пересохло и он потянулся к стакану кофе, отпивая сразу половину и морщась от резкого вкуса и неразмешанного сахара.       Стало в мгновение душно и Ыну потянулся к воротнику, хмурясь и удивляясь — его шея совсем не была стянута одеждой. Но что-то мешает ему нормально дышать.       Сразу открыл окно и впустил в помещение свежий воздух и первые порывы ворвались в тишину и в тепло, клубясь в водовороте разности температур, перелистывая страницы кем-то забытого журнала. Тёмные волосы на затылке под потоком ветра взмыли вверх и холодный воздух наконец-то дыхнул на него, отрезвляя от тупого страха, ледяной волной пробегаясь по позвоночнику.       Он внезапно дёрнулся, скидывая напряжение и почувствовал резкий скачок собственного давления — кровь хлынула по нём, как цунами и в глазах на миг потемнело. Какое-то предчувствие.       Мужчина перегнулся через раму и смотрел по сторонам, внимая каждому звуку, не забывая при этом оглядываться назад.       Неприятное чувство его не покидало и он услышал рёв мотора и визг тормозов на углу здания.       Белый Мерседес, взрывая под колёсами снег, словно волной, резко затормозил под самым навесом здания и задние колёса ещё продолжали свой ход, пока не замерли в полуметре от стены.       — Чертов лихач, — прошипел Ыну и его лицо почему-то исказилось от непонятного гнева, глядя, как высокий брюнет покидает салон автомобиля и закрывает за собой дверь, всем своим видом показывая, что он и есть властелин мира.       Какая-то тупая и необъяснимая ревность взыграла в нём и он смотрел ему в спину, рассматривая его уверенную походку. Как-то тихонько ему нашёптывало сознание, что он и есть его проблема, но он пытался отбросить ненужные мысли — он ведь его и не знает! Но противное шестое чувство упорно не уходило от него, ковыряя сознание дальше.       И, как доказательство его нелепого страха, когда всего-лишь несколько секунд прошло, как он услышал чей-то быстрый бег по коридору и словно автоматная очередь ему отрекошетила по сердцу.       Входная дверь резко открылась, ударившись о стену и, кажется, снося от удара кусочек штукатурки и на пороге, внося за собой сумашедший сквозняк, появился он...       Словно ужаленный кем-то. И этот кто-то совсем не безобидная пчёлка.       Огромные глаза были не его — полные слёз и в них явно читалось сумашедшее возбуждение и неспокойствие.       Чимин, не замечая преград, в виде педиатра, подбежал к окну, рукой отталкивая мужчину и перегнулся через подоконник, едва не вываливаясь из него.       Как он успел его схватить — осталось загадкой, но только в голове у врача пронеслась мысль, кого именно его мальчик хочет увидеть и в подтверждение его страшным догадкам, из пухлых губ его вырвается тоненький стон.       — Чонгук… — и следом за этим всхлип, от которого сердце мужчины заледенело, — Чонгук!!! — уже громче он крикнул и его окрик эхом отозвался в каменных стенах.       Он только успел прижать маленького мальчика к себе спиной и ладонью почувствовал его сумашедшее сердцебиение.        Неконтролируемая ревность обуяла мужское сердце, только в этот раз он отчётливо понимал её — если он отпустит его, то она сожрёт его изнутри!       Сильнее прижал к себе худенькую фигурку, понимая, как трясётся в рыданиях его ранимая душа. Понял это, только увидев, как Чимин страдает и мучается — это ни с чем не спутать.       Неразделённая любовь по-особенному выглядит и у всех она одна — это на лице написано.       Чимин не сразу понял, что находился в оковах чужих рук и из последних сил рвался к открытому окну, выстанывая имя. Такое далёкое и болезненное имя...       Ыну хватает Чимина за тоненькое предплечье и разворачивает к себе, пока маленькая фигурка пытается выскользнуть из сильного захвата рук. Тело развернуть удалось, вот только голова его продолжает смотреть туда, где холодом веет не просто по телу, но и в самое сердце.       — Пусти! Пусти меня!!! Чонгук!!! — изо всех сил пытался кричать его лучезарный, но только хлипы вырывались из ослабевшего горла.       — Не пущу и делай со мной, что хочешь, не пущу! — громко шепчет Ыну и кажется, что сам себе.       Но до сознания Чимина дорваться сейчас невозможно. Мужчина смотрит, как слёзы потоком орошают его милые щёки и глаза краснеют от соли, как и без того пухлые губы разрываются в крике и таком болезненном оскале, что Ыну хочет заткнуть его навсегда, чтобы из его гортани не рвалось имя, от которого ему так больно.       Маленький носик громко шмыгает и ноздри дрожат при каждом крике и рваном вдохе.       — Чимин... Чимин! Чимин!!! — кажется, что он тщетно его зовёт, но отступать ему уже поздно.       Или он сейчас удержит его возле себя или потеряет окончательно.       — Меня заметь! Слышишь? Меня! Я здесь! Я с тобой! Я здесь!!! — сильно трясёт его за плечи, ненавидит себя, что больно ему делает и понимает, что последний акцент его был на местоимении Я, — Прошу тебя, Чимин… — он, что есть силы, крепко обнимает маленькое тело, прижимая к себе, поднимая его на руках, отрывая от пола и вжимаясь в сладкий изгиб шеи, — Меня заметь, малыш, прошу!       — Чего?.. — тихий голос, словно шелест, проходит по его телу вместе с дрожью чужого тела, когда он чувствует, как в следущую секунду тело немного обмякает, совсем на мгновение, чтобы снова напрячься от услышанного.       — Чимин, прошу тебя, пожалуйста... — как мантру шепчет ему в самое ухо, мурашки разнося толпой по телу.       — Что?.. — Ыну слышит его шёпот и сам чувствует слабость в своих руках, немного отпускает маленького из своих рук, надеясь, что он уже не сбежит от него.       — Что мне сделать, что бы ты его забыл??? — вопрос ещё не сформировался в мыслях, как уже успевает покинуть его рот и огромные ореховые впадины смотрят на него, то часто моргая, то замирая, на долгие секунды и рот его, обрамлённый пухлыми губами, словно лепесками роз, дышит рвано и открыто, выдыхая тёплый и такой манящий аромат какао и вишнёвого мóчи.       Мужчина притягивает его к себе, как какой-то Грааль, который может разбиться от неосторожного движения.       Резкий выдох следует секунду спустя из губ напротив и на своих пальцах ожог ощущает, когда его маленькая рука находит его руку.       Лёгкое дрожание губ ему ответом служит, когда мужская рука тянется и ладони касаются тонкой и нежной, как шёлк, кожи лица.       Пальцы тут же тонут в желаемом одуванчиковом поле, а руки на затылке уже плетут свои веночки.       Длинные ресницы последний раз взмывают в своём полёте, как крылья бабочки, когда прячут за собой глубины, в которых хочется утонуть.       Последний выдох опаливает губы, когда они касаются его уст и в глазах темнеет и уже в следующий миг что-то взрывается неизведанное в нём, а в животе, тугим узлом, стягивает все внутренности.       Разрядом тока проносится по их телам возбуждение, когда их губы соприкасаются в таком желаемом порыве. Словно целомудрие не позволяет им переступить ту черту́, когда они смогут забыться и утонуть в сладостном поцелуе.       Сколько секунд прошло, пока они так и стояли, пока Ыну аккуратно держал его руку в своей, пока маленькое тело дрожало возле большого, ласки желая и перечёркивая всё, что было до…       И Чимин переступает...       Сам переступает через то, что долго мучило его, ночами долгими вынимая душу на свет Божий, кровью брызгая.       Тянется к нему сам, словно за бризом морским, за свежим воздухом, вдыхая что-то новое в себя, упиваясь другой сладостью.       От неё не больно...       От неё хорошо и волнительно...       Застенчивый язычок лишь на пробу касается чужих губ, сию же секунду подхватываемый чужим, словно тёплой и ласковой волной. И тоненький стон, будто тихий плач вырвается из нежного рта, когда чужие губы смелеют и уносят с собой туда, где боль полностью растворяется. Туда, где вместо ошмётков рваной плоти, появляется новая — нежная, розовая и пахнет она как младенец, чистотой и непорочностью.       Руки сильные и нежные плотнее прижимают к себе мальчика, за невероятно тонкую талию, а губы впускают в себя новый вкус, пробуя и запоминая его. Ыну, сквозь приоткрытые ресницы, любуется им, пока маленький носик ноздрями порхал, хватая воздух маленькими порциями.       