Оставь для меня своё сердце

                        На лобовое стекло, облитое поздним солнцем, падает одинокая капля влаги и тугим шлепком и медленно растекается по чистому стеклу прозрачной кляксой. С другой стороны тёплого салона струя сизого дыма врезается в лобовик и, клубясь, расплывается в стороны, наполняя кожаный салон едким сигаретным дымом. С его потоками маленький брелок, в виде нескольких переплетённых между собой шишек, взметнулись и закачались маятником в разные стороны.       Единственное украшение хмурого интерьера.       Новая волна дыма проходится по верхней части лобовика и плывёт по потолку, плотным слоем впитываясь в обивку салона. В зеркале заднего вида отражаются тёмные, как смоль, глаза, со сведёнными, на самой переносице, бровями.       Цепкий взгляд царапает толпу людей, пытаясь увидеть знакомую фигуру. Челюсти медленно жуют жвачку, пока же́лваки напрягаются каждый раз, стоит зубам столкнуться в сильном нажатии. Красивые губы снова приоткрываются, обнимая жёлтый фильтр. Щёки втягивают в себя горький дым и сразу выпускают его через нос, расширяя ноздри.       Голова иногда поворачивается, глаза незаинтересованно плывут по бесконечной массе людей и снова возвращают взгляд на массивные входные двери. На ступеньках собирается народ, так рьяно когда-то спешивший домой и сейчас, как ни парадоксально, расслабленный и меланхоличный. Шум наполняет громкий галдёж, словно только что открыли клетку с молчаливыми птицами и дали им возможность накричаться вволю.       Глаза снова перебираются на растёкшуюся кляксу, что медленно движется к самому низу, дабы затеряться и исчезнуть в пара́х тёплого мотора двигателя. Пока пытливый взгляд бездумно следит за каплями на лобовике, перед глазами картинка полностью размывается и всё окрашивается в пёстрые цвета с непрерывным движением. Несколько раз они моргнули, смахивая с ресниц усталость, взгляд фокусируется и наконец-то выхватывает маленькую фигурку девочки, которая стоит на ступеньках и с кем-то быстро, как жаворонок, щебечет. Красивая улыбка не покидает милое лицо, а озорные глаза, время от времени, прячутся за чёлкой, как за шторкой.       Человек за рулём наклоняется, чтобы лучше рассмотреть милое создание и, от такого простого и неторопливого движения, кожа на удобных сидениях трётся о кожаную куртку брутального парня, создавая уху приятные звуки. Рука тянется к двери и нажимает кнопку. Окно бесшумно спускается вниз, выпуская дым из салона. Свежий морозный воздух врывается в салон и молодой человек хватает ртом холодный глоток и мятная жвачка от этого становится ярче вкусом. Дожевав её, последние несколько раз стиснул красивую челюсть, акцентируя чёткую линию подбородка, он выплёвывает её в снег и следит за полётом белой субстанции, которая пулей влетает в такой же белый сугроб. Вытирает уголки губ двумя пальцами, коршуном вглядываясь в добычу, совсем немного проходит языком по собственным губам, слизывая горечь табака. Не спускает взгляда со ступеней и следит, как девочка прощается с подругами и легко, словно бабочка, спускается вниз, надевая яркий рюкзак на одно плечо. Лёгкая улыбка, что была на её лице ещё несколько секунд назад, медленно тает и обидное выражение занимает своё место, придавая кукольным губам припухлостей. Взгляд её потупляется, уголки губ опускаются и она уже сосредоточенно идёт вниз, немного сворачивая в сторону, направляясь к автобусной остановке.       Совсем не сразу замечает, как дверь, на рядом припаркованном автомобиле, открывается и спустя несколько секунд вздрагивает, когда резкий звук вырывает её из своих дум. Сильная рука, как клещ, хватает её тонкое плечо, дутая куртка совсем не помагает уберечь нежную кожу от крепкого захвата и девочка первым делом пищит от боли и только потом пятится назад, от слишком резких движений перед собой. Не прошло и секунды, как её хрупкое тело прижимают со спины и она против своей воли упирается в него, чувствуя яркий и терпкий запах табака. И уже через секунду видит перед собой кольцо из огромных рук, которые, словно в тисках, зажимают тонкий девичьий стан.       Волна страха горячим потоком проходит по её телу, затрагивая все её клеточки, заставляя её мелко задрожать и почувствовать, как заныли челюсти от напряжения. Спустя пару секунд она приходит в себя и озирается по сторонам, надеясь, что кто-нибудь, да поможет ей.       Вот только чему помогать-то?       Со стороны это выглядит совершенно обыденно. Безобидно и даже мило.       Удобно устроившись на капоте собственной машины и широко расставив длинные ноги, парень обнимает свою девушку, ласково прижимаясь к ней, со спины, грея такую робкую, словно она и есть крохотная птичка колибри.       Ни у кого эта картина не вызывает сомнений и практически никто не смотрит, привыкнув, что это молодость, что это любовь, а они уже не такие и дети. Со стороны обычно выглядит. Но только на деле по-другому.       Сердечко этой колибри бешенно стучит, она сжимается вся, как маленькая гусеница, стараясь скрыться в своём тёплом коконе.       — Всё спешишь, спешишь, — змеиный шёпот в ухо её врезается и она морщится от него, узнавая свой страх, голову прижимая на бок, ушко своё пряча от него.       Только он не расстраивается совсем и, не долго думая, руку опускает на шею с другой стороны, отчего она тут же вздрагивает — слишком ледяная его ладонь, словно холодная змея, проползла по тёплой коже. Он отодвигает шапку с большим бубоном в сторону, являя для себя чёрные волосы, что так красиво констатируют с песочной кожей, пропахшей женскими духами и такой непорочной девственностью и языком подцепляет маленькую серьгу, в виде цепочки, и тянет губами, пропуская её между зубов. Лёгкий скрежет проходит по её слуху, словно жуткий звук пилы.       — Всё спешишь, спешишь, — сам себя повторяет и скалится довольно, клыки обнажая, когда видит, как нетерпеливые мурашки по нежной коже торопятся в самом затылке спрятаться.       Дует туда же, словно волной их подгоняет и любуется, как она шею прячет, толстый шарф пытаясь натянуть потуже.       — Ну же, не прячься от меня… — в самое ушко говорит, с придыханием, а девочка уже развернуться пытается, от оков сильных выскользнуть мечтая, — Я сильнее, — намекает ей недвусмысленно и она слышит в его голосе нотки металлические, от которых ноги подкашиваются от страха.       Сильнее руки его от себя отталкивает, чувствует его сильное сопротивление и скользит по снегу, досадно хнычет и понимает, что снова в его объятиях оказывается. На несколько секунд расслабляется, сил набирается, его успокоить надеется и, сделав глубокий вдох, отталкиваться от него, сразу разворачиваясь.       Перед собой видит его лицо, улыбка елейная такая, от уха до уха, да если да кабы, только глаза, как у мертвеца — нет в них ни доброты, ни ласки, они холодом сквозят могильным и, даже несмотря на красоту их, заморозить себя можно в считанные секунды.       — Чего тебе, Джихан? — голос старается сделать построже, выдаёт её страх и она замолкает на секунду, дыхание перехватывая, — Мы вроде с тобой не друзья прям такие, чтобы на глазах у всех обниматься, — говорит, а сама по сторонам смотрит, в надежде, что кто-то полезет её спасать и с сожалением понимает, что никому не интересна парочка, что обнимается поодаль от входа в универ — здесь таких на сотни.       — А разве мы не можем ими стать? — приторно и слащаво спрашивает, а сам руку тянет к ней, чёлку с глаз перепуганных убрать хочет, но рука зависает в воздухе, так и не коснувшись чёрных волос, когда она отстраняет голову в сторону, закрыв глаза.       Снисходительно руку убирает сразу в карман, кулак сжимает до побеления костяшек, пока губы замирают в заледеневшем оскале. Хмыкает сам себе и взгляд потупляет в белый снег, потом резко вскидывает глаза и она теряется на миг, шаг назад отступает, губы в страхе сдержать не может и в гримасе их коверкает, когда сильная рука, быстрая, словно кобра африканская, хватает её за тонкое запястье и первая слезинка страха перекатывается через её веко.       — Отпусти, — тихо шепчет, — Мне больно, — также тихо, — Пожалуйста...       — О-о, — тянет томным голосом,  — А дикая кошечка оказывается, умеет и ласковой быть, — полностью игнорирует, играя с ней в свою игру.       — Отпусти меня, Джихан, — громче говорит и искоса смотрит на него.       Её слышат но не слушают. Продолжают с упоением смотреть на милого зайчонка, что так и замер перед опасностью и упивается её страхом, как чем-то самым сладким и вкусным.       — Да чего ж ты такая пугливая, а? — скалится он, прекрасно понимая, что девочка его боится,  — Обычно девушки хотят со мной пообщаться, любят, когда я их обнимаю и даже больше, а ты прям исчезнуть хочешь, — он то и дело, что отпускает одну руку и перехватывает другую.       Тонкие запястья тщетно пытаются вырваться из липкого захвата, словно из липкого клея.       — Ну же, не упирайся, малышка, я добрый, я могу тебе очень хорошо сделать, если будешь послушная, — он продолжает её пугать своим змеиным шёпотом и холодная улыбка не сходит с его лица. И лишь на мгновение его взгляд вспыхивает, явно теряя терпение.       — Да ты погоди, погоди ты, — уже совсем не улыбаясь обращается к ней, с удовольствием отмечая, как уголки её губ трясутся, — Дружок твой милый, Тэхён, — специально делает акцент на его имени, анализируя мимику на лице напротив.       И добивается результата, улыбается слащаво, ухмыляется, хмыкает сам себе под нос. И смотрит, глаз не спускает с неё, видит, как эмоции, на её милом личике меняются, как диафильмы в ускоренном режиме. Юна дёрнула головой и сразу взор потупила, против воли румянцем покрываясь. В глазах, будто свет погас, а на их место кристальные слезинки выступили и от холодного воздуха сразу же застыли на длинных ресницах.       — Совсем не появляется здесь, — исподлобья глаза поднимает, ковыряет и ковыряет её.       Наслаждается её тупой болью, что любовью раньше была. По лицу девочки разве что слепой бы не прочитал её эмоций и той боли, что так и осталась после того самого момента. Она взгляд испуганный на него поднимает и смотрит пару секунд покрасневшими глазами и снова отворачивается и только руку свою от него отнять хочет, выворачивает её, сама от боли сильно жмурится и тихонько стонет и всё безуспешно пятится назад. Но сильные руки отступать никак не хотят, к себе прижимают и длинными пальцами впиваются в её одежду, даже через несколько слоёв оставляют свои жгучие следы.       Губами сухими, с терпким запахом сигарет, по тонкой шее водят, запах девичьий со своим смешать хочет. И касается губами её нежной кожи, а она, словно бабочка пугливая, вырваться из липкой паутины пытается и дрожит в его руках. И ей, так страшно. Так страшно...       До её слуха долетает чей-то смех и он так сейчас разнится с самой ситуацией и её страхом, что уже подобно змее опутал её мысли, сковывая тело ужасом. За её спиной слышится улюлюканье и смешки, подначивая парня к самым нахальным действиям, думая, что они так забавляются, прижимаясь к капоту машины.       Он нагло прижимает её к себе и снова касается мокрыми губами её щеки, отчего по её телу ледяные мурашки разбегаются. Она, что есть силы вырывается, только хуже делает себе — мужская хватка становится стали подобна, руки не сбросить, пальцы не разжать, от мощного тела не оттолкнуться.       Словно со стеной борется людям на смех, ему на потеху.       