Оставь для меня своё сердце

                         Предпоследний окурок выпал из полной пепельницы, рассыпая ореолом серый пепел, почти не насося никакого урона грязному подоконнику.       Ещё одна горькая затяжка и губы уже нестерпимо пекут от жара фильтра, но жадность вынуждена терпеть боль ради удовольствия. Горечь уже въелась слишком глубоко в его рот и вытравить оттуда вряд ли уже удастся. Хотя он даже и не пытается этого сделать.       Пальцы утопали в серых сугробах, туша́ окурок, и Тэён ещё долго рассматривал свои пожелтевшие, от табака, ногти и слои грязи под ними.       За окном уже давно стемнело, и он в упор продолжал смотреть на своё отражение, радуясь, что не так чётко видны его глаза. То-ли к самому себе охладел, то-ли не любил себя никогда — вопрос ребром стал в его сознании, а потом и поперёк горла.       Глаза прыгали с одной яркой точки на другую, пытались для чего-то сосчитать самые яркие огни города, только бы не смотреть в свою глубину, видеть себя ему сейчас откровенно тошно.       Ещё раз взглядом мазнув по своему лику, он сразу отворачивается к комнате, где одинокая лампочка светит как-то печально и по-необычному тускло. Точно также как и в его душе.       Мужчина окидывает взглядом свои хоромы, хотя сказано это пафосно, как впрочем, и всегда. Собственная правда больно режет по сердцу, но ему теперь наверное так надо.       Куча вещей сброшена в углу комнаты и для общей картины только не хватает жидкости для розжига.       В мыслях всплывает картина, когда он также палил их совместно прожитые годы, в огромном баке, где-то на пустыре. Альбомы, старые фото, которые бы в самый раз разместить в новые рамки и развесить в комнате случайным коллажем. Вещи, оставленные ею, когда они спешно покидали их совместную обитель. Ему не было даже жаль, когда горел ярким пламенем огонь, слизывая воспоминания жёлтыми языками, навсегда погружая их под слоем пепла. Одежда, непрочитанные журналы мод, пахнущие типографской краской, какие-то носочки, так и не нашедшие свою пару. Обидно было, когда он нашёл записку, быстро и небрежно написанную её рукой.

«Всё, что найдёшь — сожги»