Смотрит, как тени густых ресниц ложатся на, ещё по-детски, пухлые щёки и замечает, как их заливает румянцем. Не в силах больше наблюдать за этим совершенством, чтобы не сойти с ума преждевременно, он глаза прикрывает и позволяет себе утянуть его в сладкий омут, наконец-то утоляя свой голод.       Маленькие пальчики, перебирая волосы, прядь за прядью и, невозможно стыдясь, зарываются в чёрные волны волос, сжимая их у самых корней и совсем они не замечают, когда дверь тихонько закрывается за кем-то...                                     ***              Оказалось, что стоять на одном месте для него стало пытке подобно. Тэхён стоял и сжимал не только свои длинные пальцы, но и губы, жуя нижнюю и ощущая вкус метала во рту. Тугая слюна никак не хотела проглатываться и словно барьером стала между сумашествием и здравым смыслом. Он зачем-то оглядывался по сторонам, пытался уловить хоть какие-то звуки, но уши как-будто ватой заложило.       Тэхён, словно вор, вышел из своего мнимого укрытия и смотрел вдаль коридора, и всё ждал, что кто-нибудь, да появится. Но тишина продолжала свой бал и он, не выдерживая больше своего бездействия, шагнул вперёд, чувствуя, как под ним пол шатается. Словно по замёрзшему озеру он идёт и слышит, как под ним лёд трещит, хотя это его гордость давала свои трещины.       Зачем он хотел его увидеть?       Заметил ли тот мальчишка медбрат, как застыло его робкое сердечко, когда он увидел знакомую фигуру и, неожиданно для самого себя, ощутил позорную дрожь в коленках?       Заметил ли он, как дышать забыл и только потом рот открывал, тщетно пытаясь глотнуть хотя бы капельку воздуха?       Как пули рикошетом, к нему вернулись все те моменты, когда они хоть на кратко, но были одним целым.       И сам над собой смеётся. А разве ему знакомо чувство, которое именно сейчас душит его? Господи, зачем поддаваться самообману, когда Чонгук сам ему сказал, что хотел только использовать его?       Зачем живёт в своём карточном домике, зная, что любой порыв ветра сметёт его напрочь и следов не останется…       А останется ему только как-то собирать себя заново. Долго и мучительно собирать осколки своего сердца...       Но ноги сами идут, не подозревая о мыслях в голове, словно они неподвласны своему мышлению. Последние метры перед входной дверью и несколько шагов его разделяют от холодной улицы.       Руки толкнуть широкие створки хотят, едва касаются их, но они словно сами распахиваются. Кисти изящные утопают в пустоту и от неожиданности Тэхён громко, со стоном вбирает в себя ледяной воздух, который проникает в его лёгкие.       Взгляд карамельный врезается в чёрные пропасти на чужом лице напротив и крик, застрявший где-то высоко между небом и землёй, эхом разлетается над их головами.       — Чонгук!!!       — Чонгук…       Губы имя вторят и только взмах крыльев испуганной птицы в воздухе повисает.       Безумная…       Любовь его безумная...       В сердечко его нежное пробралась и спряталась в самом его уголке, коленки дрожащие к себе прижала и боится сделать хоть одно движение. От любого шороха умереть ей хочется и всё вопросами, глупенькая, задаётся. Стоит ли он таких слёз, чтобы запах его вдыхать? Или просто научиться его больше не ждать? И так хочется окунуться и распробовать на языке вкус этот сладкий, что так горечью отдаёт и сдаться в безумии своём… А потом эту память целовать и одну лишь минуту в вечность превращать...                                     ***       Где-то на другом конце земли...       За много тысяч километров от столицы, потемневшее ночное небо спряталось за ярким куполом освевещённых улиц, фонарей и уличных реклам, полностью скрывшие за собой ночь, словно она и не наступила. Звёзд не видно совсем, хотя они светят ярко, прикрытые снеговыми тучами и непрерывно падающим снегом.       Время далеко за полночь, а огромное помещение, под мерцающим светом, синхронизированным под оглушительные треки, переполнено почти до верху.       Два этажа и танцпол забиты одной танцующей массой, что напоминала собой никогда не дремлющий муравейник и огромную многоножку с руками и сотнями голов. Основная масса молодых людей, бесновалась и прыгала, визжала в унисон громким битам, создавая жуткий резонанс.       Время два часа ночи, а сил у толпы только прибавляется. О дне завтрашнем думается мало, практически никак. Разве что полдня будут ходить зевая, с меланхолической улыбкой на губах, куняя, из последних сил стараясь вникнуть в суть своего дела.       Освещение уже рябило в глазах и в голове медленно, но верно, назревала тупая боль. Ну, а что он хотел? Ему ведь не пятнадцать, не двадцать, черт побери, даже не тридцать и выглядел здесь явно белой вороной или овцой, чёрной.       Бармен стрелял глазами уже битый час на жадного, как ему казалось, посетителя, который занял место за стойкой бара и не хотел двигаться с него, как прилипший к высокому барному стулу. Не по годам гость, смотрелся здесь немного дико.       Зачёсаные назад волосы уложенные в идеальной стрижке, слишком правильная цветовая гамма в одежде и подобранные аксесуары, в виде маленького чёрного камушка в ухе, часов, явно из дорогих брендов и как ни странно, запонки. Сейчас такое редко можно увидеть, разве что в модных и вычурных журналах.       Дорогое кашемировое пальто смотрелось на нём изысканно и брюки модного широкого кроя говорили о его высоком заработке. Вот только не для этого места и такого позднего времени так одеваются. Скорее всего этот дресс-код подошёл бы для светского раута, для неспешных разговоров и томных взглядов богатеев, под сизыми клубáми дорогих кубинских сигар, под рюмочкой изысканного коньяка и уже давно остывшего бразильского кофе. Но никак не под эту атмосферу, где властвует похоть и алкоголь, дым дешёвых сигарет, амбрэ потных тел, где экокожа заменила дорогостоящую кожу, где блёстки глаза колят, и тонкий шифон просвечивает нижнее женское бельё, оголяя юные девичьи тела, так требующие внимания.       И все как на подбор в обуви на огромных подошвах. Блеск. Мода конечно у молодых «что надо». Ему до неё не добраться, а если и так, то выглядеть это будет до сумасшествия глупо.       Он опускает взгляд и смотрит на свои дорогие туфли, натёртые до блеска, строгий стиль и качество и переводит взгляд на молодую девчонку, которая подбежала к стойке бара и что-то весело щебетала бармену, пальчиком указывая на второй этаж.       Мужчине хватило и пяти секунд, чтобы охватить взглядом юное творение и оценить по какой-то своей шкале, но запнулся уже на первых моментах, когда на тонких ножках увидел огромные, словно армейские кожаные сапоги, как ему показалось, неподъёмные для столь нежной особы. Ультракоротенькая юбочка, цвета бледной сирени, больше напоминающая пачку балерины, совсем не справлялась со своей задачей, спрятать худенькое тельце, а венцом этого великолепия служили такие же короткие шортики, плотно облегавшие узкие бёдра девочки. Тонкая шифоновая блузка, абсолютно чёрная, унизаная вся пайетками, сверкала огнями, отбрасывая от себя свечение, как новогодняя ёлка на детском утреннике, завязаная впереди неряшливым узлом открывала вид на чёрный ажурный топ.       Её накладные волосы, собранные в два хвоста по бокам, свисали ниже её талии и напоминали ему персонаж какого-то мультфильма, а макияж её просто рубил последние ниточки этого необычного образа. Замешкавшись, он и не понял, что девушка просто пялится на него в ответ, когда она пила воду со стакана и прозрачные капли стекали по её подбородку, на тоненькие ключицы и ещё дальше, впитываясь в тонкую ткань топа. Он поднял на неё глаза, когда понял, что пойман на горячем и теперь уже они смотрели друг на друга, точно глаза в глаза, пока она не подошла к нему вплотную и шепнула ему в самое ухо на родном, для неё, английском языке.       — Дяденька, Вы педофил? Я вообще-то ещё ребёнок, — потом отступила на шаг и победно посмотрела на мужчину, кидая на него надменные взгляды свысока, даже несмотря на то, что она, по сути, была мелкая коротышка, от силы сорока килограммов и ростом не выше метра пятидесяти.       