И уже скулит ему в прокуренную куртку, пока ногами пытается отойти от него прочь, но с ужасом понимает, что снег под её подошвами укатан ею же и она скользит, стоя на нём.       И как спасение свыше, которое она так просила в мыслях, спустя столько бесконечно долгих и страшных минут, которые ей вечностью показались, она слышит голос одногрупника.       — Не видишь, что ей не нравится? — голос не сильно громкий, может быть даже слегка испуганный, но в её сердечке такое тепло разливается и неконтролируемые слёзы брызгают из глаз, как доказательство её морального истощения.       Джихан моментально отодвигает от себя девочку, но рук с неё не спускает, словно цепи на неё надел. Поворачивает голову и смотрит на подошедшего паренька, словно тот есть букашка, которую и раздавить не жаль и даже наоборот — смотреть как умирает, пока её давишь носком ботинка. Паренёк ближе подходит, понимая что силы не просто неравны, они и рядом не стояли, но заступиться за свою одногрупницу считает делом мужского долга.       — Ты что-то там провякал? — рычит в ответ, жмурится, потом закатывает глаза и подставляет ладонь к уху, якобы не расслышал писк комарика, что пришёл спасти свою подружку, — Или мне показалось? А? Не слышу! — продолжает паясничать, показательно кричит, по сторонам глазеет, собирая вокруг себя зевак, что уже успели обратить внимание на некое движение, что грозило перейти во что-то более интересное, чем просто прозябание на ступеньках универа.       — Юна, ты как? — симпатичный парнишка стоит в нескольких метрах от них и полностью игнорирует нахальные выпады До Джихана.       Обращается к девочке и сердце его ёкает, когда он видит слёзы на её лице и едва заметно улыбается, так скромно, выдыхает незаметно, когда видит, как она совсем немного кивает головой, мило так шмыгает маленьким носиком, и робкая улыбка появляется на её лице.       До встаёт с капота, отпускает Юну, не забыв при этом оттолкнуть от себя лёгкое тело, надавив на её плечо. Девочка руками машет, балансирует, тщетно пытаясь остаться на ногах, но укатаный снег не даёт ей такой возможности и она, пятясь назад спиной, в надежде уцепиться за что-нибудь, лишь хватается руками за воздух и падает на снег, ойкая. Огромная шапка, с увесистым бубоном, спадает с её головы, а волосы чёрной волной рассыпаются по снегу.       Джихан, преградив путь парню, медленно подходит к нему, тучей надвигаясь, ураганом собираясь над его головой и уже предвкушая короткую битву, в свою пользу, конечно. Руки по бокам размещает, рассматривает его с ног до головы, как непонятный экспонат, при этом показывая, что имеет над ним силу неоспоримую. Ухмыляется, презрительно хмыкает и качает головой, всем своим видом показывая, что куда уж ему тягаться с ним?        Как слон и Моська.       Оглядывает любопытную толпу зевак — никак не хочет их разочаровать, сценарий на ходу придумывая. И двумя руками хватает парня за воротник, встряхивая его как котёнка, приближает к себе и практически носом с ним сталкивается. Горячим дыханием его обжигает, продолжая смотреть презрительно. Краем уха слышит возгласы сбоку и просто ловит кайф от своей силы перед парнем.       И совсем не ожидал того, когда паренёк толкает его, со всех сил, в грудь и каким-то чудом тому получается оставаться на ногах, лишь немного пошатнувшись, сразу услышав шум в толпе и проходит по зрителям недовольным взглядом. Сплёвывает ему под ноги и громко хмыкает, дёргает головой вбок, присматривается к защитнику слабых и цыкает так громко, чтобы все услышали, как же он возмущён. И пальцем показывает ему на его же ошибку.        С ним так нельзя.       Улыбается, как гиена и не проходит и трёх секунд, когда он, резко и со всего размаха накидывается и бьёт парня в челюсть. Кулак врезается плашмя и разбивает тому нижнюю губу — кровь рубиновыми каплями летит в сторону, окропляя снег красным. Не отпуская свою жертву, он перехватывает за воротник и кулак снова летит в лицо, в этот раз попадая по брови, сразу чувствуя под кулаком, как тонкая кожа лопается. Не помогают ни окрики студентов, ни возгласы девчонок, увидевших кровь на лице паренька, только лишь больше распаляет его и в корне рубит чьё-то желание помочь суровым взглядом и отборным матом.       — Ну что же вы стои́те, сделайте что-нибудь! — девичьий голос раздаётся в толпе и некоторые парни озираются, переглядываются, надеясь, что смельчак всё-таки найдётся.       А Джихан глумиться продолжает, чувствуя себя Богом, он делает подножку, сшибая того с ног, успевая заметить, как кровь заливает парню лицо. Вся экзекуция занимает не больше пятнадцати секунд и за своей спиной слышит вопль девчонки, что дикой кошкой бросается на его спину, пытаясь хоть как-то нанести ему удар. Бороться с такой махиной ей не под силу и она совсем ему не пара в этом — он легко, словно она ничего не весит, откидывает её туда же и Юна снова падает, теряя землю под ногами.       — Ублюдок! — кричит Юна, поднимается и спешит к одногрупнику.       Не успевает подобраться к нему, как Джихан бьёт его ногой в живот и парень от боли скручивается, пытаясь ухватить глоток воздуха.       — Не трогай его, сволочь! Подонок! — кричит что есть силы Юна и падает на колени перед мальчиком, и замечает, как тот едва может подняться и кровь, густой струйкой вытекает из его разбитых ран, — Югём, — шепчет она ему, руки протягивает, боясь сделать ещё больнее.       Аккуратно касается его лица, боится тронуть рваные раны и ссадины и лезет в карман за салфетками, с ужасом замечая, как белый снег под парнем быстро краснеет и страх за своего одногрупника рвёт её на части.       — Ты улюбдок! Что ты с ним сделал? — снова она кричит и замечает, как люди собираются, спешат из открытых дверей и, как можно быстрее, спускаются вниз, присоединиться к основной массе.       Как ни странно, но зрители уже совсем не подбадривают Джихана и в его глазах гнев распаляется, как лава, готовая взорваться в любую секунду. Кулаки его, как молоты, сжаты и костяшки вымазаны в чужой крови. Глаза горят демоническим огнём, а рот открыт в страшном оскале, уродуя красивое лицо парня.       — До, хватит, — из толпы доносится чей-то голос и у него крышу просто срывает.       От злости его рубит на месте и он с оскалом поворачивается к толпе и рычит не своим голосом,       — Кто сейчас сказал?! — толпа замирает, по ней проносится лёгкий шёпот и все переглядываются между собой.       Из толпы выходит невысокой парень, руки свои складывает на груди и вскидывает подбородок, свысока разглядывая задиру.       — Ну допустим, я, — как-то спокойно и умиротворённо отзывается он и поворотом головы смотрит, как зеваки назад отходят, предчувствуя нешуточный разворот событий.       Не ожидал этого и Джихан. Он смотрит на парня напротив, смеряет его оценивающим взглядом, глазами проходит по мощной фигуре, замечая огромные, как столбы ноги и слишком акцентируемые мышцы на руках и улыбается односторонне, больше напоминая оскал напуганного зверя, попавшего в западню.       — А ты, защитник? — взрывается До, понимая, что их силы абсолютно равны, чертовски не расчитывая на это, — Друга себе нашёл или ты его папочка? — глупит и понимает это, но его эго прёт паровозом впереди и кажется, что и тормозов не ощущает.       — Да нет, — хмыкает тот, разглядывая парочку, что возилась за спиной Джихана.       Юна уже успела поднять Югёма и они сидели рядышком на снегу, пока девочка вытирала кровь с лица и прижимала салфетки к брови, а паренёк просто положил руку на её хрупкие плечи и глаз не спускал, пока она беспокойным взглядом смотрела на его раны.        — Мне как-то всё-равно, — снова пожимает огромными плечами и переводит взгляд на До,  — Не по плечу спарринг, я смотрю, нашёл себе послабее, так и кичиться можно, — оставляет оппонента без ответа и сам снимает свою куртку, откидывая её в толпу, зная, что её в любом случае поймают.       Одобрительно улыбается, когда замечает невысокую девчонку, что поймала его вещь и носиком втянула запах чужой, блаженно глазки прикрывая и заметив, что поймана на горячем, тут же безбожно краснеет, прячась в толпу.       Снова поворачивается к нахалу, снисходительно таки даёт рассмотреть себя, знает, что вызывает непростые эмоции и крутит мощной шеей, до хруста в суставах. Делает простое движение плечами, разворачивая их, приводя своё тело в боевую готовность, показывая свою мощь и силу. Огромные плечи, словно развернулись, и стали ещё больше, скатываясь мышцами по мощной спине и с удовольствием отмечая, как Джихан сглотнул слюну — резкое движение кадыка не ускользает от острого, как кинжал взгляда.       — А вот я для тебя как раз подойду, — с милой улыбкой говорит ему и пальцем подзывает к себе, одновременно посылая воздушный поцелуй.       По толпе проходится неоднозначный смешок и почти все зрители стали на сторону противника Джихана, теперь уже предвкушая другой ход событий, намного интереснее. Первый возглас какой-то девчонки, словно триггером послужил и Джихан бросился на парня с кулаками, но тот мудро использовав силу противника, ловко перенаправил его же силу против него самого. До влетел в толпу и прорычав раненым и униженным зверем снова кинулся на врага, уже врезаясь собственной скулой в огромный кулак. От неожиданности он отскочил в сторону и приложил руку к кровоточащей губе и сверкая глазами оскалился на парня.       — Мы, ещё поговорим с тобой, — прошипел он, обводя взглядом толпу, которую уже всей душой ненавидел.       — Не пойму, что мешает нам поговорить сейчас, или.. — тот делает театральную паузу, руки в стороны разводит, таким себе непонимающим взглядом на часы смотрит, потом взгляд переводит на оппонента и так невинно пожимает огромными плечами, — Или ты уже уходишь, как я понимаю?.. Как мы понимаем? — и лишь кивком головы указывает на уже большую толпу зевак, что целиком и полностью стояли на стороне огромного добряка.       Все взгляды упирались в него преданно и влюблённо, особенно вся женская половина, и конечно, он уже понял исход своей победы и раздосадованно смотрел на своего противника, который походу уже и оружие сложил.       — Ну так что? Зачем же ждать? Я никуда не спешу. Или может быть всё-таки ты спешишь? — по толпе прошёл смешок, с каждой секундой только нарастая.       — Не лезь не в своё дело, Вонхо, — с рыком предупреждает До и сильнее кулаки сжимает, с оскалом глядя на своего вечного противника.             А потом...       ...А потом бы они пожали друг другу руки. До признал бы ошибку, что скорее всего он перегнул палку, полез наверное не в своё дело, выбрал не очень удобное время да и место. Не было бы никаких драк, наверное просто всё показалось. И кровь не окропляла собой снег, и Югём просто не увидел милую девочку, бабочкой порхавшую вниз по ступенькам, за которой сохнет уже слишком давно, потеряв всякую надежду на знакомство. Ведь правда, считает себя не таким уж и суперменом, чтобы сломя голову лезть в драки, зная наперёд их исход. Сам себе грустно посмеётся и, шмыгнув носом, поплетётся на другую сторону от её остановки и будет смотреть, как она заходит в автобус и её милый образ потеряется среди толпы людей и огромный кусок железа увезёт её, чтобы уже завтра ругать себя, дурака-остолопа, за свою слабость, нерешительность и робкую любовь. Это ведь то самое слово, да? Шесть букв, вызывающие бушующую эйфорию в животе и непомерный, страх перед розовыми щёчками и поджатыми губками.       