      И всё.       И больше ни слова, ни точки, ни запятой. Словно в лицо ему бросила свои последние слова, без возможности ответить, как можно больнее. Так просто и без сожаления. Почерк корявый, скорый, даже не старалась выводить каждую букву. И за чем он должен жалеть? За тем, что с ним так жестоко поступили? В самый такой момент, когда он нуждался в защите! Он ведь нуждался? А кто скажет слово против? Он ведь тогда был жертва! Он был оставлен, как ненужный элемент!       Злость и ярость его раздирала, когда он, без сожаления, бросал в огонь детские трусики с розовыми сердечками. А бутылка недорого виски таяла в руках, как вода сквозь пальцы. В глазах рябило и двоилось, сумка с жизненным хламом пустела, огонь ярче разгорался и он сам распалялся изнутри.       Тэён что-то кричал в покрывало цвета индиго над головой и звёзды немо смотрели в ответ. А дрожь по телу не проходила. Вуалировать получалось всё хуже и он, кричал, кричал, потом одичало смеялся, теряя фокус перед собой. Падал на колени, сгребал в руки землю, рычал, материл, проклинал. Проклинал весь род людской, а больше женский.       Да, жестокие, все они жестокие. Он же в зеркало смотрел, видел себя. Он ведь Бог, спустившийся на землю, Аполлон. А они? А что они? Одинаковые все, как под копирку. Носики тонкие, губы пухлые, груди твёрдые и дорожка между ними слишком широка́.       А внутри пусто.       Там ничего нет.       Желание менять их, как перчатки сносило наповал и внутреннюю боль топил остатками со дна бутылки.             Замёрзшими руками он трогает едва тёплые батареи и глаз не сводит с пятен на голом матрасе. С трудом отрывается от подоконника и открывает шкаф, пытаясь найти простыню. Поиски заканчиваются провалом и он глазами копается в куче у окна, и закрывает шкаф. Не глядя покидает комнату и через несколько метров оказывается в кухне, сразу замирая на пороге.       Несколько чёрных мешков с сортированным мусором горкой лежат в углу и Тэён снова вздыхает и отрывает новый.       Как жаль, что нельзя вот также взять и очистить самого́ человека от всякого ненужного мусора — вывернул бы себя наизнанку, очистил бы и сгрёб ненужное, бросил бы в измельчитель, навсегда прощаясь с собой негативным и дело с концом. Но руки своё дело делают, пока в мыслях свои выкрутасы.       Из холодильника вытаскивает всё без разбора, по некоторым пачкам быстро пробегает глазами, щурится невольно, всматривается, и бросает коробку туда же, собирая пустые банки и засохшую тарелку с пропавшей едой.       Старается не прислушиваться к завыванию пустого желудка и вспоминает, сколько денег на его карте и в кошельке. Недавние подработки не принесли особого дохода, но хоть какие-то гроши есть и на пару пачек рамёна ему хватит.       И снова он окунается в воспоминания и удивляется, что не чувствует сожаления, как прежде. И путь немалый пройден и может быть не зря, но всё, что видит перед собой — это мешки с мусором, пустой холодильник и такой-же желудок.       И только в мыслях нелепая походка пингвинёнка в большой шапке и тупая боль снова кольнула, когда он его падение вспомнил. Смешной... Голос низкий и ещё не созревший, не переломаный, на повторе крутил, как пластинку и не понимал, как по лицу сухому что-то катилось. Зачем-то представил его здесь и снова кольнуло. Так и до приступа недалеко, чёрт возьми...       Стареешь да?       В голове вопрос сам назрел нарывом и больнее стало от себя. А если бы... Если бы так каждое утро, чайник на плите и блинчики с тающим маслом? Выдержал бы? Не знает... Он и правда не знает, или не помнит, а от этого больнее.       Руки что-то делают, тряпкой кухонной стол вытирают, мышечная память наверное помнит. А потом он долго её мнёт под струёй, вода на все стороны плющет, ледяная. Пальцы немеют от холода, по кистям вода стекает, а он так и смотрит и не видит почти. И застилает глаза что-то непривычное. Замораживает его изнутри, а может он наоборот – оттаивает? Ведь так тоже бывает.       Перед тем, как оттаять, иней с тела сходит, колючки заледеневшие опадают, являя мёрзлую гладкость, а потом и стекает капля за каплей, и лёд, что копился десятилетиями, трещит по швам, тает, и времени для этого потребуется, ох как, немало.       Боль внутри уже родною стала, сросся с нею, сажей и копотью покрылся давно и огромный пробел вместо жизни остался. А потом Тэён долго мнёт тряпку, в тугой узел комкает, злостью на самого себя наливается и в самый угол бросает её и хватается онемевшими, от холода, руками, за ободок мойки и сползает вниз, и спазмом его тело сворачивает. Сначала дрожь в животе, как от лихорадки, а потом...       Потом накрыло...       Рот порвался на осколки, горло обручем стянуло, воздуха в лёгких не осталось совсем, и не в состоянии набрать его, а тело уже внутренним огнём занялось.        И горит, и лижет, и печёт.       И в грудине скребёт по-настоящему, по-больному, куски мяса вырывая наружу, ошметками разбрасывая вокруг. Воет волком брошеным, оставленный и изгнанный.       В душе гадко и мерзко, муторно, как на кладбише забытом, или того хуже, в заброшенном пансионате, где травою поросло по самый пояс. И так и сидит он в этой пустоте, бурьяном поросшей, и приголубить его некому.       Головой прижимается к холодной дверце мойки, жмурится, что есть силы, до мушек в глазах, до тёмных кругов. Да и остудить бы пыл горячий, голову свою буйную. И слёзы прятать не от кого, он и не прячет, уже не плачет, а просто рычит от боли. И хочет заглянуть в себя, чего раньше никогда не делал, а искать там и нечего — сама пустота, вечная мерзлота и одиночество волчье. И засасывает его эта пучина, да только не хочет он этого больше, хватит, ему бы на свет, ему бы на себя посмотреть, на что способен.       А способен ли?       Способен ли с чистой совестью людям в глаза смотреть? А в голове словно бегущая строка из слайд-шоу его жизни. И этот бесконечный лабиринт, в котором он окончательно запутался. Бегает туда-сюда, как мышка подопытная, лапками взобраться хочет, да стены слишком высоки и гладки, по ним не подняться, не перепрыгнуть. Вот так и мечется, а над ним, словно наблюдатели, смотрят — сможет ли, выберется ли? Или так и загнётся в этом своём лабиринте, в который-то и попал себе благодаря, за сыром бесплатным погнавшись.       И натыкался бесконечно на один и тот же камень, что стоит на перепутье трёх дорог и гласили ему надписи эти исконные о благáх людских, и часто ухмылялся он, считал это забавой детской и глупой, обходил стороной, смеялся, да время пришло выбирать.       Только не просто он дался ему, выбор его. В полной темени к нему ответ пришёл, когда на свет уже надежды не было. И он выбирает, только свою собственную, четвёртую дорогу. Там не дано её, на камне не высечено и понять не всем можно, но он твёрд, как никогда, в решении своём. И новое рождение своё в этом видит, новую жизнь и последний шанс перед своей совестью предстать чистым, будто снова зановорождённым.       И чувствует облегчение.       Мысли здравые в голову стучатся, дверь открыть пытаются, он их сквозь себя пропускает все, что удержать не мог когда-то.       Говорят, что он уже дед...       Это когда маленький рождается? Человек маленький такой, что за волосы таскал бы деда, да слюни на его носу оставлял бы. А он всё сидит и волком бы на Луну завыть, может легче стало бы... И несправедливость вокруг него рассыпается крошкой мраморной, ведь сам жизнь свою строил-городил, вот и получил ответочку, примите-распишитесь.       От собственного эга не мог расстаться годами, так и шёл с ним по жизни, знаменем потрёпанным перед собой махая.       А как хотелось ему!       Хотелось, чтобы видели в нём успешного человека, а он только черновики писал, думал, что успеет в чистовики накидать контрольные работы, да вот скоро и звонок — не успевает.       Фраза глупая наверное, в голове маячит.       Относись к людям так, чтобы…       Или они видят нас такими, какими мы сами этого хотим.        А каким он хотел?        Вечным юнцом?        И кисти рук перед его глазами с огромными нитями вен и кожей сухой видит, обветренной, или может быть просто старой? А он другого себя и не знает. То-ли корить себя то-ли хвалить, что жизнь прожил, как за углом посрал…       А любил его кто-то?       Словно ребус перед собой видит, решить не может, сколько бы не думал, не вспоминал. Всё как-то вскользь него проходило, быстро перегорало, как спичка тухла на ветру.       А она...       И она...       Они наверное любили. Обе. Страшный день тот помнит, когда мороженое обронила девочка глупая, с огромными, как у оленёнка, глазами. Милая и робкая, как роса утренняя, тающая под солнцем жарким, ночами с неё только жар её срывал, топил в себе, подминал, разрывал её под собой, а она просила ещё. Нежностью возвращала, губами грела и руку его на свой животик крохотный ложила. А он как огня касался его, всё привыкал, боялся, слушал. А девочка лампочкой стоватной улыбалась.        Пока мороженое не обронила...       Вот тогда-то себе и подписал приговор. Смелости не хватило в глаза ей глянуть, ей-богу. А своим-то и подавно.       Долго стыд заглушал, теперь только понимает, что гордостью прикрывался, как щитом. А сейчас?       Когда узнал на регистратуре, в больнице, что с ней, так и не смог на неё посмотреть. Страх мешком цемента залёг на дно его живота, тянул вниз, стягивая все внутренности в тугие узлы. И к горлу ком подкатывал с чем-то горьким и противным. Сглатывать его долго пытался, держал в себе до последнего, а только холодного воздуха глотнул, так и выпотрошил свой желудок полупустой и долго ещё отхаркивался горечью, стоя шаткими ногами за дальним углом здания.        Бежал оттуда потом, как крыса с корабля, на ноги промокшие не обращая внимания, в свою коморку возвращаясь. А когда запер за собой двери, дышал долго, хрипел и кашлял, словно черти гнались за ним, или же собственные страхи. Вот тогда-то и возненавидел себя. Ненавидел и плевался в отражение грязного зеркала в ванной, пока его снова не вывернуло пустым желудком, полным только желудочного сока горького, как и вся его жизнь. А больше и не было ничего внутри.       Долго ещё пытался отнекиваться и искал для себя дребезжащую правду, пока не треснула она, пеплом на его голые ноги осыпаясь. Да. Очень красочно.       Такими грязными приёмами судьба-злодейка с ним ещё не играла, столько несправедливости он не мог сразу принять на себя и долго ещё стоял так одном месте, пялясь уже не на себя, а куда-то дальше. Свои правила жизнь ему диктовала, а он всё упирался, прятался от её колючего взгляда и вновь обжигался о него же, стоило ему только глаза поднять. И первобытный страх ему был проводником тогда, шумно и часто воздух удушливый глотал, матерился про себя да и о себе, чувствуя, как перед глазами темнеет.       А ведь он и не представлял Джису, как своей спутницей жизни, совсем нет! Ему нравилась эта девочка. Такая невинная и несмышлёная, ранимая и ласковая. Девственно чистая и непорочная. Помнит он, как девственность её воровал жадными губами и телом, помнит, как руками она грудь маленькую прятала, бусинки сосков боялась ему показать, а он, как ненормальный, трясся над ней, вылизывал её и трогал, в нетронутое горячее тело пальцы пропускал, как в только что испечёный пирог их окунал и млел от её жара и узости.       А девочка и знать не знала, что это такое, быть со взрослым мужчиной, опытным и таким уже искушённым и так боялась не угодить ему, а он и не думал о ней, лишь себя удовлетворяя.       И спустя несколько месяцев их бесшабашности начал ей плести чушь всякую, как любит её, а она, глупенькая, верила и ждала и глаза в плечо ему прятала, когда боялась сказать о новости, поразившей, её накануне. Он с ужасом тогда новость эту воспринял, не знал, что делать с ней, всё думал, что приснилось ему, но только видел, как она вся цветёт, как роза майская. И всё думал что само разрешится, что это просто, как заноза пройдёт, само рассосётся как-то, ну, а вдруг?       И когда первые толчки их плода почувствовал, вот тогда он испугался не на шутку, не знал, что и делать, под крылышко к жене побежал, прятался там долго, всё звонков боялся, потому и телефон отключал, за юбку прятался, в надежде, что его оправдают, в случае чего.       И всё давал себе время на принятие хоть какого-то решения, да ничего в голову и не лезло, всё до той встречи роковой, после которой и решилось всё.       Решилось бы, да не в его пользу. Кто сказал ей, кто видел его с другой — искать уже смысла не было, да и не стал он и сам оправдываться, принял как есть, обвинял конечно же. Куда ж без этого...       Женщинам ведь не дано понять, что мужчины по своей природе полигамны, им нужно много самочек, чтобы для разнообразия, не приедалось, не скучалось, но его видать не поняли и не надо! Это не он потерял, это они! Конечно! А разве может быть по-другому? ***       На плите черти в кастрюле свои ритуалы исполняли, пока пена из-под крышки лезла, как страшный дементор в длинном капюшоне. Полз по горячим стенкам своей тюрьмы, разрисованной бабочками и лютиками на голубом фоне, и страшными когтями оставлял вздутые следы по кастрюле. Крышка гремела тихонько, выпуская пары, следом за беглецом, а вытяжка гудела над плитой, пока батарея с киндер-игрушками яро следила за порядком.       Самое начало недели. Или конец предыдущей. Кому как больше нравится. Есть чему-то начало и конец. Стóит только перевернуть страницу, или закрыть такую любимую книгу, которую знаешь наизусть, от корки до корки прочитанную.       Бережно кладёшь её на полку, по корочке пальцем ведёшь, и в который раз оставляешь своё резюме, наскоро составленное и удивляешься прежним мыслям. Свои же слова помнишь, но уже не так рьяно их проговариваешь в мыслях, порой не соглашаясь с самой собой.       И что самое непонятное — ты больше не ждёшь чего-то, в мыслях не рисуешь какие-то образы или картинки, сопровождавшиеся какими-то действиями, а ты просто живёшь. Да! Ты живёшь!       И ты больше не хочешь за чем-то или кем-то бежать, тебе сейчас хорошо! Здесь и сейчас!       