И пока он прятал взгляд, безбожно краснея и чувствуя себя преступником, не долго думая, он привстал со своего места и извинился перед девушкой, немного наклоняясь, виновато перед ней улыбаясь.       У девчушки рот приоткрылся и брови полезли на лоб, пока она хлопала глазищами на странного типа с непонятными, для неё, манерами. А потом с ухмылкой снова подошла и также на ухо спросила,       — А вы мамонтов тоже видели? — и звонко рассмеялась, и тут же надула огромный шар из жевательной резинки, лопая его перед мужчиной и покинула стойку бара, удаляясь куда-то в толпу.       Посетитель ещё некоторое время смотрел в ту сторону, куда исчезла эта необычная девочка и не мог просто так отпустить её образ, всё ещё переваривая увиденное. И действительно, он почувствовал здесь себя эдаким неандертальцем в этом молодом мире. Первая мысль была сразу покинуть это место, но позволить видеть себя поражённым, он не мог. Как-то неловко было ему перед молодёжью поражение своё показывать.       Он снова вернулся в прежнюю позу, поворачиваясь к стойке и совсем на секунду встретился глазами с красивым барменом, уловив его насмешливый взгляд, который в ту же секунду испарился с его лица, возвращая профессиональный вид.       Посетитель посмотрел на свой скудный заказ и по сути очень недорогой и рот исказился в виноватой улыбке.       От нескольких чашек несладкого кофе вкус во рту давно испортился и больше походил на аромат сигарет, чем на сам кофе. Абсолютное чувство трезвости делало эту ситуацию ещё глупее и он всё чаще ловил на себе недовольный взгляд бармена.       А ещё и мочевой вот уже некоторое время жалобно просился в увольнительную и ремень брюк неприятно давил на него. Он почувствовал себя салагой на годовой контрольной — и уйти нельзя и терпеть больше не в силах.       Мужчина посмотрел по сторонам, пытаясь определить, в каком направлении нужно двигаться, чтобы добраться до уборных или сразу валить домой.       Второй вариант ему улыбался ехидной улыбкой да и оставаться здесь ему, честно говоря, надоело. Такая себе дилемма. Он подозвал к себе бармена взмахом ладоней вниз и тот, сначала закатив глаза, сжав губы в неприятную гримасу, приготовился брать заказ на новый кофе, но удивился, когда мужчина попросил двойной виски со льдом и чего нибудь погрызть. Вот прям погрызть? Ага... Или как сейчас принято говорить? На него бросили любопытный взгляд и на стойку тут же, словно всё это было давно припрятано, как по мановению волшебной палочки, выскочили пиалы с таким себе, угощением в виде орешков, чипсов и сухариков. На столе тут же зашуршала достойная купюра и знаком «без сдачи» настроение бармена сразу улучшилось как и его отношение к гостю в целом. Лёгкий кивок головы показал своё уважение и, конечно, навар был сразу прикинут в голове. Да, в этой стране ничто так не славится, как хрустящие зелёные купюры.       Мужчина хотел было открыть рот, но уловил на себе две пары заинтересованных глаз напротив. Две барышни неопределённого возраста сидели плечо к плечу, одна из них жевала свою трубочку белоснежными зубами, помогая себе юрким язычком, обводила кончик пластмассы и многозначительно вводила её себе в рот и снова выпускала на волю, чтобы облизнуть её по всей длине.       Вторая же пальчиками водила по ножке бокала, снизу вверх, так напоминая ему горячие и пошлые движения, что неожиданное тепло прошлось по его телу, растекаясь в паху приятной истомой. Диссонанс во внешнем виде женщин был настолько ярким, что мужчина прыгал глазами от одной к другой. Обе европейской внешности, только одна полная копия незабвенной Мерилин Монро, а вторая её полная противоположность - жгучая брюнетка, так напоминающая ему Эми Уайнхаус. Такая же высокая причёска и огромные стрелки на пол-лица. Долго они так и смотрели в этом треугольнике, перекидываясь мыслями, как по цепочке.       Яркий луч от стробоскопа стрельнул прямо ему в лицо и он словно выплыл на поверхность, отвлекаясь от жарких мыслей. Потом, как подобает истинному джентльмену, на английском языке, он заказал бармену напитки для дам и новая тура уже через несколько секунд приземлилась перед ними.       Не нужно быть физиономистом, чтобы прочесть в их глазах интерес, который уже сквозил со всех щелей. Девушки подняли свои напитки салютуя ему и он поднял свой, отпивая сразу половину. Жалящий, как укус шмеля вкус, опалил его рот и водопадом стёк вниз по пищеводу, обжигая его стенки.       — А где здесь… — и так многозначительно протянул паузу и парень сразу понял его, указывая направление.       — Через танцпол и налево по коридору, — сразу отозвался бармен и показал точное направление.       Гость поблагодарил и обещал вернуться, используя язык жестов.       Чувствуя себя полным идиотом он посмотрел на скачущую толпу и снова повернул голову на бармена, как-бы переспрашивая, типа, точно туда? И получив кивок, надул полные щёки, порциями сдувая их, высматривая приблизительную траекторию движения.       Стробоскопы под потолком, вкупе со стоплампами, вытворяли немыслимые фигуры из танцующей массы. Ди-джей треки менял, как перчатки и эта движущая масса только меняла свой пыл, ни на секунду не останавливаясь.       Мужчина, в который раз, осмотрелся, потом решившись на такой себе подвиг, двинулся в ту сторону, где музыка громче грохотала, где немыслимый запах пота сконцентрировался плотным кольцом, пропуская через себя людей, как сквозь своеобразный строй.       Обходной путь оказался намного длиннее, чем через толпу, но зато менее болезненный. Ему не пришлось уворачиваться от размаха рук и мокрых волос, брызги от которых летели во все стороны.       Дойдя до тёмного места, слабоосвещённого, он всё никак не мог разобрать дороги перед собой и бесконечные ниши в длинном коридоре сбивали его с толку. В некоторых из них горела подсветка и это выглядело как дверь в какое-то помещение, некоторые же зияли своей темнотой и он несколько раз оступался и рукой утопал в пустоту, а порой и попадал в чьи-то горячие тела — многие парочки прятались там, скрываясь в полной темноте от любопытных глаз.       В конце-концов он добрался до нужного ему места и тут же скривился, оглядывая место нужды. Сам по себе, красивый туалет в разгаре рабочего дня, представлял собой такую неопрятно-сносную обитель. Разбросаная бумага, розовые кляксы от жидкого мыла, на белых раковинах, небрежно растеклись по столу и заляпанные зеркала повсюду, на некоторых даже, как ему показалось, отпечатки губ с помадой.        Помада? Точно?       Он вернулся, посмотрел на дверь и, убедившись, что это мужской туалет, с выдохом отправился в кабинку, намереваясь завершить своё дело и в принципе быстрее покинуть это место.       Освобождая мочевой, прикрывая в экстазе глаза, он слушал, как струя гремит в полной тишине и закончив своё дело, застегнул брюки и прислушался, как далёкая музыка гремит в стенах и глухо барабанит, так что он мог услышать и посторонние звуки, такие явно непредназначенные для чужих ушей.       Как он понял по голосам, два паренька ввалились в туалет и набросились друг на друга возле самого зеркала. Неприличные звуки поцелуев наполнили собой небольшое помещение и вывели из равновесия мужчину.       Громкие стоны и шелест рук по одежде явно говорили о том, что они не в карты пришли поиграть. Тихо спустив стульчак и крышку унитаза он потянулся к кнопке смыва, но рука замерла в нескольких сантиметрах. Улыбка появилась на его лице и он, краснея, ощущая такую далёкую тоску и печаль, не стал портить такой момент для незнакомых людей.        А там, за тонкой стенкой страсти разгорались нешуточные. Парочка перебралась в соседнюю кабинку, грузно толкаясь в тонкую перегородку и мужчина руку приложил к ней, чтобы она так сильно не резонировала и сразу услышал, как в ход пошли бляшки ремней, что гремели в унисон поцелуям и сорвавшимся дыханиям.       Он только глаза закрыл и лицо поплыло от эмоций, зажмурился крепко, а губы растянулись в полуулыбке, чтобы потом собрать их в тонкую полосу, зажав между зубов, испуская еле слышимый собственный стон.       