А Джихан просто отпустит Юну, он ведь джентльмен и не привык ходить окольными путями и правду выискивать через чью-то боль. Он сам пойдёт в ту больницу, искать чудо, укравшее его покой и сми́рится, стоит ему увидеть тет-а-тет на лестнице. Напьётся потом в баре за углом и при встрече просто поздоровается, чувствуя, как затылок закипает от карамельного взгляда.        А красавчик Вонхо уйдёт в свою железку, сразу после пар, качать, и без того, огромные бицепсы, не замечая жадного взора маленькой Агаты Кристи, которая так и останется лишь мечтать, почувствовать его умопомрачительный парфюм с нотками мужского пота, от которого сносит крышу. Ведь всё, что ей нужно, она уже знает, вплоть до миллиметров его подошвы.       Возможно.       Где-нибудь в параллельной вселенной так и было бы. Может быть скучно и слащаво. Как-то правильно и наивно. Возможно....       — Да пошёл ты нахуй, Вонхо! — крик разлетается эхом над тишиной, злость забирает остатки воли и здравого ума. Джихан бросает в лицо ругательства и плюёт ему под ноги.       Вонхо только брови приподнимает, стоит и смотрит на чужую злость и, размыкая руки, что секунду назад были крепко сцеплены на его груди и негромко аплодирует. Да, концерт выдался на славу, ничего не скажешь. А его поддерживают. Гул нарастает с каждой секундой и хлопки, кажется, слышаться отовсюду, рикошетом отлетая от бетонных холодных стен.       Стиснув зубы, гордо держит голову и подходит к своей машине, лишь краем глаза замечает Юну и Югёма, как они медленно уходят, она ведёт под руку парня и просто оглядывается, а До ненавидит... Ненавидит до мурашек и тошноты. Ненавидит до спазмов в животе и потных ладоней.       Ненависть волнами прошибает его до мозга костей, чувствует раздражение по всему телу и шипит себе под нос, обращаясь тем не менее к Вонхо,       — Мы ещё не закончили, — дверь открывает и от удара обо что-то резко голову поворачивает и упирается взглядом в шоколадные глаза за красивыми линзами очков.       Глаза в глаза.       Словно душа в пятки падает и звон слышится от разбитой оболочки. Холодом его прошибает, когда красивое лицо, с посеребрёнными висками, смотрит на него пытливо и в глазах какой-то огонёк зажигается. Ресницы многократно сталкиваются между собой, будто хотят завесу тумана убрать перед глазами и кадык очень медленно подскакивает.       — Джихан?.. — тихий голос учителя кнутом бьёт по сознанию и он чувствует, как в коленях сил не остаётся.       Как-то автоматически приподнимает воротник куртки, мысленно прячась за ним и окоченевшим телом плюхается на роскошное сидение, почему-то на миг показавшееся ему каменной поверхностью.       Деревянной рукой тянется к ручке, дверь закрывает и словно слышит скрежет какого-то другого, жуткого металла, когда за тобой дверь закрывают, а ты и пошевелиться не можешь от ужаса, сковавшего тебя по конечностям.       Онемевшими, будто не своими руками, находит ключи. Они в тёплом салоне словно инеем покрылись. От прикосновения к ним мороз по телу проходит и он краем глаза ухватывает неподвижную фигуру, что так и замерла от него в паре метрах на одном месте и просто пялится. Слюну проглотить бы, да не получается. Она словно в вату сухую превратилась, и смочить бы её, да нечем — во рту будто Сахара образовалась и высушила все источники.       И, даже, несмотря на жар во рту, дико хочется курить. Одну, потом ещё одну и ещё, пока во рту не сгорит всё и табак не сожжёт мысли, что подобно о́сам мечутся и бесконечно долго жалят его.       Едва нащупывает коробку передач и переводит в состояние R, резко по газам бьёт каменной ногой утопая педалью в пол до отказа, совсем не чувствуя собственных конечностей.       Резкий звук и страшный скрежет переходит в новую волну жутких звуков, когда мёртвая тишина взрывается сигнализацией машины, на которой он только что помял кузов, себе же корёжа не только бампер, что отбитым куском остаётся на белом снегу.       В глазах темнеет, словно кто-то свет ему выключил и он руль прокручивает на сто восемьдесят, пытается выровнять машину на ходу, юзом пускает мощный кузов, что словно с цепи сорвался и уносится через ворота университета, чертями собственной совести подгоняемый. И совсем внимания не обращает на клаксоны автомобилей, что неспеша ползут по одной дороге в две полосы.       Тишина...       Словно выключили все звуки и кто-то даже дышать боится, дабы не нарушить какую-то зловещую тишину. Нет. Скорее всего страшно нарушить то, что сковало всех. Ярость. Лютая такая, как баба с крюкой, стóит один шаг сделать и в тебя полетят стрелы. И только переглядываются между собой, глазами переговариваясь, взглядами. Кто осмелится первым?       Хмыкает Вонхо, ладонями потирая, оборачивается и на руки чужие смотрит, свою одежду найти глазами хочет и таки натыкается на свою куртку и взгляд врезается в длинные ресницы и розовые щёчки. Молча подходит, знает, что неловко, но всё же смотрит в глаза и аккуратно так вещь свою вытаскивает из некрепкого захвата, а потом так по носику — пуньк и глазом подмигнул и воздушный поцелуй следом отправил, а она ему уже мысленно и третьего ребёнка родила... Женская философия такая...       — Учитель... Учитель... — тихие голоса яркими вспышками пробивались через тугую пелену сознания, маленькими толчками, как ударами тока, словно через толстую многослойную мембрану и тщетно не хотели занимать свои позиции в чужом мозгу.       Глаза ещё не могли воспринимать настоящее, всё ещё крепко держась за только что увиденное. Его голос, такой тихий и устрашающий. Это был именно тот голос. Он не спутает его ни с кем другим. Тихий шёпот, вызывающий холодный озноб по позвоночнику. Картинка никак не хотела вписываться в его понимание, словно неправильно составленные пазлы не хотели складываться в одну общую картину.       Да...       До Джихан никогда не был примерным студентом, никогда не блистал знаниями и желанием учиться. Руку на его лекциях не тянул и посещал, может быть иногда, но посещал. Что сподвигло его тогда так поступить? Ответа он не находил и только глазами шарил по кирпичным стенам и ослепительно белому снегу, как назло цепляясь за яркое красное пятно немного поодаль.       Огромные окна зияли своей пустотой, как-будто огромными глазницами, наверное насмехаясь над ним. А перед взором всё маячили две девочки, переглядываясь между собой и только рты открывали, обращаясь к нему, пока в голове пановал полный хаос и неразбериха.                   И пожалуй, никто никогда так и не узнает, что в одной из подворотен остановится покарёженный автомобиль с включёными аварийками, а в салоне, один за одним, будут раздаваться удары огромного кулака о кожаный руль и крышу салона, пока костяшки не зальются красным. Рык и ругательства будут изрыгаться в закрытом пространстве и лютый, как зверь-одиночка, в голос будет выть, пока глотка не заноет и не сорвётся на хрипы. Никто не узнает, как из чёрных и красивых глаз слёзы гневные лились, слабость свою перед неизбежным оголяя, как что-то уродливое и мерзкое, на которое самому теперь смотреть противно. И память будет насмешливо в глаза смотреть своими пустыми и бездушными дырами, вместо глаз. От переизбытка эмоций воздуха не хватает и кажется, что стои́т он на самой вершине горы, с низким содержанием кислорода и рот открывает и проклинает того, из-за кого и началась вся эта нелепая ситуация. Из-за того, кто ходит в малиновой шапке и огромной дутой куртке, как с чужого плеча. С ритма сбивается и кричит не своим голосом и кажется, что ещё немного и кровь из носа польётся. В голове темнеет, когда пульс начинает зашкаливать, в висках молотом бьёт и затылок распирает, и пальцы на руках самому хочется переломать.       Ненавидит!       Ненавидит эти глаза, что смотрят так, словно впервые видят и душу ковыряют, так тихонько и очень больно. Ненавидит этот голос, когда он смеётся и голову приподнимает так смешно, когда подбородок вверх взлетает с лёгким поворотом головы и рука невольно на тонкую талию ложится. Ненавидит, что не на него смотрел тогда, а выискивал другого в толпе и своими руками его касался. Ненавидит, что так и не вкусил губ тех медовых. И не признается никогда в своей слабости перед тем, кто его на колени мог поставить только лишь одним своим взглядом и забрать всю решимость, когда губы свои языком юрким облизывает.       И подпрыгивает на сидении, когда в окно стучится рука чужая, а на портупее сбоку в темноте поблёскивают наручники и только сейчас замечает перед собой машину, с мигалками на крыше, что освещает собой тёмный проулок.       Руками дрожащими сжимает оплётку руля, пока она скрипеть не начинает и падает на руки, отпуская свою нервную систему к чёртовой матери… Не обращает внимания, когда дверь авто открывается и один из стражей порядка плечами пожимает, глядя на рыдающего парня и недоумённо взгляд переводит на напарника.                                     ***             Свежий запах антисептика ходит коридорами. Лёгкий и монотонный гул промышленного пылесоса ещё слышен где-то далеко за углом, а полы ещё не успели высохнуть. Размеренные шаги ректора Кима по пустому помещению слышны даже там, куда обычно не доходит ни один звук. Двери некоторых аудиторий ещё открыты, там заканчивается работа и только шум в ушах за весь пройденный день ещё стоит фантомным гулом.       Где-то далеко ветер гуляет сквозняком, гремя своими цепями, как безголовое ночное привидение и всему венцом размеренные шаги, что словно секунды идут, отмеряя свой бег.       Лаковая кожа отсвечивает паркет на своих гладких изгибах и только мягкие заломы перед самым мыском искажают на них картинку, смываясь каждый раз, стоит только сделать следующий шаг.       Руки скреплены в плотном замочке за спиной. Вальяжная и уверенная походка доказывает силу, мощь и расслабленность.       Пожалуй и правда спешить некуда, человек идёт свободно, неспешно, рассматривая свои владения, как царь этого звериного логова. А порой только так и может назвать свои владения — звериным прайдом. Которому предан, которое любит и его здесь уважают. Может быть даже боятся, но чёрт возьми, ему это не мешает. Он и есть царь и в его подченении много таких же, как и он с железной выдержкой. А иначе нельзя — сожрут.       Умные глаза смотрят только вперёд, ухватывая боковым зрением даже самые мелкие детали. Лёгкий поворот головы и глаза смотрят на привычную картину, что иногда только вскользь проходит через сознание, лишний раз не задерживаясь на привычном. Но сейчас времени достаточно, хотя ему бы домой, в самый раз, но он с гордостью смотрит на стенд. На него смотрят более десятка пар глаз. Такие все разные. Кто-то слишком сосредоточен, может быть даже суров, и ему не мешало бы мягкости во взгляде. Кто-то вызывает улыбку а кто-то и лёгкую грусть. Глаза цепляют человека, которого здесь давно не было и ему честно не хватает его. И ему не стыдно в этом признаться, он улыбается своим мыслям, когда легко и уверенно сёрфает по своей памяти, лихо скачет по времени, уносясь на много лет назад.       Первая встреча с застенчивым преподавателем, с такой открытой улыбкой и яркими как огоньки глазами. Смольные волосы тогда обрамляли его лицо и улыбка, порой в уголках губ тряслась от волнения, запали в душу молодому директору. Чёрт возьми, лет прошло столько, что кажется с горы съехал на толстой ватрушке, и только едва удавалось по сторонам смотреть, мелькало всё, сливаясь в одну мощную полосу и вот теперь с фотографии на него смотрят те же самые глаза, только в обрамлении тонких оправ, а во взгляде больше грусти добавилось. А может быть так выглядит опыт? Или мудрость?       