И ты смотришь на потёртую временем обложку, обещаешь к ней вернуться, но сама же сомневаешься в своих словах. Ведь ты не хочешь больше плакать или бередить какие-то мечты, которые там возможно и останутся.       И хочется дышать. Просто дышать, как до этого не получалось. Полной грудью, и смеяться приступами, пока из глаз не потечёт, или трусики случайно не намокнут.       Часто на себя в зеркало смотришь и совсем не ругаешь, что опять голову не помыла, а тебе и всё равно, завтра или потом, когда колом станет. Ну да-да, ноешь и идешь мыть. Засранкой ходить не привыкла.       Впервые ей не важно, как она со стороны выглядит, и старается поменять комфорт на красоту.       Нет-нет, Сора всё та же, она также прекрасна, также пахнет, сводя с ума любимого человека, также одевается и ведёт себя, только без того жадного восхищения, когда на неё смотрят посторонние и коллеги. Теперь она жадная к себе. К своему комфорту и удобству. Она позволяет себе вымазаться пирожным и не бежать сломя голову мыть-перемывать до блеска всю и вся, а сладко облизаться и руки вытереть о халатик, потом постирает. Ноготь сломался, тоже мне, беда! Откусила зубами, сплюнула, потом сделает новый маникюр, если будет охота.       Между шпильками и кроссовками выбирает второе, так ведь удобнее, правда? Не смотрится? Кому не смотрится? Вам? А почему вы думаете, что должно быть удобно вам, а не ей?       И посылает улыбку, что работает лучше любого арбалета! Действует наверняка и попадает в цель. И замечает колкие взгляды в свою сторону. Ну конечно...       Хорошо, когда есть человек, которого жаль. Просто жаль и это входит в привычку, его нужно пожалеть потому… потому… Да потому, что так надо! Не потому, что хочется! Хочется понять, обнять, унять боль, может быть даже как-то посочувствовать и предложить помощь. Нет… Не-а… А потому, что так надо! Ведь, как сладко знать, что кому-то хуже!       Хуже чем кому-то!       Хуже чем тебе!       Хуже чем всем!!!       И вот когда уже не требуется эта жалость, а люд привык, что есть кто-то третий, пятый, восьмой, неважно, кому надо не просто посочувствовать, а увидеть его боль, напиться ею, утолить свою жажду крови, так сказать, увидеть, что ему, ей, опять-таки неважно, плохо и ты на коне!       И в душе волна такая поднимается горделивая и дышится легко и нелады уже не кажутся такими уж и прям неладами. Ведь есть те, кому хуже! И это греет! До поры до времени!       А потом что-то происходит и жалость больше не нужна?! В ней больше не нуждаются?! Это как? И приходит ступор. И все в ступоре. И даже ступор в ступоре! И все видят успех того, кто когда-то нуждался во всеобщей жалости, в поддержке, в добром слове, пусть и ручки и потирали под столом от злорадства. Но куда делась вся боль, что сочилась из глаз того несчастного?       И мозг просто напрочь отказывается принимать этот факт, что кому-то уже не плохо и чьи-то жалости не нужны больше и весь день, с самого утра, на смарку!       А успех — это штука очень едкая.       Именно едкая, противная, колючая и колющая, как проволока за забором. Через неё не добраться до истерзанной, когда-то и кем-то, души. Она защищена теперь чем-то сильным и никто не может это разбить и придумать новые причины для жалости, и невозможно найти брешь в защите, и народ с ума сходит.       Успех не прощают.       Никогда! Никому!       Успех, как кость в горле. Успех, как булыжник в самом начале ручья, не пропускающий свои, замутненные грязью воды, сквозь чью-то жизнь.       И Сора это понимает и видит, когда входит в свой офис, в котором работает вот уже как несколько лет, слишком каких-то долгих и утомительных, кстати. Взглядом скользит по коллегам, что так и ждут от неё жалостливых эмоций, не находят, и начинают все дружно так пересматриваться между собой, мол, а что это королева-то наша уже не в печали?       И замечают в ней что-то другое, неподвластное простому взгляду. Это где-то на ментальном уровне, что не прослушать и руками не потрогать. И люд волнуется, люд ждёт, когда она снимет свою маску и оденет прежнюю, когда её хотелось всем жалеть, но этого не происходит.       От неё всё чаще можно слышать смех и колкие взгляды. Похвала от начальника, как кислота обжигает, и от неё судорогой сводит.       И именно сейчас начинает всплывать вся та подноготная, что так продуктивно пряталась в тёмных углах. Замечаются все шероховатости и неточности, конечно, даже у неё они есть. Ну надо же... Да что вы говорите?.. А вы только сейчас это заметили??? Замечается вся чернь, что лезет изо ртов завистников.       — Милая, ты поправилась... или мне кажется?.. — и жеманность так и прёт.       — Да, тебе не кажется и это мне идёт, не так ли? — следует спокойный ответ и улыбка до ушей.       И всё.       Ты в чёрном списке. У всех, между прочим. И это будет обсуждаться ещё долго и сладко, перетираться будет в кулуарах и настоящие взгляды только в спину будут, без прикрас и ненужной лести.*****             Сокджин часто присматривается к ней, замечая что-то новое, или же хорошо забытое старое. Что-то в ней поменялось, будто бы Сора перевернула страницу своей жизни, и его за собой тянет, только не в пучину, а от неё, во что-то светлое, и оттого и боязно немного. Колени дрожат порою, как в детстве перед контрольной и зубы сводит от напряжения, а интерес от этого не меньше. Что же за поворотом? А там, как обычно, радуга.       С ума сводит чем-то новым, а прижитóе и такое близкое и родное, пусть и устаревшее, оказывается на помойке, без капли сожаления. Иногда полезно выбрасывать старое, ладошки свои раскрывать и прощаться с ненужным.       Хотя нет...       Иногда бывает и по-другому. И слава богу, что это бывает крайне редко, но чёрт возьми! Как можно ей сказать и объяснить, что выброшеные в утиль вещи не забирают вновь домой. Ну только подумайте, сколько оно там пробыло, покрылось пылью и пролежало там, бог знает сколько времени?       Прям среди ночи Сора вскочила, напяливая на себя пеньюар, огромные его носки, что сама связала между прочим, и, накинув его старую куртку, она хочет умчаться и попытается отыскать выброшенную солонку, она ей видите ли нравится! Ну и пусть, что крышка треснула, она склеит её. Или найти её, или она спать не будет!!       Прям у порога Сокджин поймал её за руку, как говорится, на горячем, стоило ей включить свет в прихожей и открыть дверь. Огромными глазами на мужа смотрела, умоляла отпустить её, или с ним пойти, если он не захочет её одну пускать.       И мужчине представить страшно, как это бы это выглядело в глазах соседей, наблюдающих в окна, как сумашедшая парочка ругалась на улице – женщина плакала навзрыд, а мужчина клялся всеми Богами, что он непременно перелопатит все супермаркеты, но найдёт ей точно такую же.       А Сора кричала, что это бабушка ей подарила, деревянную солонку, и соль лучше в ней хранить с ложкой, такой маленькой, тоже деревянной!! И стояли, как два идиота, под снегопадом, пока патрульные на них глазели. А Джин пытался им объяснить, что жена по ошибке выбросила любимую солонку и теперь спать не может. Полицейские долго смотрели на странную парочку, руками зажимали рты свои, вот-вот и гляди, так и треснут от смеха, а рация всё шипела в машине. Потом они отъехали и Сокджин глаза закатывал, когда в полицейской машине тишина смехом взрывалась. Да... Он представил, как они ржали с них и даже обидно стало. А потом он повернулся, заплаканную Сору домой уводя, и заметил, как в соседних окнах шторки на место возвращаются. Соседи поди свою историю придумают и по ветру пустят. Да и пусть...       А дóма, стоило им зайти, так и жена набросилась на мужа, и прям в прихожей стаскивала с него вещи, на колени перед ним падая, а он, как тупездень стоял, за обувницу держался, пока Сора внизу бесновалась, пожирая его, другого слова и придумать не мог. И взял её прям там, натягивал на свой большой и толстый член и смотрел, как её ягодицы дрожат от сумашедшей скорости его фрикций. Кончали вместе, рычали и хрипели. И не знал совсем Джин, то-ли радоваться, что она такая, то-ли бояться её...       Но всё чаще ловил себя, что засыпает за кафедрой, пока кто-то стишок на пятёрку читал, а ему, как колыбельную поют, да ещё бы и за ушком почухивали. Просыпался от своего храпа, хрюкал смешно и оглядывал ребят осоловевшими глазами, под их незлобные хихиканья, и украдкой вытирал слюну, что успела стечь на журнал, огромным пятном.             Кожаная сумочка на краю стола стояла, а в прихожей сапожки на размер меньше. Пальто с мехом на воротнике и брошь на клапане кармана. Аристократия на лицо.        — Сора стала какой-то другой, ты не находишь? — спрашивает тёща зятя, попивая чай, незаметно для всех разбавленный с виски, так же вкуснее, правда?       — Ну... Да вообще-то, я заметил...       Мямлит невнятно Сокджин, как пацан, а сам косится на жену, пока она доставала из духовки воздушные рогалики с кунжутом и сахаром и, сразу забирает один из них, перекидывает их рук в руки, дует на него смешно и откусывает пахучее тесто, закатывая глазки в удовольствии.       — Она стала настоящей, — говорит чуть-ли не шёпотом и влюблёнными глазами смотрит на свою супругу.       В последнее время он часто замечает, как она занимается каким-то обычными делами и внезапно начинает плакать, что-то вспоминая, пока его сердце от страха ухает куда-то вниз.       Он спешит, осматривает её, не находит повреждений и в глаза смотрит, красивое лицо в своих ладонях обнимая, и душа его млеет от страха, когда её ресницы мокнут от слёз и всё ждёт от неё ответа, а потом...       Потом она бормочет что-то несвязно, шмыгает носиком, плачет, а он ничего понять не может, не может связать её бормотание в полную картину и даже смысл понять не может. А Сора вся трясётся, как девочка куксится, и с трудом объясняет, что они наконец-то вместе, спустя несколько лет, а она ведь так переживала...       Они?       Кто они?       Господи, ему кто-нибудь объяснит, о чём она сейчас ему говорит?       Сокджин в голове лихорадочно пытается вспомнить их друзей, у которых возможно были проблемы, сам капитулирует перед такими мыслями и медленно умирает в ожидании. А Сора всё также дрожит, рукой по глазам проводит, слёзы смахивает и улыбается, чем полностью убивает здравый смысл своего мужа.       И только потом, немного успокоившись, объясняет ему, такому глупому недотёпе, что досмотрела дораму и сердечко не выдержало таких переживаний. А сейчас она просто снова вспомнила, расчувствовалась, и, как следствие, расплакалась.       А у Джина ноги с руками в лихорадку играют и ещё с десяток волосков приобретают светлый оттенок.        — Вкусно, милая? — спрашивает мать, и, задравши брови, почти до половины лба, таращится на дочь, которая, поедает уже второй рогалик, абсолютно плюя на фигуру.       — Мг...— в восхищении Сора кивает головой, светится новогодней звездой, облизывает пальцы и предлагает матери отведать тоже, кивая на свежую выпечку.       — Ах нет, милая, что ты... Я же на диете, детка, кушай ты, моя девочка, а я лучше чайку́ попью, — снисходительно улыбается и поправляет идеальную причёску, волосок к волоску и краем глаза смотрит на зятя, который пожирает её дочь глазами, совсем не стесняясь её присутствия.       А Джин и правда глаз не может отвести.       Вся такая растрёпанная, в его, а точнее уже в своих вязаных носочках, в ночнушке до середины бедра и в домашнем халатике, и совсем не в том, в его любимом, а в каком-то допотопном, и где только нашла его? Наверное опять на помойке? Ну, это шутка, Боже мой.       Просто как-то перебирала старые вещи и удивилась милой вещице и почему не носила его? Хм... Какой хорошенький! Долго вертела попкой, кружилась, глядя, как оборка по низу порхает! Так наверное все девочки делают, да? И совсем не важно, сколько девочкам лет!       Губы в сладком испачканы и настырная волосинка к ним прилипла. Хвостик на голове сполз в сторону, мешает наверное, но она его игнорирует.       И пахнет...       Жаждущим телом пахнет, когда её женская сущность феромоны выпускает при малейшем движении, и сама того не замечает, даже привлечь не старается, как русалка песнями своими волшебными.       Пахнет так, что голову кружит... Кружит и барьеры все срывает...       Когда ушла её мать из квартиры — осталось загадкой, но только им уже всё равно. Как изголодвашие накинулись друг на друга, губы от сахара слипались между собой и языки нектар слизывали. Дурно становилось, когда Сокджин рвал на ней сорочку и полная грудь вывалилась сочным плодом ему в ладонь. А ему и мало будет, и руки-то у него только две! Ему бы да четыре таких, а можно и шесть и восемь. Всю бы её обнял, да ласкал бы, такую сумасшедшую. Губами припадал к её прелестям и целовал неистово, пока она стонами заходилась и воздухом давилась. Больше сорочку рвала и подавалась ему на столе, рогалики вместе с противнем на пол скидывая.       А он просто дурел.       Домашние штаны приспускал, оголяя свою плоть налитую и без подготовки входил в неё, утопая в ней, как тот рогалик сладкий в её рту. Стонал и выл, глядя, как она свои ноги перед ним раздвигает, без капли стеснения, что совсем не похоже на неё. Сама зажимала свои груди полные и мяла их, призывая мужа, а он бы да раздвоился, чтобы ублажать её. На атомы распадался перед ней, пока жадными движениями в неё погружался и ощущал, как она вся раскрывалась, разбухала, как почки на деревьях весной. Видел, как Сору чувства захлёстывали, и как она резко со стола приподнималась, руками за его жилистую шею хваталась и к себе прижимала, спину выгибая, и стонала ему в макушку, пока он грудь её целовал, на ней свои следы оставляя. Сокджин росписью своих губ рисовал по ней, как кисть художника по полотну.       Ощущал её ногти на своей спине и щиколотки на пояснице. Толкался ей навстречу, пока она подавала своё роскошное тело, не стесняясь, как прежде.       И ему так хорошо было, как никогда, и он чувствовал её кожу на своей, её дыхание на своих губах и с ума сходил и ощущал, как она впускала его ещё глубже, а его огнём пронзало и жар по его плоти простреливал, когда густыми потоками из него сперма выходила порциями. Сора захлёбывалась воздухом, выкрикивая имя его, и кончала, пока последние капли врывались в её тело. ***