В теле сразу стало горячо, словно кипятком обдали, он пустил себя по тропе своих воспоминаний и оно неизменно привело его туда, где когда-то счаслив был. Где глаза на него смотрели влюблённые и руки огромные грели по ночам, где губы лечили любые раны и осознание того, что нужен сильнее воздуха, взмывало вверх.       Пока он предавался таким далёким воспоминаниям, в соседней кабинке страсти уже варились в своём котле похоти и несдержанности. Протяжные стоны и рыки наполняли собой маленькое помещение, огороженное только тонкими стенами, звуки жадных поцелуев будоражили мозг и пошлое шлёпанье голых тел взрывали сознание. Он закусил губы, чтобы самому не застонать и только ладонью прикрыл рот, сильно жмурясь и удерживая себя, чувствуя, как его тело отзывается на посторонние звуки.       Стыдно...       Невероятно стыдно и горячо... Пошло и оттого так сладко...       Не выдерживая больше самого себя, краснея перед самим собой же, он растегнул ширинку брюк и извлёк оттуда уже колом вставший член, с потемневшей головкой. Пару раз он провёл по нём рукой и из уретры потекла прозрачная смазка, стекая вниз по стволу, словно кипяток, ошпаривая собой тонкую кожу.       В голове взметнул вопрос.       Когда он в последний раз занимался сексом?       Когда в последний раз он вбивался в мягкое тело, вдыхая запах ополаскивателя с наволочки, упёршись в неё носом?       Когда он в последний раз чувствовал эйфорию, когда по чреслам бродило удовольствие, принося немного болезненную щекотку, которая возбуждает не только половой член, но и всё тело.       Когда он в последний раз заглядывал в глаза во время этого и видел в них полную отдачу, когда только от мысли, что ты делаешь хорошо, тебе становится немыслимо приятно?       Когда он прикасался к желанной коже и чувствовал её упругость и аромат?       Не найдя ни одного ответа он отбросил его в сторону, как какой-то дурацкий кроссворд, с самыми сложными вопросами.       Больше не думая ни о чём, он прислушивался к соседним звукам и сам улетел далеко-далеко, в маленькую деревушку, в брезентовую санчасть, где любил когда-то так сильно и самозабвенно.       Где-то на периферии он услышал дождь и по ногам прошёл холодок. В голову ворвался голос, такой далёкий и такой знакомый, такой желанный и тихий, как и сам его обладатель.       Его тихий и ласковый великан.       Тепло по телу растеклось, жаром хлынуло в конечности и почему-то стало как-то неправильно.       Вместо нужных эмоций, которые должны бы сопровождать такие пикантные моменты, когда мурашки должны атаковать его спинной мозг, когда пальцы на ногах поджиматься должны от сильного возбуждения, когда веки в эйфории закрываться должны, из его глаз потекли горячие слёзы и он, открыв рот, в немом плаче отдался эмоциям, кончая вместе с теми, кто слишком бурно заканчивал половой акт, не обращая внимания на то, что в соседней кабинке, под их аккомпанемент кончил взрослый мужчина... И он теперь сидел, опустошённый и молчавливый, разбитый и несчастли́вый.       Тело затряслось, живот забился в конвульсиях, передавая эстафету грудной клетке, а в горле ком встал поперёк и только рот искривлён был, а из глаз поток слёз не уменьшался. Откинувшись на сливной бачок, как на спинку кресла, ноги вытянул не в силах их согнуть в коленях, чувствуя в них неприятную дрожь и лёгкую парестезию от не очень удобной позы. В горле ком тугой не проходил, хотелось его выплюнуть, растоптать, как свою, брошенную под ноги, гордость и растереть в пятно по кафелю.       Боль в груди нарастала снежным комом, и как же, Господи, как же он ненавидел себя в этот момент. Ненавидел свою жизнь. Ненавидел свой брак. Ненавидел свою работу и свою слабость.       Слабость, что не может вот так, сорваться и бежать, сломя голову, ветру наперекор, снегу наперекор, и пусть потом сляжет с гриппом, пусть гореть будет от температуры и хрипа из больного горла выдавить бы не смог. Он бы принимал с его рук самое горькое лекарство, чувствуя потом его поцелуи, заменяющие всю горечь сладкими губами.       И краем уха он слышал, как двое парней тихонько перешёптываются, прерываясь на нескончаемые поцелуи и шелест одежды. Слышал их лёгкий смех и хмыканья, как туалетная бумага в рулоне скатывается на ладони и лёгкое такое шипение и шёпот.       — Тихонько, зай… — и звонкий поцелуй, как прощение и снова тихий смех и шиканья.       Завидовал им безбожно, Господи, как же им завидовал, пока его губы в обиде дрожали...       Уже давно звуки стихли, никто не заходил больше, тишина оглохла и как-то тяжело бухкала где-то далеко-далеко, как постельно-больной кашляет в подушку.       Мужчина вытер глаза и руки его так и остались на лице, пряча в ладонях рваное дыхание. Одиночество огромной волной, как цунами, накрыло его и он, вместо расслабления, почувствовал только ещё одну проблему, которую сам решить не в состоянии.       Просидел так ещё некоторое время и потом услышал, как дверь открылась, впуская далёкую музыку, как лай дворовых собак. Кто-то слишком быстро свои дела сделал и также быстро убежал, не слив за собой воду.       Он кабинку открыл и просто стоял, чувствуя в животе пульсацию адреналина. К зеркалу всего несколько шагов, а он на пол смотрел, словно там несколько километров. Пересилив себя подошёл и долго так смотрел в отражение.       Всё ещё молодое лицо, не сильно тронутое годами. Он грустно улыбается, вспоминая, как часто его путали с каким-то подростком на кафедре, говорили, что какой-то преподаватель забыл своего пацанёнка и теперь тот слоняется повсюду, в поисках приключений.       В универе к нему всегда относились, как к самому младшему, хотя он был хёном для некоторых и не по годам умён и даже слишком. И как часто, а порой и всегда ему не продавали алкоголь, ссылаясь на юность.       Он, словно мальчик заколдованный, нацепивший на себя прожитые годы, о чём явно выдают глаза. А они, как зеркало души — там видно всё. В них блеск совсем пропал, только белки покрасневшие и мешки под глазами стали более явными. Лучики вокруг глаз были едва заметными, но уже были на своём пути, напоминая ему, что это только начало. Ему часто говорили его же одногруппники да и вообще друзья, типа,        — Чью ты кровь пьёшь по ночам, что такой вечно молодой?       А он задорно смеялся и в который раз благодарил свою смешаную кровь — испанскую папину и корейскую мамину, что творили с ним чудеса, по-другому и не скажешь!       Годы словно стороной его обходили, прилипая к кому угодно, но только не к нему.       А потом и супруга стала подшучивать над ним, до поры до времени, что она состарится, а он так и будет юным мальчишкой расхаживать.       И как это обычно бывает, когда люди переступают какой-то свой жизненный этап, порог, как угодно, начинают шутки шутить про годы, что пора бы с собой и веник с совком носить — песок сыплется уже!       Когда люди сами себе начинают приписывать болячки, переводя всё опять-таки в шутку, хотя в таких шутках только доля её самой, а остальное правда. Не принимаемая для себя правда, где-то скрываемая на семь замков в сухих чуланах, чтобы и света дневного она не видела, не разрасталась, как плесень, подпитываемая сыростью.       И как часто в глазах своих коллег он замечал её, зависть собственной персоной, когда все старели, некоторые обзаводились лишними килограммами, как они любили красиво завуалировать эти обидные слова, мудрели-умнели-набирали-жизненного-опыта, а он так и оставался тем первокурсником с огромными глазами и пухлыми губами и годы ему нипочём.       Да, он уже не мальчик, давно не тот юноша, что и не думал, что когда-то, в далёком будущем, настолько далёком, что неподвластно обычному человеку подсчитать те часы и недели, что разделяют его от этого времени, теперешнего, он будет смотреть на своё лицо, будет всматриваться в эти глаза напротив и пытаться найти себя прежнего.       И всё-таки он ещё молод, наверное где-то амбициозен, многого достиг но и многое потерял. А то, что он потерял кажется уже утерянным давно.       И это осознание его полностью рушит. Он всегда боялся именно того, что уже невозможно вернуть.       Во внутреннем кармане прорычал телефон и он вздрогнул всем телом, часто моргая веками. Неужели он может быть он кому-то нужен? Сейчас? Желания читать смс совсем нет и он просто посмотрел на всплывающее окно.