Переводит глаза немного выше и на сердце становится теплее, словно кто-то его в тёплый плед укутал и дал большую кружку с какао.       Профессор Кан.       Пухлые губы трогает мягкая улыбка. Ямочки на взрослом лице так парадоксальны и делают мужчину лишь на секундочку моложе, лет так на десять. Профессор Кан... Эта женщина вызывает именно такие эмоции — тепло и уют. И улыбку. Конечно, многие не понимают её, многие теряются, ведь эта женщина выглядит так, что заставляет загадку разгадывать.       Её внешний вид обескураживает и вводит в ступор, но это действует очень кратко и потом первое мнение смывается, как дождь смывает пыль с окна. Начинаешь понимать, что не это главное в жизни, ни брендовая одежда, стоящая кошмарных денег, ни парфюмы, что своим ароматом сводят сильную половину с ума.       Это просто душа.       Чистая и открытая.       Где-то нетронутая, а где-то и затёртая до дыр, с заплатками тканью в клеточку или тугим вельветом, чтобы меньше стиралась, как задняя часть локтевого сгиба рукава. Но даже и пройденные годы и их следы не испачкали эту женщину и оставили в ней заботу и тепло. И пусть она так и не нашла свою пару в жизни, пусть, как и сама говорит, что привыкла к этому, отдав себя с юных лет этим стенам, но без неё будет совсем не то. И представить страшно, а что если бы...       И болью проходит под лопаткой, в сплетениии солнечном оседая обидой, когда он вспоминает ту страшную пору, когда они вместе со всеми ходили в больницу, проведать её, после операции со страшным диагнозом. И в груди так легко стало, когда врач сказал, что всё хорошо, будет жить ваша коллега, стадия ремиссии, и наверное полное выздоровление. Выдыхает и понимает, что и глотка воздуха не ухватил, пока был в прошлом.       Взгляд перешёл на другое лицо, что совсем недавно появилось в его жизни, но уже уверенно и намертво занял своё место не только на этом стенде, но и в одной из ячеек его сердца. В памяти тут же всплывает необычный смех, что многие сравнивают со звуком очистителя для окон, но ему до сих пор слышится крик подбитой чайки, когда получил по морде.       Улыбка тут же тает, память заставляет вновь задуматься и брови сходятся на переносице и непонятный шум в ушах мешает сосредоточиться. Он несколько раз прокашливается, больше для того, чтобы прогнать тишину с коридоров и хмурится, понимая, что никакой это ни шум в ушах. Это явно на улице. С места вовсе не срывается, идёт также размеренно, только шаги теперь громче и постать твёрже.       За угол поворачивает и брови неожиданно ползут вверх а все намерения разобраться в чём дело, сходят на нет, рассыпаясь как звёздная пыль. Даже как-то хмыкает, едва слышно правда и руки сами лезут в карманы брюк а голова приподнимается в ожидании чего-то весьма интерестного.       На коленях, на подоконнике стоит маленький завхоз и что-то увлечённо снимает на допотопный телефон. Со спины его можно сравнить разве что, с любопытным мальчишкой из детского дома, который обязательно бы имел место быть в любом таком учреждении. Потёртый пиджачок, видавший виды, заломился под мышками, собираясь в склады, а дырка на самом шве проймы зияет рваной раной и торчащими нитками совсем не в тон. Сальные волосы на затылке растрепались немного, застыв некрасивыми сосульками, затерявшись в воротнике, пока едва полысевшая макушка блестела и свет от окна отсвечивался на тонких волосах. Огромные очки сползали на нос и ему приходилось его морщить, дабы удержать тяжёлую конструкцию роговой оправы. Сильная диоптрия линз искажала обзор для хорошо видящего человека и всю картинку невозможно было рассмотреть. Язык неприятно, словно змеиный, без конца появлялся между сухих губ, смачивая их своей слюной, выдавая глубокую заинтересованность и азарт, от которого его даже немного потряхивало. Глаза блестели ненормальным огоньком, выдавая его с потрохами — явно получает неизмеримое удовольствие, подглядывая за кем-то. Всё внимание его сосредоточено и посторонние звуки просто до него не доходят. Его маленький и острый кадык бегает вверх-вниз, выказывая волнение от увиденного и ему часто приходится сглатывать неприятно пахнущую слюну, смачивая ею горло, чтобы не закашляться.       Намджун неслышно подходит к соседнему окну, внимания своего не спускает со Штирлица в странном обличии и улыбается одним уголком губ, удивляясь, как тот до сих пор его не заметил. И в этот момент автомобиль со стоянки срывается и завхоз, словно он стоит за кадром, и самолично озвучивает героев своего экшена.       — Вот чёрт... Вот чёрт... — да только эмоционально он никак не разочарован, наоборот — улыбка появляется на его лице и он зажимает нижнюю губу, покусывая её в дальнейшем предвкушении.       Сорвавшийся автомобиль бьёт боковину какой-то машины, срывая собственный бампер и мчится через ворота, сопровождая закадровыми матюгами и звуками облизывания губ. Одичало вливается в поток машин, пока сигнализация продолжает взрывать воздух своим отвратительным звуком.       — Твою мать... Твою мать… Ох ты ж твою мать...— голос дрожит, будто от дикого возбуждения и громкий звук его отвлекает.       — Кхм-кхм… — намеренный кашель словно выстрел прошёл по коридору, теряясь где-то под потолком.       Намджун отворачивается и уверенно смотрит через окно на улицу, пока в нескольких метрах от него настоящая драма разыгрывается.       Да, потеряли театры именитого актёра.       Покашливание содрогает воздух, шелест одежды слишком долго звенит в его ушах, пока несмелые шаги раздаются совсем рядом. И притворный, как мёд с ложкой дёгтя голос, раздаётся почти в ухо.       — Господин директор, — слышится сбоку елейный блеящий голос и пусть ожидал его услышать, но всё равно внутренне вздрагивает от неприязни.       И его даже немного передёргивает, когда в нос бьёт неприятный запах дешёвого парфюма из супермаркета за углом, смешанным с запахом старой одежды, кажется пропахшей нафталином.       Сдерживается чисто из вежливости к персоналу и смотрит в огромные глаза за невероятными линзами, так напоминающими дно пол-литровой банки.       — Добрый день, — отзывается Намджун и следит за руками невысокого мужчины, который ведёт себя, мягко говоря, необычно.       Словно это и не его руки вовсе, он старается запихнуть телефон в карман, но только проезжает рукой по спущенному клапану, застёгнутому на поржавевшую кнопку.       Уже переставая скрывать свой взгляд, Намджун в упор смотрит на нелепые действия и просто складывает руки на груди, забавляясь ситуацией, выжидая зрительного вердикта.       — Что там? — кивком головы указывает на допотопный гаджет и вскидывает брови, уже глядя в глаза мужчине.       — Где..? — театральная улыбка размещается на лице и диссонирует с испуганными глазами, бегающими из стороны в сторону.       — Там, — уже не намекает а просто пальцем указывает на телефон, который наконец-то попал в карман, спрятался за кнопкой, как за щитом и лежит себе тихонечко, пряча свой заряд, как впрочем и хозяин свою смелость перед строгим директором.       Двумя пальцами он указывает на карман и разворачивает ладонь, ожидая, когда ему на руку покладут то, что спрятано.       — А у меня там ничего нет, — выпучивая огромные глаза тот моргает и не на шутку распаляет злость старшего и прикладывает руку к самому карману, пряча его.       Такой тупости Намджун мог ожидать только от несмышлёного школьника, который ещё не знаком с гневом Главного, но никак не от бывалого работника своего университета.       — Послушайте, я только из уважения к Вам, подожду ещё совсем немного, а потом просто приму меры, — от его грозного монолога по щекам завхоза пошли красные пятна, переходя жаром на уши и его стиснутые зубы проскрипели от напряжения,   — Я знаю, что вы всегда всё снимаете на эту камеру, — чуть ли не по слогам говорит и снова кивком головы указывает на карман,  — Так что давайте безболезненно закончим начатое и разойдёмся как... — он немного замешкался, подыскивая правильные слова, — Как нормальные люди, — закончил он свой монолог и уже свёл брови на переносице, показывая своим видом, что терпение его на исходе.       Вскинув головой, завхоз отвернулся и уже через несколько секунд полез в карман и, не глядя в глаза старшему, протянул телефон, резко вложив в крупную ладонь свой самый мощный компромат на всех и каждого.       С неподдельной обидой он развернулся на месте и быстро пошёл прочь, сбиваясь с шага, оставляя после себя только лишь отвратительный амбре из множества запахов. Ким громко хмыкнул и это было услышано и занесено в нескончаемую копилку обид.       Намджун повернул голову, когда дверь в кабинет ожидаемо открылась и нажал на паузу. Его шаги он уже слышал по коридору, как тот спешил, как неровный ритм отбивали ноги, уставая идти не в ровень в подмогой в виде трости. Хосок коряво вошёл в помещение, гремя своей тростью, как костяной ногой и они переглянулись с лёгким кивком головы. Без слов указал ему на стул и через тонкую оправу очков, задравши брови почти до середины лба, посмотрел на друга. Тот сразу перевёл взгляд на экран ноутбука и в его душе как-то защемило, узнавая территорию и как-то смешно заморгал ресницами.       — Оперативно… — почти прошептал и потянул стул от соседнего стола.       Стул заскрипел ножками по полу, немного раздражая Кима и Чон только пожал плечами, извиняюще поджимая губы. Запах его парфюма наполнил кабинет и на лице Намджуна легла улыбка а в груди потеплело. Губы сами поджались, не давая глупой улыбке полностью атаковать лицо и от перенапряжения ямочки на щеках разбавили строгое выражение. Немного потянул свой стул, приподнимаясь и просто ждал, когда друг усядется, удобнее располагаясь, по привычке выставляя гипсовую ногу в сторону. Только подумал, чтобы глаза закатить в нетерпении, когда наконец-то наступила та самая тишина. Которая звенит. Мышка кликнула и треугольник исчез с экрана, оживляя немного размытую картинку. В полном молчании они досмотрели видео и Намджун поставил на паузу, глядя на размытое окно.       — Он? — без лишних вопросов было ясно.       — Мг..       — Почему? — тихий вопрос.       — Хуй его знает, — что может быть объективнее?       — Пиздец, — чисто мужской разговор.       — Мг..       — Така хуйня…       Без слов он полез в сейф и достал оттуда уже знакомый набор. Также молча разлил жёлтый алкоголь и молча выпили, как-то глупо держа пластиковые стаканчики в руках, поскрипывая ими. Пару глотков оказывается мало и он не спрашивая наливает ещё и Хосок просто смотрит на друга, как он быстро выпивает и сжимая челюсти комкает тару и бросает её в мусорку так, что если бы это был кирпич, то наверняка пробил бы им какую-то поверхность. Злость и непонимание ситуации его злит.       — Зачем? Один поступок и всё… — он руки расставляет, а потом расслабляет их и они плетьми падают вдоль тела и смотрит невидящими глазами в стену, — Один такой поступок и можно перечеркнуть будущее, — он так длинно выдыхает, словно запас в его лёгких неисчерпаем, — Господи, какой дурак, — на выдохе произносит и надувает щёки, порционно их сдувая и всё смотрит в потолок, надеясь там найти ответ.       — Ты что-то придумал? — с какой-то надеждой спрашивает Хосок и в душе как-то непонятно тянет и ноет.       — Я не знаю, правда, не знаю...       И Хосок молчит.       Так тяжело молчит, словно воздух потяжелел. Каждый глоток болью отдаёт. А разобраться в себе как-то не получается и всё тут. Только в мыслях пробегают картинки, которые ничем уже не вывести из памяти. Ножом не соскоблить, ластиком не стереть. Словно в каком-то тунеле он стоит, а по бокам продвигаются эти катинки, как так и задумано. Какая-то из них пролетает и только смазаный след остаётся, а иная застывает и пульсирует как открытая рана. И последняя, которую он видит, как Джису аккуратно на его палец наматывала ниточку.       Словно мысли читая чужие, Намджун отзывается хриплым голосом.       — Я договорился. Вас скоро распишут, — поворачивается к другу и смотрит некоторое время, улыбнуться пытается, да как-то криво получается, — Послезавтра.        ***       Жалок...       Настоящий сейчас он жалок, что самому становится противно. Дыхание спирает и неприятный комок в горле застревает в одном месте, не давая возможность нормально дышать. Лицо холодом обдаёт и лёгкий но холодный ветер залезает под толстую пряжу свитера. От ветра в уголках глаз собирается влага, но Тэхён не может с уверенностью сказать, от чего ему хуже. То-ли от самого себя, то-ли от чёрных дыр напротив. Они не спускают с него своих глубин и буравят как локомотив, ломая под себя.       А солнце опускается над зданием и прячет один за одним свои лучи, как какие-то магические фонари, которые окружают высокую фигуру, придавая ему какой-то нереальности.       Сквозь его волосы проходят струнами оседая на бронзовой коже щёк. И ему так больно... Везде больно, начиная от глаз, что так жадно пытаются запомнить всё до мельчайших подробностей. Эти чёрные, как антрацит пропасти, с оттенком пережёного сахара. Боль от них перетекает куда-то глубже, где горячо и совсем неспокойно. Пальцами перебирает койму своего свитера и отступить назад не получается. Ноги будто замерли на месте и нет той силы, что посмеет сдвинуть его, пока их глаза, словно магниты держаться друг за друга.       И только эхо с его именем, как невидимый шлеф, где-то теряется в стенах, отголосками прячась в бетоне. А он его на повторе вертит, как заевшую пластинку и внутри всё кричит и вопит и чувствует, что он на грани. На грани его сердцебиение, на грани его ненормальная любовь. А он так слаб и полностью зависит от его рук и губ, от его ада и рая тоже. И ему бы остановиться, научиться жить по-новому, по-своему, но продолжает отпускать свою душу глупую в добровольный плен и ждёт тот последний возведённый курок.       А ведь он обещал себе быть сильным.       Когда-то обещал, но сейчас видимо забыл.       Забыл, как больно ему было, но он, как та слепая птичка, только на его зов летит снова в тот самый плен, пусть и необещаный рай и боли он полон, но как же сладок... Сладок до боли в капиллярах, что когда вместо красной жидкости по его телу осколки плывут, вспарывая его на лоскуты и ошмётки. И каким-то чудом продолжает стоять и пялится на высокую фигуру, что своей громадиной проход закрыла и для чего-то думает, почему он не роутер.       Господи, о чём он сейчас думает?       А ему бы перезагрузиться заново, чтобы внести новые пароли и забыть всё, что было до...       Забыть боль, что была им нанесена.       И как мозговая битва между собственным добром и злом память освежает ему ту боль, когда острые, как иглы, зубы, вонзались в его плечо. Фантомная боль не заставила себя долго ждать и в том месте как-то мерзко кольнуло и мурашки поползли вдоль позвоночника, теряясь в пушкé на его пояснице.       У него не получается отыскать хоть толику какой-то логики, чтобы понять, почему до сих пор не отвернулся, а только стоит, как вкопанный и смотрит.         — .........Я с вами говорю! — сзади голос взрывается и рикошетом отскакивает не только от стен, но и от сознания Тэхёна.       А он даже не вздрагивает, заколдован видом перед собой.             И ему это всё кажется каким-то бредом или вымыслом. Может быть этого и не было? Не было того сладкого поцелуя в пустом коридоре, ради которого он бы мог отказаться от своего места в вымышленном Эдеме? Не было его пошлых мыслей, и судорожных снов после его объятий? И ему не убежать от себя самого, пусть и останется позади всё, что терзало его слабую душу и сердце из груди вырывало! Всё, что ему нужно — это забыть, вырвать с мясом из своей памяти, пусть и кровоточить будет долго и заживёт не скоро. Просто забыть и отпустить.               — .......если о себе не думаете, то хотя бы подумайте о других! — перед ним белым пятном врезается высокая фигура и резко закрывает дверь, обрывая и последний луч солнца, который, как раз в эту самую секунду прячется за крышей.        — Ты не приходишь, — хрипит его голос, а сам его не узнаёт.       Сипит и хрипит прокуренными лёгкими и в памяти являются пустые коридоры универа. Ему бы всё равно должно бы быть, но только от своей правды сбежать не получается. Детская обида, как раньше, колит под лопаткой и ползёт куда-то в солнечное сплетение мерзко нагревая вокруг себя тёплые мышцы. И да, он помнит его робкие прикосновения, помнит его запах и мягкость кожи, что создана только для его ладоней. Он будто бы наркотик, въелся под его кожу и нарывает там глубоко, плоть под собой приподнимая, и заставляя каждый раз сбивать дыхание. Но это только внутри.       И кому благодарить?       Кому он должен кланяться, что так его научили? Что все должны пресмыкаться перед семейством Чон, как перед королями?       Кто его учил с пелёнок, что в жизни всё продаётся и покупается?       Эта теория накрепко вросла в его сознание и не хочет покинуть его горделивое нутро.       А внешне он стоит перед ним ледяной статуей и только глаза пылают огнём.       И проклятый голос его деда где-то ему шепчет, что не должен он показать ни толику своей слабины́.       Но знал бы он, как боится теперь Чонгук этих чёрных и одиноких ночей, знал бы… Знал бы он, как скучает по нему и даже о бо́льшем думать не хочется, только бы видеть силуэт его и слышать шаркающие шаги в тишине, видеть красивые пальцы, что едва виднеются из-под длинных рукавов, как зажимают манжет и мнут его так долго и тщательно, перебирая стежок застежком, петельку за петелькой. Как хочется ему голос его слышать, шёпот его почувствовать на своей шее, когда бы он с предыханием шептал ему что-нибудь. Да хоть таблицу умножения на два.       И как теперь часами лежит, в потолок смотрит, туда же плюёт и друг он ему и враг. И в подушку кулаки свои резко погружает, с ритма сбиваясь и только мычит туда же, моля только об одном — как прежде хочет жить и не хочет одновременно. Как мычал тогда в подушку, умоляя неизвестно кого, к нему же обращаясь.       — Оставь меня… — и сам своих слов пугался.       И как назло вкус слёз его вспоминает и дуреет, как от алкоголя и сам себе перечит и ненавидит и зачем-то представляет его в своей одежде. Господи, понесло куда…       Ноги длинные из-под худи своего видит, как ходит по комнате босиком, пальцами гладкость паркета проверяя… И прячется за огромным капюшоном, только кудри его торчат, глаза колдовские пряча. И запах его не смывать никогда, пусть так и пахнет клубничным шампунем и вишнёвым бальзамом, что случайно оставил на манжете, когда губы свои вытирал, стоя перед огромным телевизором и едва под нос песенку напевал. А он бы снимал на видео, как танцует неумело и зачарованно, как подпевает песенке на неродном языке невысокому исполнителю в одежде из пятидесятых…       И в его бездонных глазах видит сейчас своё отражение, и боль тупую, что так исказила прекрасное лицо. А так хочется сердца его коснуться, чтобы перестало так биться, словно маленькая птичка в клетке, чтобы успокоилась она, глупая, и доверилась ему. В руках своих его держать хочется и чувствовать, как дрожит то-ли от страха то-ли от возбуждения. Спрятать его в объятиях своих крепких, словно в крыльях своих огромных и надёжных и умирать вместе с ним, касаясь губами своими его виска и видеть жилку на медовой шее, как бьётся, бьётся как ненормальная.       Мыслями его затопить своими хочет, что рабом сделал своим, сам того не желая, ведь не узнаёт себя, со стороны бы посмотрел и не увидел прежнего.       А кто он теперь?       Теперь он просыпается по ночам, кричит хрипло от падения с сумашедшей высоты, вскакивает весь потный и запыханный. И боится, что не будет нужен ему, что не сможет уже никогда забрать те слова свои страшные, что без ножа распарывали хрупкое сердце, не познавшее раньше любви. А если вдруг он не захочет видеть его рядом с собой и Чонгук со всей силы в волосы свои врывается пальцами, больно сам себе хочет сделать, перебить боль душевную физической. И снова падает на подушку, боком ложится и руку на холодную сторону кладёт, а хочется там его тело тёплое ощущать и прижиматься, защищая маленького от демонов ночи.       И теперь так часто в памяти тень его всплывает, как воспоминания, которые он в долгом ящике хранит, как что-то незыблемое и невероятно драгоценное. Часто на свет достаёт из темноты непроглядной и сам с собой наедине пересматривает, и вопросом задаётся — почему он не знал раньше о той горечи тяжкой, что приходит к нему сейчас? Почему не рассмотрел вовремя, а лишь после того, когда он понял такую истину простую, что и он тоже имеет сердце и оно тоже болеть может...       И не остаётся ничего, кроме как в мыслях с ним говорить и бесконечно прощения просить. Только винить и некого ему, разве что только себя, заливаясь алкоголем, пытаясь забыться, хотя бы на несколько часов.       Но так и стоит в двух шагах от счастья своего, гордость свою проклятую, навязаную кем-то, проклиная. Ответ любой в глазах его найти пытается и только ему без конца повторять хочет, что... Господи, лю...бит...       И глаза вопят ему, не в силах удержать в них своё пламя, так и твердят ему. Иди ко мне, глупыш... Прижмись ко мне, малыш… Ведь мне только принадлежишь, мальчик…       А в глазах напротив только темнее становится, когда боль чужая, уродливая, в лохмотьях и окровавленная вся, является ему, как пример любви его горькой. Для чего себя на его месте представляет? Для чего му́ки чужие на себя примеряет? И словно туман на хрупкие плечи ложится и душу излечить уже не получится. Но зачем-то позволяет и дальше играть с собой, хоть он и без этого разбит и в клочья растерзан. А ему бежать хочется за ним, босыми ногами по снегу или стеклу острому колючему или в раскалённый огонь, ему уже всё равно, только в его объятия попасть, пусть до конца его испепелит, пусть, не жалко уже. И всё забыть, отпустить наконец-то всё, как груз тяжёлый, что носит с собой, прогибаясь под его тяжестью и просто и легко расствориться в мечтах бессовестных, от которых в жар бросает. В глаза ему смотрит и видит себя и ностальгию дикую за спокойными днями и наверное даже скучными. Но без него...       Боится.       И перед глазами стоит испуганый парнишка, кричащий ему в пустом коридоре, что и с ним поступит точно также. И ничем он не лучше его, а может даже такой же глупый, что в омут страсти готовый броситься, только бы узнать, из-за чего так с ума сходят.       — Ты мало кушаешь, — громом в тишине голос с нотками переживаний действует на него, подобно обжигающей кислоте — полосует по сознанию оставляя за собой незаживающую рану.       