Где-то на другой стороне

            В абсолютной тишине звук вибрации телефона прозвучал выстрелом и отрекошетил по сонному сознанию. Несколько секунд прошло, прежде чем на огромных белых сугробах одеяла началось движение.       Тяжёлое дыхание сперва было надрывным, и так походило на сильно курящего человека. Прокашлявшись, белая масса зашевелилась снова и что-то крайне недовольно промычала. Послышался шелест ног о гладкие простыни и протяжные звуки зевания разнеслись по спальне. Из-под одеяла показались сначала ноги, а потом вылезли руки, с аккуратным мужским маникюром. Верхний край одеяла сполз с лохматой головы и помятое лицо недовольно воззрелось на виновника его пробуждения.       Недовольно что-то буркнув и отвернувшись на другую сторону, рука потянула с собой одеяло, накрывая каштановую копну, пряча буйную голову снова в тёплую темноту уютных барханов.       Спустя несколько минут послышалось размеренное дыхание, переходящее в лёгкий храп. Но по-видимому утро решило за него и в дверь раздался стук.       Масса от неожиданности дёрнулась, тихо промычала и снова затихла, чтобы уже через секунду зашевелиться вновь.       — Сука...— зарычал под одеялом недововольный хриплый голос и снова одеяло откинулось и агрессивный взгляд, одним глазом, устремился на дверной проём спальни, — Чего? — недовольно прокричал осипшим голосом и с той стороны послышалось безэмоциональное.       — Rooms cleaning.       — Твою мать… — мужчина снова недовольно посмотрел на дверь и упал на подушку, крепко жмурясь.       Голова на похмелье не работала и Самюэль напряг мозги до боли в висках.       — Блядь, — на лоб шлёпнулась рука и он ойкнул от своей же нерасторопности, — Ну как там... — он схватился за голову и отвернулся, изо всех сил надеясь, что его оставят в покое. Но, его желания не были приняты вселенной и стук раздался вновь с той же самой нудной фразой.       — Rooms cleanin, — на этот раз прозвучало громче, вызывая бурю возмущения у постояльца.       — Да какого!! — одеяло снова откидывается и недовольство с самого утра напрочь поселяется в его настроении.       Мозг всеми силами упирается и не желает работать в такую рань, да ещё и под лёгким шафе от вчерашнего, но делать нечего и первые извилины бросаются в бой, рыская по ячейкам памяти, отыскивая нужные слова на английском языке.       — Half an hour, please, — наконец-то выдавливает из себя и закрывает глаза, прислушиваясь к звукам в коридорах.       — Ок, — слышится оттуда протяжное и лёгкий скрип тележки отправляется по коридору, и уже через несколько секунд тот же голос, та же фраза. Но в другую дверь.       Сон, как рукой сняло, а головная боль уверенно заступила на свои позиции. А вместе с болью и другая проблема выплыла призраком из темноты, не посовещавшись с остальными органами. Утренняя эрекция не заставляет себя ждать, в отличии от памяти. Недовольная гримаса появляется на лице и голова, словно оторванная, падает на плечи, и хруст в позвонках добавляет общую картину утра.       — Да чтоб тебя...— Самюэль раздосадованно шепчет в пустоту и снова падает на мягкую подушку, уже не радуясь её мягкости и кладёт руки на лицо, прячась от утреннего света из окна.       Новая вибрация телефона взрывается в мозгу болезненной волной и из уст мужчины раздаётся протяжный стон.       — Да ну кто там? — поворачивает голову и долго смотрит на телефон, что так и лежит с ночи на тумбочке и пялится на него не двигаясь, ожидая чего-то.       Но, как ни странно, техника к его сожалению, ещё не дошла до того, чтобы какой-то человек, или эльф, или бог знает кто, хоть птеродактель доисторический, выскакивал оттуда и рапортовал бодреньким таким голоском:       — Что? Новый! Хозяин! Надо? — таким мультяшным голосом вещал бы и перечислял свои функции, начиная от, — Если хотите узнать, кто Вам звонил, — и так пальчиками за края одёжки — хвать — реверанс, — Скажите Один!       Или…       — На ваш телефон, мистер Президент, — и Монро в своём облегающем платье, увивается вокруг микрофона, ножку приподнимая, и, так томно и сексуально, подмигивает и мягким голосом, с придыханием и томлением, говорит о последних звонках и сообщениях.       Но...       Пока что до такого не дошло, хотя прогресс не дремлет, и ему самому приходится полезть за ним, а по пути посмотреть на циферблат своих часов, которые забыл снять на время сна. Девять часов утра, а он уже кому-то нужен. А так хотелось бы наоборот. Закрыться здесь, в маленьком отеле, провести пару деньков в тишине, в своих мыслях, в нескончаемых воспоминаниях и снова окунать себя в сладкие обрывки памяти.       Время сна на телефоне прошло и, как из рога изобилия, стали одна за за другой, падать смски и пропущенные звонки. Несколько с работы, с такими глупыми и привычными текстами, типа,

«Эх, зря ты ушёл, тут такое началось!»