«Напрасно ты ушёл! У нас весело! Может быть ты передумаешь?»

Следом всплывает второе смс.

«Дай знать, ок?»

      Он равнодушно вернул телефон в карман, не желая отвечать. Повернул кран и просто смотрел на пушистый поток воды, что быстро исчезал в маленьком водовороте, унося с собой и частичку его самого.       Толпа женатых врачей никак не хотела расходиться со скушного корпоратива и всеми силами пытались сами себя развеселить и через силу напиться, только бы не появляться домой, где будут жёны пилить до самого утра, пока похмелье не убьёт в них всё мужское.       Он сам себе усмехнулся, пытаясь подбодрить, что-таки сумел вырваться со скучного «веселья», и ему совсем не жаль, что он не видит опостылевшие лица, эти вечные приклеенные улыбки, эти взгляды в спины, перешёптывания и постоянные напоминания о том, что даже и после измен мужики живут и многие мирятся, а женщины только и судачат о том, отчего же всё-таки так получилось, что тако-о-ому мужчине изменили?       Да, он и не ждал, что эта новость быстро остынет и её забудут и отпустят. Её будут мурыжить ещё долго, и будет она всплывать с каким-то новыми подробностями, приклеенными какими-то новыми фактами, откуда взявшимися — никто не знает, но о-о-очень интересными.       Грустная улыбка прошлась по его лицу, когда он вдруг подумал, а не кинуть ли новую утку на работе, что якобы он жене утюгом голову пробил и просто подождать, как скоро к нему в кабинет постучатся органы. Зачем-то представлял, как ведут его по коридору с наручниками за спиной и как рожи ненавистные выскакивают со своих нор, посмотреть и упиться чьим-то падением. Как в глазах коллег меняются эмоции с восторга на мнимое участие, а стоит только отвернуться, так и оскалы «друзей» можно ухватить в самый неподходящий момент. Господи, мысли-то какие дурные в голове роятся.       Вода шуметь продолжала, унося теперь и его глупые мысли, с глупыми монологами, пусть и не озвученными. Забавно и глупо или просто глупо. А может быть он просто тихонько с ума сходит? От одиночества в своей наполненной событиями жизни? Так ведь тоже бывает, правда? Человек никогда не бывает один, но один он глубоко внутри. И он больше не может ничего анализировать, его доводы всё равно идут в никуда, как и вода в этот водосток.       Темнота коридоров раскрыла перед ним свои объятия и он снова шагнул в эту мглу, закрывая за собой дверь в более тихое место. Глаза сразу напряглись, привыкая к этой темени и он медленно пошёл обратно, с каждым шагом желая сменить поворот и сразу выйти на улицу.       Резкий толчок в спину, а потом захват руками вокруг его грудной клетки и он опешил, не понимая в чем дело, сразу мозг задался вопросом, успел ли он с кем-то поругаться? Это ведь обычно так бывает.       Но следущее, что с ним происходит, сбивает с толку и напрочь выбивает воздух из лёгких. Руки, словно их несколько пар, накрывают его тело, шаря по груди и ловко перемещаются вниз, беспардонно проникая под ремень брюк. Тонкие пальцы и острые ноготки схватили его за лицо, поворачивая к себе. От такого резкого прикосновения он вздрогнул всем телом и пусть вовсе не было ему больно, скорее неожиданно, но он сам, не понимая себя, поддался и повернул голову в желаемую кем-то сторону. В тот же миг его губы накрывают женские с отчётливыми нотками помады на них. Белокурая Монро впилась в его губы и он почувствовал её ноготки у себя на затылке.       Резкий вдох и выдох, что последовали один за другим, немного и отрезвили его и заставили напрячься.       Инстинктивно он втянул живот и рука более свободно стала хозяйничать там, внутри, пока горячий язык вовсю уже распоряжался в его рту.       Черт побери...       И пусть...       И понимание того, что он сейчас изменяет ей, пронеслось в его мыслях перекати-полем, уносимое куда-то ветром. И он просто закрыл глаза, отдавая себя на растерзание фуриям.       Пока его губы были исполосованы чужими губами, внизу происходит полная вакханалия. Он и не понял или не заметил, как шустрые пальчики Эми расстегнули его ремень, совершенно бесшумно, как это умеют делать только воришки, уже вытащили на свет, вернее на полную темень его член, который совсем обвис после недавнего приключения и как-то по-женски позорно, как ему показалось, проныл, когда на секунду, оказавшись вне тёплых одеждах, он снова погрузился в жар, теперь уже чужого рта.       Разница ощущений его всколыхнула и он, немного приоткрыв глаза, смог кинуть взгляд на тёмную нишу, в которой оказался. Он, заплывшими от близкого расстояния глазами, смотрел на девушку, что так отчаянно его целовала и рука сама поплыла к ней на затылок, врываясь в шелковистые волосы, напрочь портя идеальную белокурую причёску. Другой рукой он повёл в сторону и наткнулся на вторую голову у своего паха, не щадя сжимая тугой пучок в кулаке. Негромкое шипение снизу сразу предупредило о том, что обладательнице немного дискомфортно и он инстинктивно раскрыл ладонь, более нежно нажимая на затылок.       Ответ последовал незамедлительно.       Толчки в чужом рту стали более глубокими и чувственными. И пока он предавался ощущениям, его губы обмякли, полностью предоставляя себя для использования. Он открыл глаза и смог рассмотреть перед собой женское лицо и чужие блестящие глаза, смотрящие на него голодно и жадно. А он, как юный глупец, только и смотрел в эти блестящие зрачки, совсем не замечая этого лица и вытянул язык, как бы намекая ей о своей слабости.       И, о Боги... Она-таки оказалась догадливой, Господи!       Словно мысли его читая, она, проявляя силу, что так не идёт женщинам, впилась в его губы, проникая языком внутрь, а он простонал, как мальчишка девственник от первых ярких ощущений. Нежные, до селе, губы превратились в наглые и требовательные и он поплыл.       Как девчонка, ей-богу...       Утопал в её губах, пока она целовала его, как это делают мужчины — властно и грубо, вбирая в себя губы, с резким звуком выпуская их на волю, чтобы тут же, не давая ему передышку, снова их взять в плен и душу из них высасывать, сминая их и поочерёдно вбирая в наглый рот, пока он уже не сдерживал стонов. Её язык облизывал его рот, как вор рыщет по чужой обители, только сам хозяин полностью согласен, чтобы его обчистили.       Не проявляя своих действий, он таял, когда рука полезла ему под рубашку и нащупала там острый и возбуждённый сосок, он вздрогнул всем телом, а потом ещё раз и ещё. Пальцы нагло играли с ним, но черт возьми, ему этого показалось так мало. Он сам расстегнул рубашку и раскинул её в стороны и тут же волны удовольствия прошибли его, когда мокрые губы коснулись его тела и ярыми поцелуями набросились на кожу, покрытую мурашками. И тут его член снова оказался на свободе, холодом его обдавшим, неожиданно так и резко перед ним выросла вторая голова и словно вторая пиявка присосалась ко второму соску. И тут его порвало... Ноги резко подкосило и он замало не съехал вниз по стене, полностью отдаваясь сладостным ощущениям.       И всего-навсего несколько секунд его горячий член был без внимания. Словно по договорённости к нему ринулись две руки, одна зажала его член, ходила вверх вниз без перерыва, а вторая спустилась к плотным яичкам, переминая их в тёплых ладонях.       И он не выдержал…       Мозг просто уже не в силах был контролировать свои собственные эмоции и губы сами выдали то, что так давно вертелось на его языке.       — Седжини-и… — мужское имя, прозвучавшее словно приговор, просто прибило его к стене и, всего-навсего, на какую-то долю секунды, девушки замешкались, чтобы потом с новой силой наброситься на него, проявляя и агрессию и нежность, от которой мужчина таял, как пломбир на солнце, — Седжини-и… — повторил мозг и рука нагло повернула его к себе, чтобы в следующую секунду голос прошипел в самые губы.       — Тебе нужен он? — и снова резко, нагло, немного болезненно но и с тем сладко, впились в его рот, заполняя собой без остатка.       Волна по телу прошлась, как удар током, выдавая всю мощь в половой член и он проныл, как маленький, отвечая на её вопрос.       — Да... Да... Да… — а тело его уже не слушалось.       Оно своей жизнью жило и обещало доставить ему массу удовольствия.       Он просто глаза закрыл, подставляясь под чужие руки и губы, под чужие прикосновения к своему телу и своей плоти, пуская рой мурашек и, впридачу, отпустил и голос свой, что уже не мог сдержаться в гортани и с каждым выдохом и вдохом он стонал так сладко, что совсем не замечал, как девушки между собой глазами переглядываются, не отпуская мужчину ни на один миг, продолжая истязать его своими руками и губами.       Он совсем не обратил внимания на лёгкий шелест, что словно крылья бабочки прошелестели у самого уха и и только потом почувствовал, как одна из них опустилась на колени, вбирая его колом стоящий член в рот и набирая скорость стала сосать его, как конфету.       И не уловил момент, когда его нога, против его воли забралась на женское плечо и отодвигалась немного в сторону, он почувствовал, как что-то прохладное ползло по его яичкам, а потом и дальше, туда, где вот уже много лет никого не было. И только краем сознания он понял, что девушка одела на пальцы то-ли перчатку, то-ли презерватив, он не хотел об этом думать, когда юркие пальчики уже кружили вокруг входа, слегка нажимая на тугую звёздочку.       Он только ощущал скользоту движений и то, что он может упасть в любую минуту. Его распластало по стене и он метался из стороны в сторону, как в лихорадке, и крепко держался за женские худенькие плечи, пока рот внизу был набит его членом, а рот наверху продолжал терзать его сосок, и как умалишённый вылизывать его тело, пока вторая рука играла с другим. И тут его дугой выгнуло, током прошибло, тело затрясло и в немыслимый жар бросило, когда он почувствовал первое и такое долгожданное проникновение в узкое отверстие и длинный палец продолжал свой путь в темноту его тела, пока это позволяла длинна её пальцев.       А она, черт возьми, в купе с длинными ногтями чертовски позволяла...       И его совсем не отвлекал шелест перчатки или презерватива, ему было плевать, только бы она этого не прекращала. Уже через несколько таких фрикций в него стали проникать два пальца и он сначала сжался от такого забытого ощущения, а потом юркий язычок сверху быстро переместился на его ухо и прошептал так сумашедше томно.       — Расслабься, малыш... Седжини хочет тебе хорошо сделать... — и это было каким-то заклинанием для него.       Из глаз слёзы потекли, обжигая его щёки, а на губах улыбка расцвела, намекая ему о сладком предвкушении. И новый вопрос из горячего рта заставил его немного напрячься, пока он был в своей нирване.       — Какое имя у тебя, сладкий?— снова томный голос Монро его будоражит и он изо всех сил старается его произнести правильно и выходит так, словно это ему тяжело даётся.       — Самюэль...— дрожащее горло выдало нужную информацию и тут же оно ему вернулось на ухо, жарким шёпотом.       — Самюэль...       — Да... да... да... — шептал он в ответ, пока пальцы вытворяли с ним немыслимое.       Уже три их было там и они не переставая внедрялись в его тело, пока он весь дрожал и если бы не сильные по сути женские руки, он бы давно съехал вниз по стене, растягиваясь на полу.       Губы яро вылизывали его ушную раковину, пока толпы мурашек бегали по нём, ни на миг не прекращая сладкие пытки.       И его подбросило с немыслимой силой, когда длинные пальцы коснулись его простаты, когда спинной мозг пропустил через себя ток, силой, способной убить слабого человека, когда крик из горла вырвался и даже чьи-то шаги, где-то в коридоре затормозили, чтобы послушать, чтобы украсть чужую похоть, насладиться чужим удовольствием, вбирая в себя чужие стоны.       Когда несколько раз подряд эти магически невероятные ногти нажимали и нажимали на слабую и чувствительную железу, когда жадные губы переместились на его кричащий рот, впитывая в себя всю сладость момента...       Когда чужое горло принимало его каменный член, а он в мыслях был совсем не здесь…       Он только видел перед собой его огромные плечи и руками ощущал щётку густых волос. Он чувствовал его руки, что крепко и нежно обнимают его тонкий стан. Помнил вкус его губ и сладость его языка, когда он врывался в него с бешеной скоростью, даря им обоим своё сумашествие.       Представлял, как его тугой и большой член утопает в его теле и как он пульсирует с неимоверной скоростью, расширяя и без того мокрые стеночки. И как сам изливался, помнит, как пачкал их животы и долго ещё так лежали, слушая сердцебиение друг друга.       И громом пронеслось в его голове имя его, когда он выкрикивал его в тёмной нише какого-то клуба, когда две, совершенно незнакомые ему женщины, напомнили, как же он жалок и немощен без него и как принадлежит ему, без остатка, как все эти годы любил только его одного и в уши ему врезается его собственное имя, словно отдалёнными раскатами грома уносится вдаль.       И он только чувствовал жар и бешеную пульсацию, сладкую и болючую негу, как масло на сковороде топившее его, чувствовал, как он на атомы распадался, толкаясь в узкое женское горло, когда его головка рвалась на части, извергая огромный поток застоявшейся спермы, ощущал неповторимую узость чужого горла, когда последние капли его спермы уходили в недры её тела, благодарил всех Богов за её выносливость, что она так долго не выпускает его обмякающий член, пока его коленки немыслимо дрожали...       Господи, как же он не упал?       Одной ногой, та, что на её плече, он чувствовал силу женщины, словно она только и занималась тем, что выдерживала тяжёлое тело на своих плечах.       И снова холодный, воздух, совсем на мгновение, коснулся его разгорячённой и опадающей плоти и тут же заботливо был спрятан в тёплую ткань нижнего белья. И он совсем не сопротивлялся, когда его ногу спустили и он словно прилип к стене, подпираемый с двух сторон женщинами, что подарили ему то наслаждение, о котором он грезил всё время своего существования.       Он пустил себя, когда почувствовал, как его руки, направляемые чужими руками, проникают в чужие трусики. Тыльной стороной ладоней он ощущал тонкую ткань женских трусиков и в его ладони, послушно и томно спустились две промежности, и мокрые и горячие половые губы, сами раскрылись перед его пальцами, словно бутоны роз после дождя. Совершенно без слов он принял их кисок, ныряя глубоко пальцами в горячие глубины, пальцами прошествуя по набухшим клиторам с обеих сторон. Он чувствовал, как женские тела задрожали в унисон и просто пустил себя, просто предоставил им такое удовольствие, что и они ему.       Он поворачивал голову от одной к другой, целуясь с ними обеими и позволял себя кусать, когда они набросились на него вдвоём. А его ладони уже глубоко зарылись в женские промежности, ощущая упругость ещё не рожавших тел.       