Голова резко дёргается в сторону, срывая первый и такой неясный всхлип, тут-же со всех сил старается подавить его, искажая в гримасе боли свои губы. Подбородок бессовестно задрожал, передавая эстафету губам и огромные глаза всего-лишь на секунду сталкиваются с теми, что напротив продолжают буравить до боли. Руки сами полезли вверх, медленно и тревожно пряча себя за толстой кофтой и продолжают движение, обхватывая себя полностью, пряча душу свою в кокон. А Чонгук глаз не отрывает, смотрит, как зажимается перед ним мальчишка, словно в ракушку закрывает своё нежное тело, боясь порезаться о грубые края его натуры.       — Как мама? — для чего-то спрашивает и без того зная ответ, — Как ты себя чувствуешь? — вопросы вроде бы простые, почти одинаковые, только интонация разнится.       Второй сквозит неподдельной нежностью и заботой и колоть продолжает, жалить жалом своим. От него и больно и хорошо одновременно.       — Ты сильно похудел, Тэхён, — на своё имя, вылевтешее из его губ, он вздрагивает и поднимает голову, впиваясь взглядом в черноту пропастей и тонет.       Тонет безвозвратно, как маленький парашютист, на фоне огромной пропасти, пропадает туда, без шансов вернуться. Потоками ветра его может бросить о стены, но он, как маленькая и любопытная птичка, что так стремится познать глубину пропасти, всё смотрела и смотрела, так хотела перегнуться через край, держалась за травинки и черенки, да и не удержалась и вот сейчас она летит туда не по своей воле, а может и по своей глупости и беспечности, и в голове уже мысли спутались, как липкая паутина и только оказаться на самом дне её мечта. И оттуда потом смотреть на маленькое окошко света, ругать себя, что не удержалась, что сорвалась. Пытаться вылезти наверх, руки в кровь разбивать о колючие выступы и гореть от непонятного жара внизу живота.       — Не притворяйся, будто не слышишь меня, — низкий голос вытаскивает его оттуда и Тэхён неосознанно воздух хватает ртом, вырываясь из собственного плена.       За руку хватает его, как маленького ребёнка и тянет за собой, дверь большую толкает, словно она и не весит ничего и вместе входят в тёмное пространство, где только лишь входная дверь от сквозняка тихонько хлопает о лудку. И опомнится не успевает, как ладонь большая, мозолистая и табаком пропахшая, возле его лица замирает, воздух тревожа, вскользь проходит, коснуться хочет, ощутить мягкость кожи и… спускается вниз, так и не дотронувшись. Выдох разочарования сам вырвался из него и тень обиды по губам прошлась, тронув скользнувшие вниз уголки губ.       — Ты слышишь меня, — констатация факта,  — Я не трону, — шёпот, тише ветра по траве в безветренную погоду,  — Я буду ждать тебя, — горячее дыхание проходит по его лицу согревающе и карамельные озёра камышами своими прикрываются, чтобы вновь распахнуться навстречу чему-то неизведанному.       И холод от стены, к которой Тэхён прижимался держал его на связи с этим миром и как хорошо, что держал.        Если бы не он...       Он бы сорвался, в омут бросился бы, пустил бы дрожь по телу, пусть вытворяет с ним безбожные вещи, он им устоять будет не в силах.       — Ты, слишком много значишь для меня, — очередной шёпот, почти в самое ухо с ума сводит, — Так странно, — выдыхает он в никуда, сам себе ухмыляется и в бóльшее заблуждение вводит блондина.       Видит его взгляд оленьих глаз, улыбается несмело и просто убирает чёлку с его глаз.       — Я так долго ждал этого, когда смогу наслаждаться тобой, а теперь...       — А теперь? — тихо дублирует его в эту же секунду, будто эхом повторяя и отворачивается.       — А теперь я онемел от твоей красоты, — тихо говорит и ждёт.       Ждёт и боится.       Ждёт и смотрит.       Глазами бегает по его лицу, по рукам, что спрятались за длинными рукавами и только розовые ногти едва виднеются. Пытается хоть какой-то ответ нащупать, любую эмоцию прочитать. А Тэхён, словно на своей волне. Стоит соляным столбом, зажавшись до последнего атома и двинуться боится. Самого себя боится.       И только мозг играет в свои игры, другие струны души затрагивает. Будто сумашедший кукольник за ниточки дёргает свои бездушные куклы, а они подчиняются бесприкословно и смеётся, как дьяволёнок.       — Ему ты тоже это говорил? — дрожит голос, по горлу проходит волнами.       Словно яд из него сочится, сам не ведая того и самому от себя противно становится.       И какого-то чужого человека защищать готов, о себе же думая в последнюю очередь. Видит, как меняется выражение лица Чонгука и от себя самого выть хочется, бессилие отчаяньем по вискам бьёт, разрывает изнутри. Ещё и память к тортуре присоединяется, ладошки потирает и глаза щурит, кидаясь в него фрагментами словно снежками. Боль от воспоминаний новую волну посылает и где-то в солнечном сплетении давит, а внутренности в крошку превращаются.       И всего-лишь на шаг отходит, контакт с его тёплой рукой теряет и в этот миг слезами хочется ему залиться. В голове как-то пусто становится, словно в вакууме, голоса отходят на второй план и даже движение воздуха как-то не мешает. Тело как-будто не его совсем. А душе огонь и война. Битва своя правит между любовью и глупой гордостью.       Броситься к нему или уйти?       — Ты думаешь я верю тебе? — тихо так, почти на выдохе спрашивает и сам своего голоса пугается.       Болезненная улыбка, словно осколком, ему рот разрывает, оголяя своё чувствительное нутро.       — Я тебе не верю, — шепчет ему и отдаляется на шаг а потом ещё и ещё.       Обходит его стороной и лишь глянув на его профиль уходит, снова оставляя его, одного. Заходит обратно в светлый коридор и идёт медленно, смахивает пальцем неприятную влагу с лица, моргает часто, пытаясь привести в порядок плывущий перед глазами коридор. Шмыгает носом и по стене рукой ведёт, уже зная все трещинки и неровности на ней. В свой уютный коридор попасть хочет, чтобы скрыться как мышка в свою норку и переждать бурю. Миражом укрытие его манит, зовёт к себе, защиту обещая.       Чужое шарканье его отрезвляет, как пощёчина и он застывает всего-лишь в паре метрах и рот открыв, замирает.             — ..... Я понимаю, но и ты меня пойми! — голос за углом стихает на октаву, когда слышит шипение кого-то второго, — И ты пойми меня, я тебе всё сказал, сколько можно? — нервные шаги по паркету елозят каблуками, пока второй голос только что-то бормочет, — У нас не курорты. И лежать она здесь не может, сколько ей вздумается, понимаешь?       — Тише ты, ради Бога, — отзывается наконец-то второй голос и ледяной ужас пробирает вовнутрь худенького тела, пока коленки начинают трястись.       Тихий голос доктора Кима, Тэхён легко узнаёт и опирается на стену, пытаясь в ней опору найти.       — Пацан коридорами часто околачивается, — также тихо слушает продолжение разговора и рука сама поднимается ко рту, зажимая его плотно ладонью.       — Или ты находишь сердце, не знаю как, хоть вырасти его, или...       — Или что? — не унимается второй голос, прерывая чужую тираду и тоже переходит на повышенные тона.       — Или я её выписываю, будет дома доживать, — а Тэхён словно глохнет, будто вата плотным слоем ложится и только эти слова гремят на повторе.       В уши резким громом врывается шуршание пакета и голос умолкает, вместо этого начинает что-то жевать, доставая из шуршащей упаковки еду.        — У тебя месяц, запомни, месяц, не больше, — с полным ртом он говорит и одновременно жуёт, плямкая и чавкая.       — Но она ведь сейчас лучше, намного лучше, — не успокаивается доктор Ким.       — И что? Сейчас лучше, потом что? Надолго не хватит. Ей месяц всего-то и остался!       А Тэхён уже и не слышит. Он на ватных ногах разворачивается и также, держась за стенку, идёт по коридору, кажется, что спешит, на бег переходит, да всё путается в ногах и ту же стену перед собой щупает.       Громом шаги где-то далеко слышит, голоса двойные, как друг друга перекричать пытаются. Тень огромная его накрывает, теплом и заботой окутать хочет и непонятное лицо маячит перед ним маятником. Лицо вроде знакомое, только не может он вспомнить и не пытается, слишком сил мало. Только имя своё далеко-далеко слышит, словно через толщу воды кто-то докричаться хочет.       Пальцами своими, как крюками, скидывает с себя чужие руки, вонзая в них ногти, хоть как-то компенсировать свою злость, пустив её в другое русло и падает, сил в ногах не чувствуя совсем и две пары ног перед глазами видит.       Его поднимают, как куклу фарфоровую, легко и просто, к стене прижимают и руками большими и мягкими лицо обнимают, а перед глазами туман в молоко превращается. Что есть силы отталкивает от себя людей, хотя его просто отпускают потому, что в этом состоянии к нему не достучаться.       Идёт..       Снова идёт коридорами и кажется ему, что стены давят на него, сходятся над его головой, похоронить под собой грозясь. И снова на ходу сталкивается с кем-то, только руки видит перед собой, что так и лезут к нему. Обнять его хотят, покой и утешение подарить, но он сейчас не в силах выдержать чьё-то прикосновение, кроме маминого.       Но голос к нему снова обращается. Из глубин своего сознания он пытается его узнать, он ведь знакомый, почти родной.       — Тэхён!       Как взрыв атомной бомбы чей-то крик разносится по коридорам, но он теперь перед собой видит заветную дверь и к ней стремится, неведомых сил откуда-то набирая.       Только её образ перед собой держит, как путеводитель, образ родного человека, которому дали жить только месяц...       Злость и ярость волной в нём растёт, как цунами, тело уже трясётся как струна, что вот-вот порвётся и вламывается в палату из последних сил, со всего размаху гремя дверьми о стену. Несколько шагов, словно через пропасть бросок и он оказывается у маминой постели, в ноги падает и его бьёт истерика, пополам раскалывая.       И её рука, тёплая и нежная, что может через месяц остыть, холодом покрыться, опускается на его голову, пальцы меж прядями путаются, и через всю макушку спускается нежность до самой шеи, а потом обратно. И мурашки ползут по нём, вызывая покой и умиротворение.       Так часто мама гладила его, пока он малышом заснуть не мог и этот массаж волшебный всегда помогал ему успокоиться.       Несколько раз она так проводит рукой, нежно ногтями шкребёт по песочной коже и понимает, что малыш её не успокаивается, дыхание его тише не становится и всхлипы также сильно содрогают тело. Сердечко её боль сыновью чувствует, да сама помочь ничем не может, только лишь любовью своей его укрыть.       — Ты просто устал, мой маленький, — на выдохе она шепчет,  — Тебе поспать нужно, мальчик мой, — а голос нежностью греет его своей и так боится он.       Боится когда-то не услышать, не получить ответ и тишину звенящую слушать. Рука её на секунду замирает, когда за спиной он слышит чужие шаги и только крепче прижимается головой к матери, боясь потерять с ней тактильность.       Шаги тяжёлые появляются чьи-то и мамина рука лишь на мгновение замирает, чтобы обнять своего сына крепче, да только силы не те. А он, словно малое дитя, что страх материнский чувствуя, крепче жмётся, одеяло в кулаки зажимает и зарычать бы в самый раз зверем страшным, чтобы не подходили к ней, не трогали её такую слабую и громче кричит, вокруг себя всех пугая, а её больше всех.       А Джису глазами огромными за спину его смотрит и понять не может ничего, отчего её дитя так встревожено, отчего так мечется и не своим голосом кричит.       — Тэхён! — снова голос, как сквозь толщу воды его зовёт и руку на спине ощущает.       