      Да блядь, шо там может начаться, ёпта!! Ебляшоли??? Круговоротная??? Или потоп?       И всё в таком роде, от которого ему откровенно тошно и его физиономия тому яркое подтверждение — язык сам лезет изо рта, изображая рвоту и даже честно становится муторно. Муторно от таких слащавых лиц, славных змеиных морд, которые своими холодными языками ощупывают пространство вокруг себя, ища что-то из ряда вон интересное и интригующее.       Потом он видит её номер и мозг подаёт сигнал своему телу, сообщая, что эрекция отставлена на более поздний срок.       Несколько смс с невесёлыми сообщениями выбивают его из колеи, и он хмурится, закрывает глаза, сдавливает переносицу. Бросает телефон на одеяло, ненавистно глядя на него, желая растопить его взглядом, сжечь, растолочь в пыль, только бы не видеть написаное, но...       Из памяти не стереть то страшное время, когда... — Папа!!!       Самое лучшее, что он мог слышать в своей жизни.       Русоволосый мальчуган бежал к нему каждое утро, пока Самюэль пил утренний кофе. Ради этого крика он готов был и горы свернуть. Маленькие ножки всегда громко шлёпали голыми розовыми пяточками по полу, пока не забирались на его колени и маленькими ручками не обхватывали его шею, заглядывая в такие же, как и у папы, глаза.       Пушистые волосы, пахнущие лавандой, врывались и наполняли собой его носовые пазузи, на весь день заряжая любовью, чистой и самой искренней.       — Мигель... — любимое имя вырывалось из мужских уст, пока маленький смысл его жизни удобно устраивался на папиных коленях, заглядывая в неинтересные сводки новостей без картинок.       По привычке мальчик брал папин телефон и заходил в любимые игры, пищал от восторга, когда получал баллы и звёздочки в свою копилку. Непоседливо ёрзал маленькой попой, съезжая между папиных ног и смеялся, возмущаясь звонким голосом.       — Ну па-а!!! Я же проиграю! — а папа ноги соединял и скользкая пижамка, под давлением ткани, выплёвывала его наверх, чтобы через секунду снова пропáсть между ними.       Такая игра продолжалась несколько минут, пока сильные руки обнимали маленькое тело и целовали в пушистый загривок, а мама готовила ему завтрак.       Кушали всегда вместе.       Завтрак с папой был началом его дня, каким-то ритуалом, и никогда не прерывался, соединяя их в одну цепочку, звено к звену. И даже бывало, что малыш просил маму ставить будильник, чтобы проснуться вместе с ним и проводить в очередную коммандировку, и сонными глазками смотрел, как папа обувается в прихожей и тёр глазки кулачком. А потом, едва дождавшись, Мигель шёл к отцу, тонул в родных руках, целовал тщательно бритые щёки, вдыхая папин аромат одеколона, и шёл спать дальше, пока ещё не расцвело, перед этим получая по попе несколько ласковых прикосновений и много-много поцелуев в нежные и пухлые щёчки. Досыпал сладкие сны досматривал, где они вместе с папой играют в волейбол на пикнике, а голубые единорожки ходят неподалёку, смешно забираясь на радугу, падая и веселя мальчонку.       Те страшные моменты Самюэль бы выбросил из памяти навсегда, изолировал бы, запечатал куда-то глубоко в чуланы, и заходил бы туда душу свою рвать на части.                   Тот день выдался каким-то слишком тяжёлым. Тяжёлая операция не была чем-то из ряда вон выходящей, таких у него было несколько в неделю, но его совсем не предупредили о ней, хотя он со своим коллегой обсуждал её, обрабатывал все нюансы и был теоретически в курсе. И как же нужно было так сложиться? Словно карты легли не той стороной, или он совсем козыри все растерял. Его смена закончилась, он дома уже был, заснуть пытался тщетно, ворочался как уж на сковороде. Предутренний звонок, был словно знаком свыше, его бессоннице подыгрывая.       Несколько чашек кофе было выпито как-то быстро и невкусно. Весть о том, что напарник в аварию попал, пока ехал на раннюю операцию не особо его удивила, он где-то чувствовал, что должно что-то произойти, даже слышал, как у кого-то из соседей собака истошно завывала полночи. Одевался, прокручивая в голове операцию, мысленно уже зашивая пациента.       Сына будить было жаль, да и договора между ними не было. Но не смог уйти, не попрощавшись. Печальная улыбка прошлась по его лицу, когда он звал Мигеля, но малыш не хотел просыпаться и только отвернулся к стене, оголяя розовую спинку.       Зачем он так долго смотрел на него тогда? Отчего на сердце так больно было? Отчего он не мог выйти из его спальни, осматривая каждую мелочь, а особенно прислушиваясь к размеренному дыханию сынишки и с волнением слушал, как малыш во сне тихонечко стонет.       Душа зачем-то разрывалась и сердце непонятно щемило. А ноги уходить не хотели. Остаться бы, обнять и уснуть рядом, но долг спасти чью-то жизнь был непреклонен.       Для чего-то долго и нежно прощался с ним, целуя в сонные глазки. Обнимал и на подушку опускал родное тельце, тёплое такое и мягкое, пахнущее лавандой и вчерашним какао. Собирался наскоро, что-то боялся забыть, переминался с ноги на ногу и несколько раз возвращался в его спальню. В последний раз Самюэль окинул взглядом его комнату и его самого и принял звонок от такси.       Возле двери жену обнял, в глаза ей посмотрел так, словно в последний раз видит их такими, любящими и любимыми. И перешагнул порог, словно во второй раз разрывая свою жизнь на До и После.       И они не позавтракали...       И цепочка как-то глупо оборвала́сь, ниточкой тонкой упала куда-то, звенья свои рассыпав, и так и осталась лежать, нетронутая, и ржаветь начала́ с обоих рваных концов. С сыном было бы вкуснее, а без него... Без него теперь завтраки отравой выглядят.       Пока ехал, смотрел на окна домов, где только-только просыпается жизнь и гирлянды зажигаются в домах, напоминая всем, что Санта скоро принесёт свои подарки. По радио вещалось о недавней трагедии в супермаркете, когда какой-то терорист захватил здание, грозясь перестрелять всех, если не выполнят его требований.       — Совсем уже обнаглели...— проговорил тихо темнокожий водитель, переключая радио на другую волну, пытаясь найти что-то более позитивное, чем информация о чьей-то глупой смерти.       Поворачивая на светофоре, водитель посмотрел в зеркало заднего вида на задумчивого пассажира и зачем-то риторически спросил,       — И откуда только они берутся?.. — монолог недолго тишину разрывал, но почему-то разрывал сердце мужчины, — А у Вас дети есть? — наверное пытался развеселить печального человека.       Самюэль посмотрел в зеркало и увидел добрую улыбку и кивнул головой, а в горле спазм свернул голосовые связки.       — Сын... — как-то прохрипел и тут же прокашлялся, громче повторяя сказанное, — Сын, пять лет, — и увидел, как заулыбался водитель.       — А у меня внук, пять лет, — тут же ответил мужчина и его белые зубы сверкнули под следующим светофором, — Они потешные в это время, всё знают. Потешные...       Самюэль слушал его и смотрел в окно, а внутри весь льдом покрывался.             Операция была вроде и рядовой, сложной, но привычной. Опыта ему не занимать, сам кого угодно мог научить, но что-то пошло не так. Тело пациента взбунтовалось, словно ему не хотелось больше жить Наверное достаточно прошёл своего пути, но в зале ожидания вся его семья ждала новостей. И он не мог их разочаровать, сказав внукам, что дедушка больше не придёт на утренники в начальной школе.       И поэтому взял себя в руки и тихо рыкнул на персонал, от чего те словно очнулись, хотя уже намекали, что пора бы и писать время смерти.       Нет! Он не готов!       Ещё слишком рано!       И он не допустит Госпоже в чёрном капюшоне увести с собой ещё одного.       Бригада врачей жалобно смотрели на хирурга, как он растирал крем на дефибрилляторе, уже в который раз, и приказывал поднять напряжение.

......И чья-то ледяная рука тогда легла ему на плечи, он скинул её резко, приказывая всем отойти, и в ужасе побледнел, когда обернувшись, не увидел за собой никого, хотя фантомная рука ещё холодила его плечо.

      — Разряд! — аппаратура запищала, все отошли в сторону, отпуская пациента, дефибриллятор резко опустился на грудь пациента и все головы повернули на экраны с датчиками.       Белая, как яд, полоса, бежала по экрану, своим жутким звуком разрывая тишину в операционной.       — Разряд! — тело снова подскочило на несколько сантиметров, глаза вскинулись на экран. Ничего...       — Разряд!!! — сквозь зубы он процедил в последний раз и мощный ток снова прошёл по телу, заводя мотор.       На экране монитора появился первый скачок, за ним второй, третий. Персонал, как по команде, бросился к пациенту, отчитывая какие-то цифры, какие-то слова проговаривались, и повсюду слышался выдох облегчения.       И он не понял тогда...       Словно взгляд чей-то холодный и скользкий, как первобытный ужас, прошёл по его сознанию. Он оглядывался, на него смотрели коллеги, брови хмурили, головы поворачивали в лёгких наклонах, не понимая, что так сильно его потревожило.       — Доктор, — женский голос вывел его из непонятного состояния, какого-то оцепенения и он, часто моргая, смотрел в глаза напротив, — Доктор, Вы кудесник...       — Мг, — несколько раз он глубоко вдохнул и заставил себя улыбнуться, хотя его улыбки никто не увидит за маской и головой кивнул, — Работаем, — по привычке тихо прошептал, осмотрев весь персонал, находя в их глазах приветствие.       Из операционного блока выходил через три часа, снимая шапочку и маску. Несколько пар глаз устремились к нему, а потом и люди окружили его, молча вопрошая.       — Ну, ждите от деда подарки, — и по пустому коридору прошёлся выдох облегчения, а потом и слёзы радости.       И уже в своём кабинете снова покой терял, волком рыскал, беду на запах чуял и уши вострил. В сердце занозу как-будто кто-то загнал, ковырял глубоко, раздирая плоть. К пульту от телевизора потянулся, включил его и холодом прошибло спину, как будто кнутом полосонуло. Что-то говорилось о том, что террористы появляются, как грибы после дождя и всё по большей части плагиаты. И типа, куда смотрят полиция и социальные работники, если преступность растёт по бо́льшей части среди подростков, пародируя каких-то матёрых бандитов. Волнения по всей стране требуют принятия серьёзных мер и так далее, и в том же духе. А потом...             — Ученический городок, прилегающий к району N сегодня был атакован группой подростков-террористов, — вещал по небольшому телевизору безэмоциональный диктор и передавал слово своему коллеге, который уже ждал эфира и стоял перед камерой, спешно докуривая сигарету, — Фил, вы на связи, — в наушниках что-то зашипело и диктор вытащил его, недоумённо глядя в камеру перед собой, — Фил, Вы на связи, — снова повторил диктор и на другой половине экрана появилась картинка, а перед глазами замаячила знакомая местность, часто мелькающая перед камерой оператора.       — Два часа назад здесь были просто какие-то боевые действия! — проговорил тот в камеру, и снова вернулся, тревожно передавая последние новости, — Группа подростков, которые возомнили из себя настоящих гангстеров, решили испробовать на себе адреналин, захватив первый этаж школы, впоследствии закрывшись в помещении библиотеки, при этом взяв в заложники нескольких учеников и пожилую женщину, клининговой компании, а по-простому уборщицу. На большее они оказались неспособны, но их главарь, со своим помощником, оказались умнее, и смогли сбежать через подвальное помещение школы, и уже возле здания детского сада завязалась перестрелка, и оба террориста оказались в наручниках, благодаря умелым действиям группе захвата, — хотел было добавить ещё что-то, но в его наушнике что-то проговорили и он замер, на пару секунд, тупо глядя поверх камеры на оператора, — Там что-то случилось, — каким-то извиняющимся тоном сказал мужчина и снова прислушался к наушникам и вытащил его из уха, — Нам сообщили, что пострадали несколько детей, двое из них, к сожалению, не выжили... и с ними была их воспитательница, которые в это время были на прогулке... Мы приносим искренние соболезнования родителям, чьи дети... — слова таяли в шуме толпы и его с каждой секундой было слышно всё хуже, потом он посмотрел в камеру и повернул голову в ту сторону, где случилось что-то очень страшное.       Он смотрел огромными глазами в камеру, потом его подбородок задрожал и через секунду связь прервалась...       А дальше Самюэль уже не слышал. Пульт выпал из рук, а сердце из своего каркаса. Дурное предчувствие наполнило его до краёв, и он выбежал из кабинета в чём был, даже не переодевшись. Как он доехал до садика, не помнил, только чем ближе он видел полицейские машины, тем хуже ему становилось.       А в кабинете остался его телефон, на беззвучном режиме, принимая звонки один за одним, экран без конца зажигался и тух так-же быстро, чтобы снова ожить, являя лицо супруги.       С экрана телевизора диктор всё говорил и говорил. О том, что родители малолетних преступников уже находятся у следователей, ведётся расследование, работа кипит.       Самюэль часто видел такое по новостям, слишком часто ругал всех и общество в целом, что не усмотрели, что упустили. А сам и подумать не мог. Не мог и представить, что однажды...       Что садик, где его сын, его маленький мальчик, его смысл жизни, когда-то... вот так... Что шальная пуля отберёт у него его...       Что двое детей и их молоденькая воспитательница, едва окончившая педагогический, погибли вот так... Что трое детей в реанимации и состояние одного из них крайне нестабильно.       Разве мог он когда-то подумать, что уже никогда не позавтракает вместе с сыном? Разве мог он подумать, что своего сына, в неполных пять лет он будет нести в гробу, дороги перед собой не разбирая, с огромной дозой успокоительного в венах.       Он смутно помнил похороны.       И всё ему казалось тогда, что он видел высокую фигуру, ходившую неподалёку, глазами ледяными в него стреляла, улыбалась мертвенно-бледными губами и всё качала головой и шептала, а он и кажется прочитать их мог... По губам...       — Решил меня перехитрить? — и пальцем костлявым показывает, мол, нельзя так, — Я тебе ясно дала понять — оставь его, а ты нет же... Позволил бы мне его жизнь взять, сына бы не отдал взамен... А людям солнце светит и радуются они. И готовятся к Новому году. Ёлки наряжают, да за подарками в очередях дерутся. И совсем не догадываются, что для кого-то Новый год закончился красными пятнами крови на снегу и отныне это траур для него. И никогда он не будет встречать Новый год, сколько бы лет ни прошло. И подарки, что прятал от сына, так и остались лежать в шкафу на верхней полке, чтобы маленький Штирлиц не мог их достать, дабы не портить сюрприз.       Со смертью сына закончилась и их жизнь. Зачем держались столько лет? Для чего? По привычке? Возможно. Десять лет прошло. Супруги Ким переехали в другой город. Другой штат. Никому и никогда не говорили. Держали в себе эту боль. И каждый год возвращались туда, где остался маленький мальчик, с такими же глазами, как у папы...       Ему было бы...       А сколько?..       Он считает годы от той страшной даты, когда детская жизнь прервалась одной пулей. Ему было бы почти пятнадцать. Подросток. Со своими увлечениями. А на фото он навсегда остался пятилетний мальчуган.       Самюэль открыл смс.

«Завтра я уезжаю.

Если хочешь, можешь со мной.»