Его пальцы синхронно ходили вниз и вверх, пока по его ладоням стекала горячая смазка и сладковатый запах промежностей наполнял маленькое пространство. И он правда, засмотрелся, когда женские губы соеденились прям перед его лицом в жарком поцелуе. Он смотрел и честно наслаждался увиденным и как-то даже завидовал, что они есть друг у друга. Он смотрел, как язычки выскакивают, утопают в чужих открытых ртах и слушал эти звуки, такие пошлые и сладкие. Женские губы полностью покрылись слюной и блестели в отдалённом свете, едва доходящий до этого места освещения, но никак не желавшие прерваться в своём игрище. Женские глаза в темноте сверкнули, увидев, как жадно смотрят на них мужские и потянули его на себя, а он и сам не смог больше удержаться, приблизился, к ним и они радостно приняли его в свой маленький кружок.       Так они и целовались, втроём, сладко и неторопясь, погружаясь в эйфорию момента, Господи, когда ещё будет такое с ним...       Его пальцы переместились на взбухшие клиторы горячих подружек и быстро-быстро затрепетали по мокрой поверхности. Женские тела, подобно змеям, обволокли его с двух сторон и сильно прижались, когда его пальцы скорость движения набирали. И тонкие стоны врезались в его уши с двух сторон, перекрикивая все другие звуки, когда их тела сорвались в сладких конвульсиях, задрожали в его пальцах и он глубоко вонзил руки, наслаждаясь, как тела волнами оргазма прошибает. Липкая и густая смазка растекалась по его рукам и он ощущал её тепло и следующее, что снова, как мальчишку, вогнало его в ступор, когда они вытащили его руки и обменявшись ими, крест на крест, слизывали соки друг дружки, словно для них это было слаще ваты сахарной. Он смотрел, как его пальцы утопают в ненасытных женский губах и млел, честно млел, когда каждый его палец обсасывали как конфету.       И тут действительно произошло что-то из ряда вон выходящее!       Его вытолкнули! Да!       Его просто вытолкнули оттуда, как использованный материал! Он отошёл к противоположной стене и застёгивал рубашку, а потом и брюки, и просто смотрел, как подружки продолжали жадно целоваться, и та, что была повыше и сильнее, прозвавшую как Эми, просто опустилась на колени перед блондинкой Монро и закинув одну ногу подружки себе на плечо, принялась начисто вылизывать её киску, причмокивая и слизывая со своих губ её соки.       И снова стоны и снова похоть разгоралась в этом закутке и где-то музыка грохотала, пока здесь своя вакханалия продолжалась. И будь он проклят, если не сошёл с ума окончательно, когда почувствовал, как каменный стояк снова упирается в его живот и он не думая больше ни о приличиях, ни о своём высоком статусе, черт побери, даже ни о том, что здесь люди ходят и могут видеть это безобразие, он подошёл и прикрыл маленькое пространство своим силуэтом, наскоро вытаскивая член из тёплых трусов и откуда только столько силы в нём???       А может быть он просто нерастраченный?       Не думая больше ни о чем, он просто смотрел, как женские пальцы резко проникают в жеское влагалище, а язык не перестаёт раздражать клитор. Как женщина бьётся в экстазе, когда ловкий и наглый язык лижет горячую и мокрую плоть, как раскрывается рот от неумолкающих стонов и пальцы сильнее в стороны разводят большие половые губы, являя жадным мужским глазам оргазм во всём своём великолепии. Он не спускал руки со своего каменного члена и мастурбировал, глядя, как кончает малышка, под горячим языком и только сейчас обратил внимание, что та, что снизу, мастурбировала, доводя себя до пика.       Поистине, женское умение сделать приятно себе и подружке выше всех похвал. С такой скоростью дойти до оргазма не у всех получается, а эти кошечки только что показали свой мастер-класс.       И он, не помня себя, кончал, разбрызгивал свою сперму на пол, не заботясь о том, что там пятна останутся, ну и пусть. Такой ночи у него больше не будет и он снова на мгновение подумал, что изменяет. Изменяет ей, изменяет себе. Изменяет ему... Последнее немного омрачило его думы и он зажмурился, отгоняя эти мысли прочь от себя.       Несколько раз выдохнув после сумашедшего марафона, он вернул член в трусы и прошмыгнул молнией на брюках, больше ни о чём ни говоря, да и смысла не было…       О нём уже никто и не вспоминал. Девушки продолжали целоваться, ненасытные, только уже не с таким рвением. Томно и сладко и Самюэль решив не «рисковать» в очередной раз, пошёл на ватных ногах по тёмному коридору туда, где музыка грохотала всё громче и громче. И только лишь где-то за спиной, ещё слышались ленивые звуки поцелуев и лёгкий женский смех.       Свет стробоскопов блеснул в глаза, словно выстрелами канонады. Он медленно шёл к стойке бара, туда, где остался виски недопитым, где жизнь шла своим чередом, где алкоголь лился рекой и толпа неустанно прыгала.       Господи, четвёртый час утра, а они не устали. Откуда сил-то столько.       Он сел на свой стул, кинул взгляд на бармена и посмотрел в свой стакан. Лёд полностью растаял и маленькие пузырьки остались на золотистой поверхности, наглашая, что он когда-то здесь был.       Отпил маленький глоток и скривился от неприятного вкуса. А потом, чувствуя смертельную усталось, полез в карман и вытащил оттуда купюру, размазывая её плашмя по стойке, прижимая ладонью. Медленно, словно на нём была целая тонна цемента, пошёл на выход и на полпути вспомнил, что уже оплатил счёт.       Закатил глаза, сам себе ухмыльнулся, подумав при этом, что за всё нужно платить, мысленно подсчитав, что вторая оплата была как-бы за секс, хотя она так и не дойдёт до адресата, это уж точно. И направился к выходу, с каждым последующим шагом всё сильнее желая выйти на свежий воздух. На последних шагах он уже бежал и открыв двери, вздохнул воздух, словно в его лёгких больше не было ни одной капли кислорода. Несколько раз он глубоко вдохнул, наполняя себя жизнью, а потом остановился и долго так смотрел в небо, приравнивая себя к этим огромным снежинкам, что падали, медленно и красиво, кружась в своём хороводе.        Снег...       В голове полный кавардак и мысли о самом снеге упорно настаивают на полном их определении.       Чушь...       Но снег это всего лишь кристаллы влаги, состоящие на семьдесят процентов из воздуха и только на тридцать воды.       Бред...       Он растает и его прижмёт к земле туманом, превращая некогда сказочную стену, в унылую и скользкую субстанцию. Он смотрел на снег и снежинки опускались на его ресницы, быстро нагреваясь и таяли, скатываясь по тёплому лицу.       Он высунул язык и их сразу несколько упало на горячий рот, но проглотить из невозможно. Слишком малы они, чтобы почувствовать их.       И именно в такие моменты хочется лежать под тёплым пледом, смотреть на огоньки гирлянд, что поочерёдно освещают комнату разным цветом, смотреть на пушистый букет настоящих ветвей ели, что ароматом своим голову кружат и в стеклянной игрушке отражаются все цвета радуги, мерцая и приобретая разные образы, в зависимости от освещения.       А ещё смотреть на мишуру, что спряталась где-то в кронах веток и пить горячий какао с зефирками и, даже спустя время, ощущать их вкус, перемешаный со вкусом его любимых губ.       И слушать непрерывный бубнёж, когда ухо прилипло к его грудной клетке и оттуда, глухими звуками, доносится сердечный ритм, смешаный с текстом какой-то старой книги, написанной лет так сто пятдесят назад про девочку и опасные полчища крыс, с которыми ей пришлось бороться, чтобы из страшных лап вытащить заколдованного принца.       И он уже не в силах уловить сюжет, который слушал когда-то давно, ещё в детстве, да и становится уже и не важным.       Важен сам голос...       И пусть он бубнит ему на ухо, он будет его слушать и медленно засыпать, когда его свободная рука то и дело, заправляет волосы за ушко, прядку за прядкой, а мурашки не перестают бегать и ты млеешь от них, а они забираются глубоко под кожу и щекочат и тебе так хорошо...       