Вздрагивает, как от удара плетью и поворачивается, глазами горящими к матери никого подпускать не хочет. И нутром своим каким-то, чувством шестым наверное, чужую энергию чувствует и на дверной проём смотрит заплывшими глазами, а там тень огромная стоит, оставшееся дневное освещение собой закрывает. Ужас по спине его проходит, ледяной глыбой по тёплой коже, напрочь здравый смысл забирая в плен.       — Забери его, — только слышит голос хосоков молящий и в страхе глаза переводит с отца на сына, что статуей непоколебимой стоит, а потом Чонгук первый шаг делает, несмелый такой и где-то робкий даже, застывает на месте неуверенно, когда со взором отцовым сталкивается и тот кивает ему, негласно соглашаясь.       — Нет... — только и шепчет Тэхён, глядя на силуэт в чёрном и пялится, как умалишённый пациент на огромного санитара в больнице для слабоумных, — Не подходи ко мне, — шипит на него, когти выпускает, как котёнок одичалый и сам на мать смотрит, что сама рукой рот прикрыла, не в силах возразить — понимает ведь, что ему помочь надо.       — Сыночек, — только и шепчет, успокоить хочет его, но его истерика с головой уже накрыла и докричаться до него невозможно, — Прошу тебя, успокойся, милый, они помочь тебе хотят, — в свою ладонь шепчет, да кто ж услышит-то её?       А в голосе его только разговор двух врачей колоколом гремит и покоя не даёт.       «Если сердца не будет, то...»       Мысль закончить мозг не позволяет и видит он, как белая рука на чёрную куртку ложится и немного в сторону отодвигает.       Отходит Чонгук, враждебно оглядывая врача с головы до ног, оставляя взор на манипуляции его рук. Маленький шприц на пару кубиков наполняется какой-то жидкостью и поршнем выдавливает несколько капель лекарства, крохотным фонтаном покидая контейнер.       И какая-то функция в его мозгу срабатывает, взрывается, кровь закипать заставляет и что есть силы отталкивает врача, стеной становясь перед Тэхёном, руку его ошарашенно в воздухе пытаясь найти, не находит, но продолжает волком смотреть на взрослое лицо, пока тот и шприц уже опустил и колпачёк на место одел. Аккуратно в карман его прячет и руки перед Чонгуком в успокоительном жесте выставляет, показывая ему — мол, смотри, я безоружен, я не наврежу.       За стёклами очков глаза искренние и такие добрые, а сам изредка смотрит за его большую спину, туда, где маленький, как волчонок перепуганный, белокурый мальчик за ним стоит и вздрагивает, как лист на холодном ветру и только по сторонам озирается, помощь в чужих глазах найти пытается.       Чонгук, брови сводит, всем своим видом показывая, что он не шутит, молчаливо зыркает на всех присутствующих и оборачивается на совсем немного притихшего Тэхёна, который словно в стену влип, но слёзы лить не перестал и за его зрачками следит, в которых здравый смысл теряется, капля за каплей. Следит глазами за хрустальными слезами, которые ещё стекают по покрасневшей коже и протягивает ему свою руку, слабо веря, что тот согласится пойти на контакт. Как он и предполагал, Тэхён просто игнорирует, а может и нет, может быть он не в том состоянии, когда можно мыслить здраво.       — Тэхён, — голос врача выхватывает блондина из пучины страха, — Тэхён, — снова зовёт его Ким и видит понимание во взгляде, глаза такие огромные пялятся на великана, — Я сделаю всё, чтобы твоя мама жила... Ты веришь мне? — и ответа ждёт от него, будто приговора какого-то, — Я клянусь... Я сделаю невозможное, но она будет жить... — признание и клятва звучит магическим образом в этой абсолютной тишине и Тэхён выходит из палаты, скидывает со своего плеча чью-то руку тяжёлую и, сопровождаемый лишь шелестом шёпота, выходит из двери и только на переферии сознания слышит голос учителя.       — Сынок, — к кому он обратился непонятно.       То-ли к нему, ведь называл так лишь однажды, то-ли к своему сыну. Понимание не приходит ни позже, только за собой слышит быстрые шаги и сам на бег переходит, пулей выскакивая из входных дверей. Холодный вечерний воздух врезается в него, как стена, обдаёт льдом, пока ноги сами несутся куда глаза глядят.       По алее несётся, как зверь раненый, перед собой замечает силуэты людей, идущих навстречу, оббегает их, сталкиваясь с некоторыми и ворота видит. Уже путь свой в воспалённом мозгу пунктиром чертит, как быстрее добраться туда, откуда выхода не будет, намечает и в мыслях прощения просит, у всех просит, а больше всего у неё...       Ему уже всё равно, но он не позволит, чтобы так мучительно уйти ей далось. Сумашествие куполом его накрывает, вату в уши забивает и лишь где-то далеко-далеко слышит, как чужой голос кричит ему,       — Эй, парень, ты куда? — потом свист и тишина и только собственное дыхание, и пар со рта клубами, — Куда ты, там же опасно! — в ушах звенит, но он уже не соображает и не обращая внимания на прохожих, что оборачиваются, смотрят на зарёванного мальчишку, который, глаз не спускает с дороги.       А Чонгук совсем не понимает, куда рванул ненормальный его, в мыслях проговаривает снова, что он «его», пусть и ненормальный, но его.       Несколько секунд смотрит, как бежит тот, темпа не сбавляя, а в груди какой-то ураган сил набирается, воронку в небе крутит рукой гиганской, с каждой секундой спускаясь всё ниже и ниже, вот-вот и коснётся его душу и разбередит, порвёт, на осколки разобьёт, в пыль превратит и по ветру пустит.       Тэхён бежит, перед собой пятна движущиеся видит, скользит по ним взглядом и спотыкается, не совладав со скользкой дорогой, всё ближе и ближе землю видит перед собой, заляпанную грязью дорог и пылью от выхлопных труб. Первый удар на себя принимают колени и он только сейчас чувствует боль другую, что прошибает его кипятком, а потом и адреналин за дело берётся, полностью блокируя болевой порог чувствительности и уже не обращает внимание, как руки его скользят по снегу холодному, а ему кажется, что в кипящую воду их сунул. Снежная каша в рукава набивается, манжеты тяжелеют вмиг, размокая пряжу, напитывая её образующей влагой.       И только сейчас перед Чонгуком разворачивается весь ужас задуманного им. В жар бросает от представившейся картины и он, развернувшись, спешит за своей машиной, что припаркована сразу за углом, под навесом.       Как чумно́й, от страха за жизнь его, врывается в салон и с одного поворота ключа заводит белый Мерседес, тут же выворачивая руль на сто восемьдесят, игнорируя визг двигателя, набирающего обороты. Автомобиль, как назло, медленно набирает силу и Чонгук, переключив скорость на коробке, сразу включает четвёртую и до упора утопает педалью газа в пол. Машина срывается с места ястребом, летит, как фурия, скользит передним приводом, пока задние колёса берут всю мощь агрегата на себя. С рёвом проносится через ворота, подрезая карету скорой помощи, которая медленно въезжала в ворота и водитель, ударив по тормозам, замирает на месте, ругая лихого гонщика, матеря последними словами.       Чонгук уже успел влится в поток и гонит, в голове мысли спутались в клубок, сформулировать не получается, даже усилия приложив, а кровь в жилах уже бурлит потоком, поднимая давление в голове и адреналиновые жéлезы с катушек давно слетели от страха, пока рука на клаксоне дрожит, как ненормальная и жмёт её каждую секунду, требуя уступить дорогу.       А в животе будто жуки-скоробеи пожирают его заживо и избавиться от них не получается, страх с болью смешивается в ядовитую жидкость, ядом своим его отравляя. И чувствует впервые что-то новое. Сам себя пугается, когда по лицу влагу чувствует и не от боли совсем, не от страха за отца, а что-то совсем другое. От этого чувства и хорошо и плохо. И радостно и выть волком хочется. От того, что раскаяние своего заблуждения маячит перед ним, словно очищение его грехов и в запутавшимся клубке собственных обид видит выход.       Мальчишка маленький, который своим робким сердечком растопил лёд души Чонгука, медленно и верно раскрывал его другую сторону, ту натуру, что долгими годами блокировались бесконечными нотациями деда и полным игнором красавицы матери.       И хочется от этого кричать, хочется открыть себя нового, но что-то застряёт на самом выдохе и он боится произнести самое то слово, что так и вертится на кончике языка.       И вот сейчас, сам художник его нового образа, тонет в своей боли и только макушка где-то маячит в толпе, толкаясь локтями, проталкиваясь в самый хаос.       Чонгук замечает, что дорога сворачивает в сторону и у него совсем не получается перестроиться, чтобы быть ближе к нему, у самой обочины тормозит, вываливается из машины, игнорируя недовольные сигналы. Недалеко слышит стук металла об металл и визг тормозов, потом ещё удар и снова визг. Перебегает дорогу, чтобы успеть выскочить ему навстречу, пока Тэхён пробирается через плотную толпу людей, спешащих по своим делам.       — Тэхён! — горло от холода сводит, когда он кричит его имя и вся толпа реагирует, как в каком-то фильме экшна, все глупо тормозят, останавливаются, глазеют по сторонам, головами вертят и только не хватает сумашедшего убийцы, чтобы выстрелом заставить всех лечь и виновника погони выявить и заставить руки поднять над головой.       — Тэхён... — на самом выдохе зовёт его, шаг за шагом приближаясь, а люди, как любопытные зрители, всё глазеют, не могут двинуться с места, боясь пропустить что-то интересное,  — Куда ты собрался, Тэхён? — снова акцентирует его внимание на его имени, стараясь отрезвить его от сумашедших помыслов,  — Иди ко мне, Тэхён, пожалуйста... — и руку ему протягивает, дышит тяжело и не от бега вовсе, от переживаний, от переизбытка эмоций.       Блондин стоит, как зомби, глазами слепыми смотрит и снова голову поворачивает туда, где могут решиться все его проблемы.       — Я не знаю, что ты задумал, но не делай этого, — головой машет в стороны, свои слова подкрепляя действиями и делает к нему ещё два шага.       А люди...       Они продолжают глазеть, замерев на месте, словно где-то неподалёку опытный оператор снимает какой-то триллер, чувствуют себя частью этого происшествия, которое непременно будет передаваться из уст в уста. И даже восхищаются главными героями, их актёрской игрой и профессионализмом. Переглядываются между собой, цыкают неслышно, гримасы корчат в воодушевлении и всё ждут, когда откуда-то из воздуха прокричит голос в громкоговоритель:        — Снято!       И все наконец-то расслабятся и появится, как из ниоткуда, камера на огромной телескопической руке и актёры улыбнутся, к ним сразу подбегут вездесущие гримёры и стафф с огромным множеством реквизита, стульями, тёплыми пледами, как это обычно бывает.       И раздастся гром аплодисментов, ведь все поверили, правда? Ну поверили же!!!       И будут хлопать им громко, пока гримёры будут наносить новый грим на них и кто-то другой чай будет наливать в яркие стаканчики. И пропадёт та магия, чего-то вечного, что называется «Кино» и каждый участник будет чувствовать себя звездой, ведь он был в массовке в каком-то экшене, с такими красивыми актёрами — жгучим брюнетом, одетым, как с модного журнала и блондином, с заплаканными глазами и удивительно красивым лицом.       — Оставь меня, Чон! — вопреки их ожиданиям магия не свершается, никто не появляется, массовка оказывается просто жизнью.       Чьей-то болью и страхом. У блондина руки трясутся и жилы на шее акцентируются, когда он кричит не своим голосом, совсем не подстать ангельской внешности.       — Уходи! Уходи, Чонгук! — на хрипы срывается голос, дрожит в самом конце, слёзы сквозят в каждом его слове, мокрым манжетом слёзы стирает, делая ещё хуже, — Не подходи ко мне, не подходи!!! — кричит,почти рычит и скалится, как перепуганный зверёк, когда Чонгук снова начал подходить к нему, — Им нужно сердце! — и так больно стучит себя в грудь, пальцем показывает туда, откуда сбежал сломя голову,  — Они его получат! — выдаёт свой страшный вердикт, рыдая вголос выбивая дух не только из Чона, но и из толпы, по которой прошёл шум и возгласы.       — Нет!! — головой машет, руки к нему тянет и снова шаг делает, пока Тэхён отступает на шаг ближе к дороге, и лишь на мгновение посмотрев туда, теряется в ситуации, когда Чонгук бросается к нему, хватая за руку, но прыткий и обезумевший от горя парень толкает его, сам от себя не ожидая такой силы.       Чонгук, не представляя такой реакции, падает на спину, забыв сгруппироваться и только секунда проходит, как Тэхён срывается с места и выскакивает на дорогу на красный свет и лавирует среди машин, останавливаясь посреди дороги, готовясь к неизбежному.        — Не-ет!!! — кричит Чонгук, взрывая воздух своим голосом и вскакивает на ноги, подбегает к самой автостраде, хватает воздух открытым ртом, и ловит взглядом нескончаемый поток машин-убийц.       Паника охватывает его, он озирается по сторонам, зачем и самому не ясно, но видит в глазах людей страх и жуткий интерес к дальнейшему развороту событий.       Глупость и отчаяние из-за содеянного Тэхёном рвёт Чона на части и он изо всех сил хватает себя за голову и кричит. В следующее мгновение он сам бросается в самый ужас и только руками пытается оградить себя от беды — автомобили визжат тормозами, кричат и люди со всех сторон, наблюдая за жуткой картиной, по сути наблюдая суицид. Встречные машины несутся на полной скорости, тормозя только в нескольких метрах от сумашедшего самоубийцы, который так и стоит посреди дороги с закрытыми глазами, руки в стороны расставив. Отовсюду слышно бесконечные сигналы машин и непрекращающиеся бранные ругательства водителей.       И словно мало им представлений, Тэхён поворачивает голову, долгим и ненормально спокойным взглядом смотрит на Чонгука, который пытается добраться до него. Как через минное поле. Словно к раненому товарищу добраться хочет, спасти его, попавшего во вражескую засаду.       И Чонгук ловит его взглядом. По его лицу глазами плывёт, запомнить стараясь всё, до последней родинки. И вся нежность сквозит в карамельном взгляде и любовь читается.       Пока мир затихает в их лицах, немеет всё вокруг, затормаживая движения до максимума. Словно ползут мимо них машины, меняются лица свидетелей страшного происшествия, медленно и даже как-то комично разрывая свои лица в беззвучных криках. Люди на двух сторонах от автострады лица руками закрывают, в заторможенных жестах руки поднимая и что-то кричат, кричат, да только ничего и не слышно.       А на лице его улыбка цветёт…       Яркая, словно он перед каким-то праздником готовится, в глазах лишь печаль разрастается снежным комом, ясные очи солью наполняются и тяжесть не выдерживают озёра его, через камыши-ресницы солёная вода переливается и на белоснежную улыбку скатывается. И именно сейчас смотрит на него так, как ему всегда хотелось — долго и неотрывно. И сказать бы ему сейчас…       Господи…       Какой же он…       Красивый...       Желанный...       И он только на него сейчас смотрит, глазами беспокойными, он ведь всегда хотел, чтобы Чонгук так на него смотрел, как в последний раз.       Да только видит, как Чонгук куда-то рукой показывает, что-то глухо кричит ему, при каждом повороте его волосы взрываются чёрным каскадом и также падают на его красивое лицо, глаза антрацитовые пряча.       И губы могут прочитать, как медленно, буква за буквой, он имя его проговаривает и лишь изредка прячется за очередной машиной, что также медленно проезжает возле него, скрывая наполовину из виду.       И сейчас пробиваются какие-то странные голоса и звуки, словно кто-то пластинку придерживает, кто-то на моно переставил звук и он тянется, и он бы даже смог его на бумагу перенести — такой почти прозрачный след, словно кто-то мокрыми кисточками на рисунке круги развёл, повторяя непрерывную спираль.       — Господи-и, не-е-ет!!! Тэхён!!! — доносится до него яснее голос Чонгука и сейчас он голову поворачивает, перед собой в десятке метрах замечая большой рейсовый автобус, что на полном ходу несётся и кажется, что вовсе не замечает преграды и лишь метрах в пяти начинает дико тормозить, безуспешно пытаясь остановить огромную железную махину, предотвращая страшную аварию.       Да только страха в глазах так и нет...       Только какое-то сумашедшее, предстоящее облегчение. Совсем скоро... Ещё немного...       Мама ведь не будет ругать его, правда? Какое-то время пройдёт и она забудет, она будет счастлива с учителем, они будут счастливы... А Тэхён... Он будет оттуда за ними наблюдать и радоваться за них. Они забудут, они не будут ругаться. И ему не страшно. Больше нет...       А в книжках всё врут, ведь правда? Они говорят, что умирать это страшно, но совсем нет. Только в ушах почему-то свистит и хочется плакать. И улыбаться. Но не страшно. В ногах слабость появляется, такая, приятная, когда ты вот-вот и заснёшь крепко-крепко...       И ему легко, ведь даже крёстный сказал, что умирать это быстрее, чем засыпать.*** Вот и он тоже просто уснёт. Тихо и безболезненно, просто уснёт...       Резкое движение выводит его из состояния дремоты, боль окутывает его тело, огнём прожигает, все органы в одну тугую спираль сворачиваются, когда он падает на землю, в чьих-то сильных руках утопая, как в коконе.       — Дурак!!! Дурак!!! Дурак!!! — на ухо крик раздаётся, врывается бомбой разорвавшейся, боль в барабанных перепонках иглами колет, шум в ушах звоном проходит и в мозгу там же волнами расходится, как цунами, — О чём ты только думал??? — крик стоит в ушах, новые звуки как по мановению волшебной палочки возвращаются на свои места, наполняя голову новой болью, яркой и безжалостной, — Ты с ума сошёл??? — всё кричит и кричит на него, а в нос врывается знакомый парфюм и запах сигарет.       И мышцы теряют тонус, ноги ватные становятся, будто кто-то кости из них вытащил.       — Им нужно сердце...— бормочет в чужую шею и чувствует руки вокруг себя, как поднимают его чувствует, как прижимают к себе, — Ей нужно моё сердце… — уже шепчет куда-то и губы прижимает к прохладной коже, глаза прикрывает и зачем-то улыбается.       — Мне оставь его...— ответом ему звучит куда-то в ухо, рука чужая в его волосы врывается, ласкает так нежно и ласково, к себе всё сильнее прижимает, чужие губы на своём лице ощущает и совсем ненамного отодвигается, в пропасть смотрит, маленьким мотыльком в неё падает, — Оставь для меня своё сердце, пожалуйста... для меня оставь, — а мотылёк и крылышки обжёг наверное, и пусть...       Ему ведь совсем не больно...       И темнота такая нежная и тёплая. Обволакивает его, словно руки мамины, как в детстве. В последний раз слышит, как имя его с чужих уст слетает, и лёгкие касания, как крылья бабочки, по нём губы скользят, в нежности утопая его и погружается в небытие, как в такое нужное спасение.                   ....... Каких-то два метра отделяли его от страшного конца. Когда Чонгук только успел, и сам не знает. Только успел услышать крики людей, когда в последний момент схватил Тэхёна и кубарем покатились в сторону, лишь в полуметре провожая взглядом огромные колёса. Как обнимал его, как кричал, как представить боялся, что мог бы потерять его, стоя рядом с ним — он подумает об этом наверное потом, если вспомнит, конечно...       Чонгук поднимался вместе с ним, ни на миг не отпуская лёгкое тело. И не видел, как на них смотрели люди, вовлечённые не по своей воле в самый, что ни на есть, крутой сюжет. Не понял совсем, когда тело в его руках слабеть начало. Только и шептал ему что-то без конца, сейчас и не вспомнит, страхом сознание сковало, так и стояли с ним на свободной от машин полосе, с ужасом наблюдая, как тает взгляд напротив и в последний момент на руки поднимает лёгкое тело и к себе прижимает, пока светлые волосы развиваются в потоках проезжающих мимо машин.       Медленно он шёл к светофору, всего лишь с десяток метров и глаз не сводил с удивительно красивого лица, такое спокойное и безмятежное, чем-то довольное и расслабленное. И налюбоваться не мог. И так и шёл посреди любопытного люда, как Аид со своей прекрасной Персефоной на руках, унося её в своё царство теней.       Дорогу перешёл гордо, к машине своей подошёл, так и стоявшей там, аккуратно бесчувственного мальчика уложил на переднее сиденье, крепко ремнём безопасности закрепляя.       — Что ж ты делаешь со мной, малявка, — в самые губы тихо прошептал и закрыл дверь с его стороны.       Гордо обошёл машину и, сев за руль, слишком спокойно влился в поток машин, провожаемый взглядами очумелых зрителей.                   На миг мальчишка лишь очнулся, когда голова мягкой подушки коснулась. Когда тёплое одеяло окутало его своей заботой и запах ополаскивателя, как дома, с ландышами, окутал его мозг.       — Тебе нужно поспать, оленёнок, — как сквозь стену он слышал тихий и ласковый голос, как шёпотом гулял где-то в сознании, убаюкивая, — С мамой, всё будет хорошо, малявка, — как колыбельную напевал голос приятный и тонул Тэхён, расслабляясь и ощущая, как рядом тяжелеет постель, и словно маленькая гусеница, в кокон тёплый укутаная, подвинулся ближе, и совсем не испугался, когда чья-то рука нежно обняла, разворачивая его немного боком.       На что-то мягкое голову положил и уже не почувствовал, как спустя несколько долгих минут, когда его в сон крепкий окунуло, губы чьи-то его целовали, по щекам бабочкой порхая, боясь разбудить ненароком.       Когда свет погас, уже не скажет, только прижимался Тэхён крепко к сильному телу, руку на грудь закинув, ногу задрав на мощное бедро, совсем не думая, что бессонную ночь пообещал спасителю своему… А Чонгук в потолок смотрит, двинуться боится, сон хрупкий нарушить не смеет... Жаром по телу ходят его касания, когда тонкая кисть дёргается во сне и коленка гладкая совсем случайно елозит вверх-вниз... Дыхание своё в узел наматывает, как и сумашедшее желание, что ещё немного и полностью заблокирует сознание. Голова вбок поворачивается и с такого близкого расстояния дух выбивает... Ресницы дрожат, откидывая лёгкие тени от ночника, что лишь едва освещает его лицо. Губы в форме сердца раскрываются, оголяя белоснежные зубы, призывая снова вкусить, почувствовать... Дрожат время от времени, мило плямкая и выдавая смешные звуки. А внизу уже слишком опасно... Поток крови уже умчался куда-то вниз, наливая пористое тело, в тиски зажимая всё его естество и рот в экстазе открывается сам, кубики пресса спазмом охватывает, дугой его сворачивает, постыдно корчась под одеялом, окутанный собственным афродизьяком, что размеренно дышит и не подозревает вовсе, что в этот самый момент изливается густо, пряным запахом своим душит, дыхание напрочь сбивая... Лишь пальцами касается своей пульсирующей плоти и с ума сходит, пока сперма тугими толчками выбрасывается, в ткань трусов сразу впитываясь... Рот зажимает, когда хочет спокойно выдохнуть и не с первого раза, но получается, с опаской в сторону смотрит на спокойное лицо, что тихонько сопит себе под нос...