      Холодно и чётко.       И знает куда и сердце снова ноет. Не стал отвечать. Просто приехал домой. И вопросов не ждал, а их и не было. А зачем? Всё кубарем катилось к этому финалу. В глаза посмотрели друг другу, как знакомые незнакомцы. И здороваться как-то рановато и не поприветствовать как-то негоже. Лишь кивок головы был, как пощёчина.       Молча собирались, молча ехали всю дорогу туда и обратно. Молча стоял он у могилы, пока жена не смогла сдержаться. Новогодний веночек уложили на серый камень и через полчаса пошли прочь. Он руку приподнял, впустив её руку под локоть себе. Дома также молчал... Она платье чёрное не снимала, так и сидела изваянием на стуле, а он в проходе кухонном долго стоял и на неё молча смотрел.       — Его нет так много лет, — начала женщина, а мужчина вдохнул, набирая не только воздуха в лёгкие, но и терпения, — Скажи, если бы его не было, сколько ты был бы со мной? — вопрос словно тесак прошёлся по нём и брови сами на переносице сошлись.       Жена голову подняла и в упор смотрела на мужа. Уже не нужно из себя стоить жертву, сколько можно?       — Скажи мне честно, прошу тебя, — ждала и сама боялась ответа, — Что не так было со мной все эти годы? — её голос повысился и в ушах прозвенел, — Что не так? — уже не выдержала и на крик перешла, подступающие рыдания сдерживая.       А он словно знал. Знал и ждал, что плотина лопнуть должна, вот-вот.       — Или может быть ты ему скажешь? — он автоматически повернул голову туда, где в рамке стояла фотография мальчугана в кепочке, — Ему скажи! Когда ты, в последний раз вспомнил о кладбище? Когда сам об этом сказал? — Розэ явно закипала, дрожала и срывалась.       А он помнит...       Каждый день помнит, с того самого дня, когда ему в коридор вынесли свёрнутый пакет и Самюэль со страхом убирал уголок, чтобы заглянуть на своё творение. Как дома разворачивал его бережно, рассматривал и плакал, знакомился с долгожданным человечком в синем чепчике и белых ползунках. Помнит вкус его смеси, когда допивал за ним остатки, и соску в своих зубах держал, пока малыш смешно злился, пытаясь у папы забрать свою драгоценность. Помнит все его температуры, когда домой спешил и с порога слышал детский плач, забегал в комнату сына и падал на колени, когда ручонки тянулись к родному. Помнит радость в глазах и первую победу в его телефоне. И до последнего момента, когда его в землю опускали. Он помнит...       — Он меня бросил, и ты тоже... — она не договорила, слёзы комом в горле стали.       — Не вплетай его в наши отношения, прошу тебя, Розэ, — тихо отозвался мужчина.       — А как мне прикажешь достучаться до тебя? — снова на крик перешла она, — Как?! Ты постоянно на работе, ты там живёшь, а я одна. Я ведь совсем одна, — она тихо заплакала, а лучше бы ударила его, — Ты изменился, — снова прошептала, шмыгнула носиком и отвернулась, — Ты другим оттуда вернулся, — а у него словно нож в сердце. Одна боль на другую. — Ты чужой стал, словно между нами ничего и не было прежде. Ты какой-то потеряный.       — Зато ты не терялась, везде успевала, — слишком резко парировал, без капли сожаления.       Разворачивается и уходит в кухню. Открывает бар с алкоголем и наливает первую попавшуюся жидкость в стакан. Также быстро выпивает, не замечая ни вкуса ни горечи. Жена появляется и берёт бутылку, пьёт прям с горла, делает несколько глотков и, запыхиваясь, как от быстрого бега, вытирает рот тыльной стороной ладони.       — Пожалуйста, не пей много, Розе, тебе нельзя, — тихо просит её, глядя в окно, — Ты опять можешь сорваться, слышишь? — поворачивается к ней и забирает бутылку, уходя с ней в комнату.       — А ты меня не жалей! — кричит она ему в догонку и не понимает, совсем не понимает, когда они стали чужими??       — Ты ведь знаешь, чем это закончится, — как-то слишком спокойно отвечает ей супруг и это пугает.       И её пугает и его. Ему бы раскричаться, выплеснуть всё, что на сердце камнем лежит, гнетёт и жить не даёт нормально. Но он спокоен и холоден.       — А мне терять нечего, — резко отвечает она, забирает бутылку и снова прижимает горлышко к губам и делает глоток, пока из её ладоней не вырывают тару сильными руками.       — Не пей, пожалуйста, слышишь, Розэ, хватит, — Самюэль закрывает алкоголь и ставит на место, закрывает бар и поворачивается к женщине, складывая руки на груди, — Ты забыла, чем это закончилось? — режет воспоминанием и сам понимает, что делает ей больно.       Ненавидит себя, но знает, что для неё это закончится не самым лучшим образом. Один срыв прошёл легко, как пройдёт второй — неизвестно.       — Так упеки меня сразу туда! Давай! Ты же можешь! — распалялась женщина, отпихивая мужа от бара, — Отойди! — в сердцах бросает ему и сама чувствует, что скрывается, — Для матери потерять ребёнка — это всегда стресс, — зачем-то говорит это и в глаза ему пытливо заглядывает, — А что для тебя было стрессом? — рукой хватает его за подбородок и поворачивает к себе, — Что для тебя бóльший стресс, а? — взгляд её прожигает, острым концом ножа больно ковыряет, — То, что ты с ним расстался?? — акцентируя внимание на местоимении и замечая, как сверкнули глаза мужа, определённо понимая, что попала в точку, — Или смерть собственного сына, а? — он понимал, что эмоции супруги берут верх над ней и остановиться ей будет непросто, — Ну скажи мне, скажи! — голос переходил на визг, ей всё труднее становилось себя сдерживать, но паровоз уже набрал скорость, — Нам теперь больше нечего терять! Давай сейчас поговорим начистоту! — она всё-таки оттолкнула его от бара, или просто он сам отошёл в сторону, — Ты всегда будешь мне вспоминать мою оплошность, — с такой горечью в голосе сказала и открыла бар, — Или хочешь сказать, что ты святой? Или ты думаешь, что если я молчу, то я не знаю?! А я знаю! Я ведь не слепая!!тКак вы смотрели друг на друга!?       Мужчина руки сложил на груди, выжидательную позицию принял и только ждал, когда произойдёт то, что должно произойти.       — Сколько мы не спали с тобой? Ты помнишь? Сколько? — глоток алкоголя прошёл по её горлу искажая её голос до хрипоты, — Или может быть тебя мужчины интересуют? — в её глазах загорелся огонь, перетекающий в презрение, — Я устала и хочу выпить, — и снова глоток.       — Ты уже выпила, хватит, — снова напомнил ей её порок.       — Хватит меня ущемлять! — она развернулась и зыркнула на мужа, — Хватит! Меня всегда ущемляли! Мать, потом работа, потом ты! — снова глоток и жидкость внутри булькнула, когда она опустила бутылку.       — Тебе нужно поспать, Розэ, — снова мужчина говорит спокойно, выбешивая этим жену, подходит ближе и молча пытается забрать у неё бутылку.       — Мне кажется, что ты забываешься, — отвечает она, разворачиваясь в сторону и бутылка просто выскальзывает из её ослабевших рук, она пьяно смотрит, как муж ловит тару, что почти уже коснулась пола и резко подходит к нему, забирая из его рук.       — Отдай, — тихий голос мужа и его спокойствие срывают последние крупицы её разума и она начинает кричать не своим голосом, хватаясь за бутылку руками как за спаситетельный круг, — Отдай, Розэ, опомнись, ради Бога! — уже на повышенных тонах он обращается к ней, но и это не действует на затуманенный, алкоголем и болью, разум.       Не раздумывая больше, он с силой выхватывает от неё бутылку, и наверное слишком резко отталкивает жену от себя. Но реакция на грубость последовала незамедлительно. Взмахом руки женщина выбивает тару из мужской руки и бутылка падает, разбиваясь на огромные осколки. Секунду он смотрит на неё со злостью и тут же приседает и хватает стекло, не подпуская жену, поднимая перед ней руку, когда она совсем неправильно воспринимает его жест. Но случилось то, что случилось. Как-то само... Как будто не она...       Сама не поняла, когда рука поднялась, как хлёсткая пощёчина прошлась по любимому лицу. Не поняла, когда вторая пощёчина прозвенела, вслед за первой. Секунды проходят, а звуки не уходят. Так и стоят в ушах, как яркие точки их отношений. И с ужасом смотрит на свои руки, которые причинили вред любимому человеку, и слышит повторный звон, когда он стёкла на пол бросил. И лишь потом ощутила свои руки в чужих захватах, когда чужие пальцы вонзились в её тонкие запястья, оставляя жгучие следы, как память. Память, которая больше к ней никогда не прикоснётся. Она громко сглатывает и замирает на одном месте, пялится на него, о прощении мысленно моля.       — Прости... — выдавливает из себя и в бездну падает, — Прости меня...       А он здесь...       Подле ног её, стёкла молча собирает, словно не он только что получил горькую оплеуху. Она на макушку его смотрит, коснуться хочет, и рука в воздухе замирает, так и не дотронувшись до, не́когда, родного человека.       — Я люблю тебя… — шепчет Розэ куда-то в сторону, едва слышно, губами дрожащими, а слёзы лицо заливают.       И только слышит, как он уходит, и слышит звон стекла в мусорном ведре, что эхом отдаются, а ей кажется, что это её сердце сейчас звенит, под его ногами разбившись.       — Я люблю тебя!!! — изо всех сил кричит, горло своё рвёт и опускается на пол, сгибаясь вся в комочек, дрожа всем телом, — Я люблю тебя… — глухо, больно, будто в последний раз.       Шаги его слышит как через тонну воды. Взгляд поднять боится, хотя знает, что удерживать уже не имеет никакого смысла. Боль душит, комкает, как лист бумаги.

       ....И последний лист переворачивается и она видит, как книга их жизни медленно закрывается....