А потом разбудит вопрос с ноткой обиды в голосе, — Ты меня не слушаешь, да? — и в ответ только сильнее прижаться, поцеловать куда губы попадут.       И почувствовать его руки на себе, как обнимают, как ласково по спине проходят и как зарываются в волосах. А ты продолжаешь свои мурашки считать, со счёта сбиваешься и ощущаешь, как он заботливо тебя пледом накрывает и его рука тянется куда-то. Ты ползёшь за ним по инерции, а он только глоток какао делает, чтобы снова вернуться к тебе… А потом ты услышишь его голос, как он пытается на свой манер спеть тебе колыбельную, голосом низким и иногда с нот сбивающийся, но от того и слаще становится. Чувствуешь, как рот сам растягивается в глупой улыбке, и слеза, от счастья, скатывается ему на ключицу. А он, почувствовав влагу на секунду петь перестаёт, смотрит на тебя и понимает без слов, только крепче к себе прижимает, песенку свою заканчивает и целует в мохнатую копну волос. А потом ты где-то далеко чувствуешь, что и он расслабляется, руки сползают с тебя медленно, но ты его обнимаешь и он это чувствует, на миг вздрагивает, прижимает к себе, чтобы уже через несколько секунд вновь расслабиться и тихонечко так захрапеть…       А для тебя это и есть звук того самого счастья, когда засыпаешь под его храп, а просыпаешься под его поцелуями. Это и есть то, чего так не хватает...       Домой не хочется.       Он и не пойдёт.       И словно маяком светится надпись маленького хостела с завтраком в прайсе. Идёт туда, еле ноги волочёт, снег ногами под собой сгребая и, чувствует, что засыпает по дороге.       А природа сама убаюкивает, напевает свою мелодию, когда с крыш домов ветер сдувает лёгкой метелицей снег и бьёт в стёкла тихим шорохом.       Где-то далеко слышатся мотивы наступающего Рождества и дома́, один за одним, укрываются в убранства, превращаясь по ночам в сказочные замки. Снег блестит и серпантин забыт в сугробе, пока на окне мороз рисует свои незамысловатые узоры.       А он идёт и совсем не замечает, как снег шапкой на его волосы ложится, а ему их струси́ть лень, так и заходит в тёплое помещение, головой резко трусит и осыпается с него снег, словно это пыль волшебная. И как мальчик маленький желание загадывает. В мыслях путается, сказать пытается, да только не выходит ничего, глаза его сонные за стойкой буравят, вопросами немыми, как снежками, забрасывают. А он слюну сглатывает, глаза закрывает и образ перед собой его видит и тает он, как дымка на ветру.       И уже в комнате, нюхая чистую наволочку, он окунается в такой нужный сон, перед этим телефон оставив на беззвучном, на прикроватной тумбе, перевернув при этом экраном вниз.       Его ни для кого нет...       И душа спокойно засыпает, пусть и обида не уходит. Он бы, позвонил, да номера не знает… А от других он и не ждёт звонков и пусть смс приходят на его номер, совсем на недолго осветив собой тумбочку, как какой-то космический корабль и снова гаснет, не в силах разбудить того, кто в грёзы свои провалился.       И как и много лет назад, он бежит по неродному полю, в руки бросается родные и кружат его они, руки эти сильные, надёжно держат и ему совсем не страшно. Ему хорошо и спокойно. И где-то далеко-далеко ему слышится гул самолёта, как взлетает, в небо тугое врываясь, только сна своего он не вспомнит, не сейчас, может быть потом, а может быть и нет.       Часы тихонько поскрипывают стрелками, время отмеряя своё неудержимое. И в окно медленно, но верно, просится скромный луч ночного фонаря, очерчивая сугроб из белого одеяла. И дыхание размеренное наполняет номер недорогого хостела, укутывая взрослого мальчика в блаженство.             И только в квартире, в другом районе, обставленной по последнему слову техники она снова осталась одна… Вот уже сколько лет, как одна... Скоро цифры их брака приблизятся в двадцати, и только шесть из них она может считать как счастливые.       Одна есть не смогла и в мусорку ушёл ужин дорогой. Бутылка шампанского нетронутой осталась в ведёрке и лёд совсем растаял. Бокалы скоро пылью покроются и так и остались стоять на столе, нетронутыми. И до сих пор смотрит на время, как стрелки скоро утро встречать начнут, а в доме тишина. А она сидит как изваяние и ждёт.       И кажется ей, что поворот ключа слышит, шуршание его одежды в прихожей, как обувь свою снимает и сразу ставит на место. Потом несколько шагов и свет в ванной включает и сразу воду. Три минуты проводит там, столько раз уже подсчитано ею, руки моет и зубы чистит, потом бархатным полотенцем вытирается и развешивает его, по привычке, криво...       А потом шаги его за своей спиной слышит и рука на её плечо ложится. Все звуки знает наизусть, за столько лет выучила всё, до последней секунды.       А теперь бродит по ночам в пустой квартире и книгу бы взять в руки и забыться в строчках, которые никак не могли уложиться в предложения, а понять их и вовсе становится невозможным.       Мучительная тень на лице кукольном застыла, стоило только глазам за рамку споткнуться и отворачивается, не в силах выдержать его взгляд нежный... И так и ковыряет сама себя, до боли невозможной, до крови, чтобы боль свою душевную хоть чем-то приглушить.       И кажется, что совсем недавно прошло их шумное застолье, словно вихрем над их головами, и тогда она и почувствовала тот первый холод, что прошёл сквозь них, и сочла это за переживания от всей этой суеты, не посчитав, как первый тревожный звоночек. И вот теперь они у обрыва.       И руки разорваны, между ними пропасть целая образовалась ещё десять лет назад и нет уже надежды на спасение. Под ногами видит их разбитое, вдребезги, счастье, что никаким клеем не склеить и из-под земли сырой не вытащить... И наверное все слова сказаны и душа просто надвое расколота.       И она уже не понимает, как выдерживает любить в одиночку. Как жить вдовой при живом-то муже... И часто просит прощения у того, кто за стеклом спрятался, как немой свидетель её жизни... Что ставит иногда свою любовь превыше материнской.       И никогда даже и представить себе не могла, что он будет таким холодным и чёрствым и не сможет простить ей никогда измену. И только безмолвный крик душа её покидает и бьётся в молчаливой истерике, как птица раненая, с поломаными крыльями, закрытая в собственной клетке. А ведь она и не видела другие лица, кроме него, любимого. И знает, что больше не найдёт себе точно такого.       Конечно она знала, что у них корпоратив, подруга рассказала, что многие там будут и он там тоже должен быть, хочется ему или нет. Но день давно закончен, она много раз пыталась звонить своим знакомым, но добавлять пищу для стервятников, которые только и ждут, чтобы кто-то из них снова оступился, чтобы кости перетирать до состояния порошка, она не хочет. И без того они в больнице тема номер один. И как хорошо, что о страшной беде их не знают, они и здесь бы её виноватой сделали.       И всё чаще её глаза рвались туда, где спрятан её большой чемодан с гравировкой по бокам. И зачем себе врёт опять, что может быть всё ещё наладится, ведь немало воды утекло с того самого дня, когда руки последний раз трогали холодное личико... И когда прощения просила, что не удержала себя, глупая...       Они оба всё ещё с ней, в её сердце, рядом с ней, только оболочка где-то прячется. Одна живая, а вторая...       А она добровольно, сама закрывалась в свой собственный плен, из памяти сотканный, день за днём прожитый и так не познавшей той, настоящей любви.       Часы пробили пять утра и усталость её с ног свалила и так и уснула в кресле рядом у окна, наблюдая, как в свете фонаря снег падает волшебный.