      — Я поживу в отеле, — слышит она последнее, перед тем, как ему покинуть комнату.       И спустя несколько минут с небольшой сумкой вновь появился перед ней. Лишь секунду посмотрел на неё и ушёл в прихожую.       — Ненавижу! — раскатом расходится по комнате.       Он одевается скомкано, бьёт по карманам, проверяя, всё ли взял.       — Я ненавижу тебя! — уже не сдерживается, кричит, вопит...       Он обувается и краем глаза видит своё отражение в зеркале, но посмотреть на себя, как никогда, не хочется.       — Будь ты проклят!!! — крик на плачь срывается.       Самюэль выходит из их общей квартиры и дверной замок выстрелом раздаётся в тишине.       И её истошный крик через стену... ***       Вечер уже давно в окне поселился, покрывало набросив на город. Звуки давно затихли и даже негромкое хлопанье крыльев одинокой птицы отдаётся лопастями вертолёта. Где-то далеко слышны шаги на лестничной площадке и бурчание соседки-старушки. Её тихий голос перекликается с недовольными возмущениями кота и дверь закрывается, оставляя полуночного хищника в погоне за тенями. Десять, а то и пятнадцать минут было абсолютно тихо и он снова начал погружаться в свои мысли, как в тёплую патоку, как протяжный крик кота вытянул его на поверхность, словно из зыбучих песков. Дверь снова открылась и громкий шёпот разнёсся по лестнице, обзывая мохнатого сожителя. Кот в свою очередь буркнул что-то на своём и скрылся вместе с хозяйкой, оставляя шлейф звуков в его голове ещё на несколько секунд, пока снова всё не погрузилось в немую тишину.       Лишь далёкое тиканье часов, больше похожее на шелест падающих листьев, тихонько шепчется в кухне, настраивая его на привычный лад. Пустой стакан на столе и несколько бычков в пепельнице не дали нужного результата — спать по прежнему не хочется, лишь только распалил себя, разогревая кровь.       То-ли радость свою запивал, то-ли горе, разбираться не хотел, не забивая голову дурными мыслями.       Просто сбежать хотел от себя в первую очередь. Но понял, что бежать-то и некуда, если только туда, где он спит, раскинув руки на белых простынях и раскидав светлые волосы по наволочке.       Он до сих пор его голос слышит, как хрипел ему в шею, а от слов его мороз по коже. А от дыхания мурашки...       Он, как цветок незабудки — увидишь раз, запах его вдохнёшь и не забудешь никогда. Мягкий такой, ненавязчивый и с небольшой горчинкой. Это так на него похоже. Насколько сладкий, и всегда чувствуется приятная на языке горечь, чтобы не утонуть в нём и быть на плаву.       Мысли не отпускают, держат его в одном узле, не дают расслабиться. А он смог уйти... Как получилось — самому странно. Тэхён спал неспокойно, вертел головой, стонал.       Чёрт возьми, как он стонал...       Руками сгребал под себя одеяло и забрал во сне подушку у Чонгука. На самый край его выгнал, а тот так и остался на грани, удерживаясь руками за грядушку и как идиот последний, не смог улыбку дебильную сдержать. Неслышно спустился на пол, руки уложил на кровати положил на них голову и просто смотрел. Смотрел, как спит мальчик, как дрожали его ресницы и губы, плямкали мило и так соблазнительно. Как дурак пялился, понимая, что долго не выдержит и вновь полезет к нему, в который раз на вкус его пробовать. А он слишком сладкий, слишком чтобы ему сдержаться. Несколько раз руку к нему приближал свою и в нескольких сантиметрах замирала она, боясь спугнуть его.       И Чонгук ушёл...       И пусть от греха подальше, хотя чего опять-таки, греха таить, сладок он, как грех перворожденный. Грешный такой, что и во грехе не грешно и согрешить...       Чонгук лежит в своей комнате и в потолок пялится. Просто пялится и не доплюнешь, слишком высоко. В квартире тихо, и он каждый раз привстаёт на локтях, слушает, головой вертит, пытаясь уловить любой звук. Но звенящая тишина ему отвечает и, кажется, что скоро и перепонки лопнут от напряжения, и он снова падает на подушку, глаза закрывает и тихо мычит, кусая ребро ладони.       Он переворачивается и ложится на бок, к стене, пытаясь уснуть, но понимает, что эта идея абсолютно абсурдна. В комнате отца спит тот, кто своим присутствием нагоняет на него дикий страх и сумашедшее желание.       А ведь Чонгук никогда не был тру́сом, но именно сейчас он боится. Боится сделать первый шаг, такой невыносимо сложный, но в то-же время и такой лёгкий.       Что стóит ему сейчас пойти, без стука ворваться, взять то, что по праву ему принадлежит! Ведь он отвоевал его у смерти и это уже подвиг! Конечно! Только герой почему-то боится. Как огня боится маленького мальчика, с глазами оленёнка и губами в форме сердца. И в то-же время боится отпустить его, боится потерять свой трофей, добытый в честном бою.       Он вспоминает его взгляд, когда стояли вместе обнявшись, а машины пролетали мимо них и волосы их между собой путались. И его испуганный взгляд, полный отчаяния и боли. И его губы, что дрожали, пока шептали ему что-то, говорили, и прижимались к его щеке. И его слабые руки, держащие за куртку, как за островок здравого смысла. А раньше они пытались оттолкнуться от него и это воспоминание боль ему приносит неожиданную. Словно самому себе больно делал. А сейчас ему так нужно, чтобы эти руки тянулись к нему, обнимали его и дарили тепло.       Чонгук чувствует, как тепло снова нарастает внутри и совсем не понимает, как он на него действует. Не даёт ему расслабиться даже после недавнего оргазма. Чон просовывает руку в трусы, ощущает тепло и жёсткие волосы на лобке, пока костяшки пальцев обжигаются его собственным членом, уже затвердевшим, налившись кровью. Медленно перебирает пальцами, взбираясь по стволу, ощущая его силу и тяжесть; каждая венка под ними ощущается настолько чётко, что узел внизу живота снова стягивается и жаром обдаёт его тело. Медленно, словно совсем не хочет торопиться, он проводит по нём рукой, спускает крайнюю плоть, оголяя чувствительную головку и рвано выдыхает, чувствуя, как приятные спазмы волнами расходятся по телу. Чувствует себя, как мальчишка, который впервые собрался мастурбировать, пока родителей нет дома, прислушивается к каждому ощущению, пытаясь уловить каждую нотку удовольствия. А в голове только мысли шастают:       — Господи, какой же я идиот...       Но рука уже взяла нужный ритм, медленный, приятный и глубокий.       Вместо своих рук он представляет руки с длинными пальцами вокруг своего горячего члена, и рука смещается к самой головке, большим пальцем часто проводит по ней, зарывается на миллиметры в узкую уретру, вызывая дрожь по телу и представляет его рот.       Как он медленно открывается, как язык ползёт по губам, сладко и томительно, очерчивает слюной красивые контуры и вспоминает его стоны, когда они целовались там, на лестнице. Воспоминания подбрасывают ещё дров в огонь и масло следом подливают, рука быстрее двигается и со всей силы старается отодвинуть момент оргазма, просит у кого-то:       — Не так быстро...       И снова окунается в глубину удовольствия. Сколько раз он мастурбировал, представляя его, Чонгук уже точно и не помнит, и пусть ему сейчас безумно хорошо и хочется ещё продолжить, хочется наслаждаться и не спускать себя с цепи. Но ему хочется чувствовать его, его тело и гореть и сгорать вместе с ним. Он устал от пустоты и пустых ощущений. Хочется его. Настоящего, не фантомного, но он продолжает водить рукой по стволу, набирая скорость и широко, насколько ему позволяют сильные мыщцы и сухожилия, расставляет ноги и упёршись пятками в свою постель вскидывает бёдрами в такт и двумя руками зажимает свой тяжёлый член, представляя его тело, как входит в него, как утопает в горячей узости, на себе его представляет и закинув голову назад, затылком упирается в мягкую подушку и, не помня себя от удовольствия, кончает, разбрызгивая тяжёлую и густую сперму себе на живот.       Дышит тяжело, сглатывает слюну, руки вскидывает на лицо и зачем-то смотрит на дверь — не слышал ли его кто. Несколько секунд прислушивается и долго выдыхает, как после длительного бега.       И чувствует себя какой-то секс машиной, которая косит всех подряд, без разбора и имён. Он только брал и брал, хотели того или нет! Многие упирались, отказывали, но стоило ему только повалить, овладеть и пустить тело на атомы, как под ним уже дрожали и просили не кончать слишком быстро, распаливаясь не на шутку.       Были конечно случаи, когда брать приходилось и за деньги, тогда он мало обращал внимания на желание — он платил и брал, не глядя, хочется кому-то или нет.       Но то, что происходит с ним сейчас, похоже на какую-то паранойю. Он словно боится его. Боится его отказа, боится его взгляда карамельного, что своей патокой сладкой охмуряет, в липкости топлёной его топит и опутывает, как это делает паучок со своей жертвой. И сам даётся в руки его, в плен себя предлагает, в губах сладких утонуть и в волосах золотистых закопаться.             Свет уличного фонаря дразнится через тонкое веко. Слипшиеся веки едва могут растаться, и первые несколько раз раскрыть глаза даются с огромным трудом. Рука ползёт куда-то в сторону и падает вниз, не сталкиваясь с привычной стеной своей комнаты. Ладонь проходит по краю постели, резко ведёт в другую сторону и тело замирает, теряя расслабленность, и вмиг глаза распахиваются, превращаясь в огромные блюдца. Несколько раз он моргает, оглядывает комнату с этого ракурса, голову поворачивает и сталкивается взглядом с чужой обстановкой. И вскакивает на кровати, так быстро и бодро, словно не он только что проснулся.       В свете фонаря рассматривает комнату и натягивает сползшее одеяло до самого подбородка. Несколько долгих минут Тэхён сидит не двигаясь, а потом замечает какое-то свечение и вздрагивает, поворачивая голову в сторону. Маленькие электронные часы загорелись в темноте, показывая время далеко за полночь.       А он не дома.       И не в больнице.       Память швыряет его туда-сюда, как пинпонговый шарик и он мечется в своих мыслях. Рот закрывает ладонью, когда всё становится на свои места и пазлы прошедшего дня складываются в общую картину. Озирается, на дверь смотрит, и теперь понимает.       Понимает, что Чонгук привёз его к себе домой. Вспоминает, как бежал к автостраде, сломя голову и только сейчас понимает ужас своего поступка. Господи...       Как бы они сказали маме, что он... что его...       Откидывает страшные мысли и глубоко вздыхает, заставляя себя успокоиться. Садится на кровать, подгибает колени к себе ближе, обхватывает их и прижимается подбородком. Сколько он так просидел он не заметил, но только услышал шаги и скрип половицы и весь напрягся в ожидании чего-то. Но дальше ничего не происходит. Кроме...       Кроме спазмов в своём животе. И приятной тянущей боли, настолько сладкой и томной, которая растекается по его телу, как тёплая волна. Она заставляет его краснеть и желать. Желать горячо и жарко. И сладкие поцелуи в его голове выстраиваются в очереди, словно напоминая о себе, с самого начала. С самого первого, когда он сорвал его насильно с его губ, доселе нетронутых, когда врывался в его рот, пробуя нектар и заражаясь им, как вирусом. Таким болезненным и неизлечимым, к которому привыкаешь, и его становится с каждым разом всё меньше, всё больше ему нужно этого лекарства от здоровья и бросается в омут беспамятства, требуя ещё и ещё...       И внезапно чувствует зуд на своих губах, пальцами по ним проводит, чешет, скребёт и они кровью наливаются, вспухают, как плоды отяжелевшие, которые в самый раз пора срывать и пользоваться всласть.       И вспоминает их последний, когда он к его щеке прижимался, запах его чувствовал, пусть и смешан он был с запахом дорог и пыли, но он ни с чем не спутает его. Дыхание сбивается во рту и сохнет, как в пустыне, а источник его сейчас не с ним.       И перед глазами всплывают его чёрные глаза, эти две пропасти, в которые он сам хочет упасть и руки расставить — а он пусть словит его и любви своей предаст. Сладость вкусить снова хочет, и космос его взгляда на себе чувствовать сквозь густые заросли ресниц и волнистых волос. Тэхён хватается за голову, плотно глаза жмурит, вертит головой, и пытается мысли бессовестные отогнать и с ужасом понимает…       Хлопает глазищами, рот открывает в недоумении и руку опускается на свой пах и отнимает её оттуда, руку, как-будто кипятком обжёгся, и сам от себя попятился назад, словно он не одно с ним целое.       Трусы сильно оттопырились и член пульсировал от желания и горел огнём, словно над ним кто-то колдует. Тело напрягается, как пружина и спокойно сидеть на одном месте уже навряд ли получится.       Он встаёт, глаза свои прячет и взглядом сталкиваться не хочет с собственным телом, краснея при этом дико. Хватает плед, который висел на стуле и кутается в него, пряча своё безумие. Подходит к окну и упирается в его гладкий холод, надеясь, что уже скоро он остынет. Но только чувствует дрожь собственных рук, как от мороза. И никакого успокоения, лишь горячее дыхание своё, что оставляло тёплый туман на стекле, пряча кусочек ночи.       И ничто не помогает унять его эрекцию, что вот уже некоторое время мучает его, нагнетая жар в паху.       Никогда у него ещё не было такого.       Конечно, эрекция была по утрам, но это было так мимолётно, стоило ему только сходить в туалет. Он вспыхивал, как спичка и также быстро тух, не успев распалиться. Со временем он привык и больше не обращал внимания, не акцентируя и не продолжая ничего. Он никогда себя не трогал, почти никогда не возбуждался по-настоящему, не играл во взрослые горячие игры. И даже стоило ему только подумать о том, чтобы довести дело до конца, как он сразу краснел, как помидор, даже если был один дома.       Но теперь...       Теперь он в диком недоумении. И это не даёт ему покоя. И Тэхён решает охладить себя по-другому — просто прислоняется спиной к холодному окну, но сразу отскакивает, когда скользкий холод липнет к тёплой спине. Он смотрит на электронные часы, что снова в темноте вспыхивают, освещая комнату зелёным светом. И поворачивает голову туда, откуда до этого слышал звуки.       А если он пойдёт туда, что там его будет ждать? Страх в животе вперемешку с диким желанием обволакивает, как паутинкой. Тэхён никак не может решиться на первый шаг и чувствует дрожь в коленках, как первоклашка, перед встречей со строгим учителем. От страха снимает с себя плед, бросает его на стул, а сам прыгает на кровать, кутаясь в одеяло, и прячась в него с головой, словно в прятки играет со своими страхами. Пролежав так около минуты, ему становится жарко и он скидывает одеяло и закрывает лицо ладонями, сглатывая слюну.       А тело его на белой простыне выглядит так маняще, так гóлодно и горячо. Длинные ноги и тонкий торс, совсем не напоминающий крепкую мужскую фигуру, а лишь подростковую юность. Кремового оттенка боксёры почти тают в темноте и сливаются на светлобронзовой коже.       Тэхён снова садится на кровати, обхватывает лицо руками, смешно сжимая щёки, делая из своих губ ротик рыбки, и упирается локтями в коленки. И снова смотрит на дверь, чувствуя, как дыхание набирает темп.       Решается и встаёт.       Будь что будет.       Он только посмотрит и всё. И выйдет оттуда незамеченным. Только посмотрит. Правда. Любопытство распирает и он снова тянет руку к пледу и кутается в него, не спуская взгляда с выхода из комнаты. Сердце бешено колотится и ему кажется, что его слышно даже за пределами этой комнаты. Он подходит к двери и прислоняется ухом к деревянной поверхности и прислушивается.       Глаза распахнуты, а слух напряжён до свиста в ушах. И никаких посторонних звуков, абсолютная тишина, даже пугающая. Наверное здесь все спят. Один только он как ненормальный шастает в темноте, только цепей не хватает, погремел бы ими, что-ли.       Он нажимает на ручку и выдыхает, когда она бесшумно поддаётся. Выходит в красивый коридор, оглядывается и, привыкшие к свету глаза, осматривают помещение. Всё так аккуратно и чисто, ничего лишнего и всё нужное. Проходит мимо незнакомых стен и шарахается в сторону, когда сбоку от себя замечает посторонюю фигуру и зажимает рот рукой, чтобы не закричать!       Присматривается за одну секунду и видит такое же приведение с пледом на плечах с белобрысой головой, что пялится на него как ненормальное!       Чертыхается, сам себя ругает, и, выдохнув, идёт дальше по какому-то наитию. Снова останавливается перед дверью и снова прислушивается, приставив ухо к поверхности и замирает, как статуя свободы. Только рожек на голове не хватает и факела, чтобы дорогу себе освещать.       Нажимает на ручку и тихо, как призрак, просовывает голову в образовавшийся проём, и пялится на кровать, и потом, в одну секунду, оглядывает комнату. Она сильно отличается от той, в которой он проснулся. Эта больше как-то расхлябана, раскидана и пахнет табаком и его парфюмом. От смешанных запахов в голове потемнело на долю секунды, и, облизнув обсохшие губы, он зашёл полностью, не закрывая дверь, оставляя её немного приоткрытой, в случае отступления.       А он верит, изо всех сил верит, что отступать ему всё-таки придётся, и чем скорее тем лучше. На цыпочках он делает несколько шагов, немного балансирует, понимая, что как дурачок стоит на носочках и спускается на всю ступню, опять выдыхая, как можно тише.       Тэхён останавливается и не дышит, стоит как тень и следующий шаг боится сделать. Ещё несколько несмелых шагов делает и оказывается у его кровати, жадными глазами слизывает перед собой картину.       Свет Луны освещает его рельеф. Чонгук лежит на животе и его боксёры, плотно облегающие ягодицы, на́двое делят его тело, акцентируя внимание на тонкой талии и широких плечах. Глаза жадно скользят по его красивому телу, насмотреться не могут, ворует его взглядом и сам себе завидует, что видит такую красоту. Его ноги расставлены, а на краю кровати лежит одеяло скомканым пятном. И только на его стороне то, что подушка лежит на его голове, плотно прижатая, словно Чонгук хотел избавиться от посторонних звуков.       Тэхён, очень тихо, словно дымка, наклоняется и решается дотронуться до него, не забывая прислушиваться к размеренному дыханию. Желание коснуться его сводит мышцы и жаром обдаёт. Руку тянет и в сантиметре от него останавливается, чувствует, как идёт отдача тепла и его пальцы наконец-то касаются его голени. Кожа на прикосновение плотная, тугая, и, как ни странно, очень гладкая. И такая тёплая. Тэхён не сдерживается, ладонь опускает и ведёт ею по ноге и всего-лишь на миг закрывает глаза…       Чонгук резко поворачивает голову и скидывает с себя подушку. Та летит в конец кровати и грузно сваливается на пол. Чон разворачивается всем корпусом и смотрит на призрака, что стоит перед ним, замерев в секунду и только огромные, как блюдца, глаза светятся.       Как наваждение...       Как сон сладкий самый...       Как мираж...       Он смотрит на него и боится встать. Вдруг он и есть мираж, ведь представлял его с собой... на себе... под собой... в нём...       Они глазами встречаются, словно молнии между ними сверкают, и Чон слегка приподнимается, тем самым напугав блондина. Рука сразу спряталась в темноте пледа и только светлая голова светилась под лунным светом.       Ойкнув, Тэхён отмирает и хлопает глазищами, и пятится назад, не думая о том, что может споткнуться. И в следующий момент он бросается наутёк, ругая себя на чём свет стоит!       Не успев ухватится за дверную ручку, как его сильно прижимают к двери, которая с грохотом закрывается перед его носом. Гул взрывом проносится по всей квартире и Тэхён пискнул от страха. И почувствовал, как сильное тело сзади прижалось. Горячее дыхание проходится по его затылку и он вжимает голову в плечи и волна мурашек пробегает вдоль позвоночника, шухер там наводит безбожный, и такой-же гурьбой срывается обратно, и как с горки, катятся они, заползая куда-то глубоко, в самый низ живота.       Тэхён крепче схватил плед и пальцами впился в мягкую ткань, надеясь, что она защитит его от беса, крупно дышащего ему в шею.       А ещё от себя защитит.       И от сумашедшего желания, которое расползается спрутом по нему, захватывая все органы и конечности. Дико краснеет от самого себя и постыдно издаёт едва слышимый стон.       Сильные руки сзади прошлись по его бёдрам, мучительно медленно поднялись по спине, коснулись его плеч и наконец-то зарылись в пшеничных волосах, вызывая дрожь по всему телу.       И снова...       Снова он непроизвольно простонал, молясь всем Богам, чтобы его не услышали. Спиной чувствует, как грудные мышцы прижимаются к нему и горячие губы ползут по основанию роста волос и к изгибу шеи.       Его колени дрогнули, он пошатнулся и в тот же миг почувствовал, как сильные руки прижимаются, обнимают его и крепко держат, сцепив руки на его животе. От этих прикосновений Тэхён втянул живот и жар от чужих рук снова разбрёлся по всему телу.       Господи, какой стыд...       Он сейчас потечёт, как девчонка, что оказалась в руках мачо-хулигана.       — Ты пришёл... — едва уловимый шёпот нарушил их тишину.       — Я... я... я ванную искал... — Господи, да уже бы молчал, ну какая ванная? Книжек начитался?       — Ты пришёл ко мне, — а горячие губы касались его шеи.       Сильные руки очень нежно развернули его к себе и Тэхён зажмурился и сжался ещё сильнее.       — Я так ждал... я так ждал... я боялся, что ты не придёшь... но ты пришёл, — горячее дыхание брюнета выбивало последние сопротивления из Тэхёна и всё, что он сделал, это спрятался под пледом, оставляя там только лохматую макушку.       А Чонгук смотрит на него и хлопает глазами и улыбка на его лице растекается от такой милоты.       Стыд...       Господи, какой стыд...       Он сам пришёл к нему в комнату. И что он теперь о нём подумает? Что он делает? Боже мой...       И ощущает, как с его головы, а после и с лица сползает тепло и окатывает его легкой свежестью. Чонгук аккуратно и медленно опускает его руки с его лица и приподнимает за подбородок, вынуждая его посмотреть на себя.       — Посмотри на меня, прошу тебя, — на грани слышимости проговаривает Чонгук и заглядывает ему в глаза.       — Я наверное пойду... — шепчет на выдохе, а губы едва двигаются.       Думал, что сказал, а на самом деле его и слышно не было, только шелест губ, как шелест листьев. Словно голосовые связки отказались делать свою работу, делая ему медвежью услугу.       Чонгук слегка нахмурился, пытаясь понять, что он только что сказал, но ему наверное просто показалось.       — Прошу тебя, посмотри на меня...       Сто́я в темноте, они прижимались друг к другу. Тэхён мёртвой хваткой держал плед, пока Чонгук гладил его лицо, ощущая, насколько нежна его кожа. Он со страхом поднимает на него взгляд и их глаза встречаются. Жаркое, как огонь, желание, сладкой патокой потекло по телу, и Тэхён, сам того не замечая, откинул голову назад и его рот приоткрылся в томном выдохе. Рука Чона медленно прошлась по шее, запоминая каждый изгиб, дрожание кадыка и вздутые вены. Огромные перепуганные глаза смотрели в чёрные и блуждали по его лицу, постоянно натыкаясь на манящие губы. Ему казалось, что он своими глазами костёр в нём распаливает, хотя именно это он и делает. Костёр внутри Тэхёна разгорается и набирает силу, разбрасывая искры на все стороны.       Свет Луны слабо освещал лицо блондина из-за его тени и Чон смотрел на него не моргая. А руки блуждали по дрожащему телу и Тэхён неосознанно облизал обсохшие губы и тут же замер, когда увидел, как Чон очень медленно приближается к нему, не разрывая зрительного контакта.       Губы задрожали и он часто заморгал ресницами в непонимании, когда тот остановился в нескольких сантиметрах от него. А потом секунда прошла и у него в голове произошёл взрыв — одна маленькая планета распалась на атомы, как пучок света. Губы губ коснулись, а ему кажется, что огонь их лижет. Руки невольно расслаблялись, плед медленно падал с плеч, оставляя его только в нижнем белье.       Губы Чонгука порхали по дрожащим устам, едва касаясь сладкой кожи и обсохшего эпидермиса, не заходя глубже, словно запрещая себе, или же растягивая удовольствие.       А Тэхён просто прикрыл глаза и сквозь густоту ресниц смотрел, как брюнет очень аккуратно касается его губ, словно пыльцу с них забирая.       И он не дышит.       Прислушивается.       К себе, к нему.       А губы уже поплыли, исследуя лицо блондина, пока Чонгук не добрался до ушка и спустился вниз, касаясь изгиба шеи, медленно вдыхая его запах.       — Ты так вкусно пахнешь...       Он совсем немного отодвинулся и заглянул в эти глаза.       — Мой маленький оленёнок...       Чонгук левой рукой обнял его за спину, слегка нагнулся и правой рукой поддел его под коленки, легко его поднимая на руки. А Тэхён весь сжался и глаза опустил. Чонгук медленно понёс его до кровати и сел на неё, не спуская свою ношу.       — Ты такой лёгкий, малявка...       Тэхён поднял на него глаза и... Надо же было такому случится. Именно сейчас.       Он вспомнил все оскорбления в свой адрес и всю боль, что нанёс ему Чон, и обида змеёй заползла в его душу и больно кольнула под лопаткой. Видеть Чонгука таким нежным и заботливым — так странно. Непонятный страх сковал его и он отодвинулся от него, обнимая себя руками. Подбородок невольно затрясся, а ясные глаза слезами наполнились. И Чонгук кажется понял. Он понял его страх, прочитав это по глазам. Как ребёнка прижал к себе.       — Господи, Тэхён... — только и смог выдавить из себя.       Тэхён уткнулся в его скулу и они так просидели, абсолютно молча, пока тихие всхлипы совсем не сошли на нет. И только когда стало тихо.       — Прости меня, малявка... — прошептал на выдохе и губами коснулся его лба, — Прости меня, если сможешь, — рука легла на его скулу и Тэхён доверчиво, как котёнок, сам толкнулся в его большую ладонь, — За всё меня прости... Слышишь... Я был ослеплён... Я не видел тебя, думая только о себе, — Чонгук медленно губами елозил по его щеке, переходя на ушко и спускаясь на шею, — Я не знаю, как мне искупить вину перед тобой. Я не знаю. Я буду на коленях стоять перед тобой, если прикажешь, — голос дрогнул и он замолчал.       И оно затянулось, молчание это. Только едва слышно поцелуи разрывали тишину, как крылья бабочки.       — Мне будет больно? — на грани слышимости прошептал Тэхён.       Услышав это, Чон ещё крепче обнял его к себе, а Тэхён замер в ожидании. Чонгук глубоко вздохнул. Это был не он...

«Это был не я!»

      В самую пору ему бы прокричать. Но это был он! Он ему боль наносил, он хотел этой, боли и криков! Он! Но сейчас ему другого хочется. Любить хочется. Рядом быть. Заботиться и показать на что он способен.       — Если только совсем немного, — и зарылся рукой в копну волос, вдыхая запах, — Я буду очень стараться, чтобы боль прошла незаметно.       Он встал и, развернувшись, положил его на кровать, укладываясь рядом с ним. Тэхён лёг на спину и в ожидании чего-то нового для себя не сводил взгляда с него, руками прикрыв свой оголённый торс.       Глаза в глаза.       Душа в душу.       Чонгук медленно приблизился к нему, рассматривая и Тэхён часто заморгал ресницами, приоткрыв рот, собираясь что-то сказать.       — Скажи, — Чон сам его опередил, понимая с полуслова. — Ты так дрожишь, прошу тебя, не бойся. Я буду очень осторожным, — и снова тихое, — Скажи мне...       А Тэхён словно ждал, когда ему разрешает и вот говори, ну же, но слова застряли где-то на полпути, теряясь в связках. Потом головой едва заметно закивал, и потянулся к лицу пальцами.       — Покажи мне... — и покраснел, дико так, что даже в лёгком полумраке это было видно, — Покажи мне эту любовь... — наконец-то смог из себя выдавить, словно они вес имеют физический.       — Во всех красках, — тут же ответил ему Чонгук и не дал возможности больше думать.       Рукой, прикоснулся к его щёке и ощутил мурашки. Прошёлся по шёлковой коже и подушечками пальцев проплыл по губам, что так и ждали, так желали и пылали. Рука сползла на шею и сверху легла более тонкая ладонь. Чонгук наклонился к его руке и губы прошлись по длинным пальцам, всё ближе подбираясь к дрожащим губам. Тэхён громко слюну сглотнул, и облизнув губы, призывно приоткрыл их. Рвано выдохнул, когда чужие уста на его легли и в голове снова пронеслись все прежние поцелуи, но именно этот вызвал в нём дрожь по телу, намекая о том, что это совсем другое, как начало чего-то нового, чего он так ждёт и боится.       Ждёт и не знает, какие получит ощущения. Но это манит, как грех сладкий, как магнит и затягивает, как топь. Язык скользил по приоткрытым губам, смачивая их слюной и медленно и мучительно погрузился в сладкую темноту его рта. Скользнул сначала но зубам, потом по нёбу и потом на выдохе в самую глубину, углубляя поцелуй, вызывая стон из уст напротив.       А там уже и занялся пожар.       Тепло по телу растекалось и будоражило каждую его клеточку и мускулы, приводя в движение, как часовой механизм. Дрожь ощущалась сильнее и Чонгук потянул руку куда-то в сторону, увлекая за собой и его. Лёгкий щелчок над головой и комната озарилась мягким медовым светом, слегка приглушённым, но для Тэ это было сродни стоватной лампе.       — О Боже... Зачем... Не надо... Выключи... — запричитал, как маленький и заскулил в конце, — Пожалуйста, выключи, — снова шёпотом повторил.       — Если бы ты видел себя, ты бы понял, зачем я это сделал, — он его рассматривал, как диковину, пока Тэхён замер от его слов. Он как мираж, наваждение, которое так долго он преследовал и вот теперь он здесь, с ним, рядом. И не развеется, как дымка, не исчезнет с рассветом. Он осязаем. Он здесь. Дрожит под его взглядом и ждёт. И боится.       Тэхён только окунул лицо в изгиб локтя прячась от освещения, а Чонгук умилялся его необыкновенности. Его невинности и не понимал, как он с самого начала не мог разглядеть такую ранимую душу и нежное сердце. Он хочет говорить с ним, не произнося при этом ни единого слова. Только взгляд, только вдох и ему сейчас всё кажется таким предельно ясным и понятным. Он его искал, его хотел себе, наверное навсегда.       А дрожь нарастала и жарче становилась, волнительней и Чонгук больше не ждёт. Сильно врывается в его рот, закручивая поцелуй, губами своими просто бомбит чужие уста, вылизывает и проникает всё глубже и глубже.       Язык его встречает, касается его, сносит ураганом, покоряет, рушит, на колени ставит и сам перед ним стелется. И видит сквозь ресницы, как тот руку опускает, уже не прячется от света и горит. Сгорает и желает большего. Намного большего.       Он от губ отрывается, как от источника и на шею скользит, выцеловывает жилку дрожащую, прикусывает и следы свои оставляет. На ключицы спускается и ведёт по ним языком, во впадинках розы свои оставляя и на дерзкие соски смотрит, что торчат на его худеньком теле бугорками. Языком проходит по одному и млеет, когда Тэхён резко выдыхает и вжимается в постель, тоньше становясь. Второй мазок по нему и мурашки атаковали ореол сильнее, и бусинка соска потемнела ещё больше.       — Боже... — тихое такое, на выдохе и этого хватило, чтобы душа запела.       Бормотания становились чаще, такими же тихими, их изредка удавалось распознать, да и не нужно вовсе. Слова и буквы путались на выдохах и вдохах, вылетали из пухлых губ и срывали заслонки. Чонгук поднимается к нему и просто любуется им, этим мальчиком жарким, как само лето, и сам топится с ним.       Это незаконно...       И снова в губы вгрызается, снова сносит его волной, и Тэхён запускает руки в его смоляные волосы, крепко сжимая пряди у корней. Пока их языки беснуются, татуированные руки вниз ползут туда, где живот дрожит, и с каждым прикосновением глубже проваливается. Дыхание учащается и стонами сквозит, когда рука спускается на пах, и проводит рукой по всей длине члена, а бёдра сами невольно вскидываются навстречу. Чонгук сам взрывается от его эмоций, как от волны, и пальцами спускается на поджатые яички, слегка зажимая их в ладони, и спускается ещё ниже, отчего стоны становятся выше. Рука на ягодицу перетекает, а оттуда на внутреннюю сторону бедра, и чувствует он, как дрожат его паховые сухожилия от напряжения. Он свою ногу заводит между его ног и бедром касается его промежности. И жар чувствует, огонь, как горит и закипает в котле страсти. Тэхён рукой непроизвольно тянется к себе, прикрыть хочется ему себя неосознанно, и Чон замечает это.       — Впусти меня, пожалуйста, — шепчет ему в самые губы и видит, как тот безбожно краснеет. И глаза блондина моляще смотрят на него и губы дрожат, словно он заплакать хочет.       И Чонгук снова целует, снова боль и страх с собой забирает, вместо них ласку и дурман сладкий предлагает. И, не снимая нижнего белья с обоих, упирается своим пахом в его и медленно прижимается к нему и слушает, как рвётся дыхание у младшего. В рот его врывается, с ума сводит и толкается, плоть к плоти прижимает, совершая медленные поступательные движения, и с каждой секундой сильнее вдавливает его под себя. Ногти блондина в шею впиваются и Тэхён громко ему в рот стонет, теряется в ритме поцелуя, сбивается, пытается вернуться, не может и стонет и стонет... Живот ноет от перевозбуждения, все внутренние органы в один узел связываются, тело упругим становится, как бетон, а член сильнее напрягается, вдавливаясь во впалый живот.       Это всё слишком для него...       Слишком горячо, слишком жадно, слишком больно и слишком хорошо.       Жар подходит к его гениталиям и его страхом непонятным прошибает, словно что-то произойти должно. Глаза сильнее жмурит, отворачивается, когда там становится слишком невыносимо. Скрыть пытается свой стыд и бьёт Чона по руке.       — Пожалуйста... Хватит... Подожди... Перестань... Хватит... Чонгук... — как в бреду шепчет и бурчит что-то ещё, на атомы распадается, на волнах безумия качается и в бездну упасть боится.       Ладонями упирается в широкую грудь, оттолкнуть пытается, но Чонгук руки его перехватывает, над головой поднимает, одной, своей рукой их удерживает, а второй подминает его бёдра ближе к себе, сильнее врывается в раскрытые ноги и ускоряется.       — Чо-онгу-ук, — Чонгук имя своё слышит из его дрожащих губ, — Остановись, я... я... я не могу больше...       И его рвёт на части.       В голове галактики взрываются, в глазах, за закрытыми веками, мерцает фейерверк, пальцы на ногах поднимаются, и лава горящая по его члену проходит, вырываясь наружу. Крики и стоны комнату напоняют, рикошетом от стен отлетают и снова в уши врезаются. Тэхён немеет на несколько мгновений и в глазах темнеет. Он к сильному телу головой жмётся, всхлипывает, стонет, на плач срывается, и на тех же волнах качается, пока его первый в жизни оргазм током прошибает.       Он кончает медленно, тугими толчками, на каждый из них реагируя по-новому. Спазмы тело не отпускают, искры удовольствия по позвоночнику разбредаются, задевая все нервные окончания и зарываясь куда-то глубоко, растекаясь по телу огнём.       На его трусах пятно темнеет, расползается, и запах по комнате сногшибательный ползёт, в носовые пазухи взбирается, навсегда в ячейки памяти поселяется, занимая своё законное место.       Чон ожидал этого, грезил, мечтал, но совсем не понял, когда и пару минут не прошло, как Тэхён кончил. А мальчик замер на месте, впился ногтями в его руку и дышит сорвано. Чонгук отпускает его руки, целует их попутно и на грудь его свою ладонь опускает и слушает, как бьётся его сердце ритмом сумашедшим. Сам дышит тяжело, медленно волосы со лба его убирает, замечает, как взмокли волосы и Тэхён открывает помутневшие глаза. Ресницы его дрожат, взор далеко не уходит, бродит здесь, рядышком, как умалишённый, с чужими глазами встречается и прячется снова за своими камышами. Дыхание в норму приходит медленно, Чонгук рукой по его лицу ведёт, губы вспухшие трогает, и в глаза смотрит.       — Тебе понравилось? — и очередной спазм по худенькому телу проходит, оставаясь стоном на губах.       Он громко сглатывает слюну и губы свои лижет. И взгляд вниз переводит, где большое пятно темнеет от его влаги. И резко вскидывает глаза, с чоновыми встречается, краснеет вновь и шепчет.       — Не смотри туда, пожалуйста, не смотри, — и лицо прячет.       — Почему? Я хочу это видеть, — слышит ответ и конфузится еще больше.       — Прошу тебя, не смотри, — теперь уже умоляет и на всхлип переходит.       — Тэхён-а, — Чонгук внимательно смотрит на дрожащего мальчика, — Тэ... Это... Это у тебя в первый раз? Это твой первый? Первый оргазм?       От таких постыдных слов он зажимается ещё больше.       — О Боже, пожалуйста, не говори так, — и прячется за своими ладонями.       — Это правда? — не унимается Чон, прижимает его к себе, утыкаясь в светлую макушку, — Оленёнок мой, — шепчет ему куда-то в волосы и целует.       Искренняя улыбка с лица не сходит, сердце бьётся как птица, что в небо взлетает ракетой и душа поёт. Это его первый. И с ним!       Чонгук спускается, снимает с него трусы, незаметно сперму вытирает, а Тэхён калачиком сворачивается, прижимая коленки и утыкается головой в сильную грудь. А Чон не хочет потерять такой, момент и смачивает пальцы слюной и проводит по сжатому анусу и очень аккуратно вводит палец, всего-лишь на одну фалангу и закрывает глаза в экстазе. Мальчик ещё не отошёл от оргазма и его мышцы подрагивали изнутри и Чонгук сразу глубже проникает и выходит из него, выпуская их на волю и присоединяет сразу и второй. И понимает, что так приятно его пальцам ещё не было. Впервые он ощущает, как дрожит тело после разрядки и это невероятно. Медленно начинает двигать ими внутри, целует высохшие губы и самого его накрывает удовольствием, как снежным комом. А Тэхён больше не хотел понимать и следить за каждым движением — у него всё смешалось в голове. Где его губы, где его пальцы, где его руки. Он весь превращается в одну большую эрогенную зону. Сам прижимается к брюнету, руками обхватывает его, сжимает и оставляет крохотные бороздки от ногтей на его спине. А Чонгук взгляда не отрывает, смотрит, оценивает, вопрошает, надеется.       Оценивает его, как непознанное искусство. Вопрошает, хочется ли ему ещё, чего-то большего, слаще, глубже, сильнее. Надеется, что мальчик его под ним распадётся на атомы и он его собирать будет по крупицам.       На его ресницы дрожащие смотрит и бессовестно проникает в него ещё глубже. А Тэхён медленно разворачивается, на спину ложится, влечёт за собой Чонгука и сам тянется к нему губами, сам целует, сам языком врывается, сам вовлекает. И сам же слушает, как из мощного тела дрожь исходит, а изо рта с губами кукольными стон низкий вырывается.       Распаляется, наглеет, требует, врывается, кусает, лижет и зацеловывает. Звуками поцелуев бессовестных бередит сознания их, снова своё тело наполняя желанием.       И где-то далеко-далеко понимает, что не руководит им никто, сам хочет, сам идёт, сам отдаётся. Просто на поводу идёт у своих желаний и даже по наитию, выхода не разбирая, но знает, что где-то там ему хорошо будет. Им будет хорошо.       От мыслей снова, в сотый раз краснеет, горит и глаза открывает, в чёрные напротив заглядывается, позволяет взгляду своему помутнеть и Чонгук видит, какой зной от мальчика исходит, когда его пальцы уже до невозможности глубоко врываются в него, обосновались там уже, владеют им, до помутнения рассудка доводят и громкий стон ловит губами, когда внутри чего-то его пальцы касаются и новый ток по чреслам проходит, вызывая незнакомые ощущения.       Низкие гортанные звуки один за одним вырываются из его горла, дыхание снова рвётся, медленно распадается, хрипит, неосознанно порыкивает и скулит, когда пальцы вновь и вновь касаются взбухшей простаты. Ещё одно глубокое, плотное прикосновения к ней и спина дугой выгибается, живот в животу прижимается, оба члена в жарком касании цепляются. А Чон только нажимает и нажимает, по кругу водит и пу́чками пальцев внедряется в плотную железу, массируя снова и снова. В глаза ему смотрит, отражение своё видит в них.       — Что ты делаешь со мной, маленький, — шепчет ему в губы, уста лижет, язык на бой вызывает, зовёт его наружу, тот бой принимает, как белую перчатку и сам появляется, вступает в битву, отдаваясь в плен и чувствует, как плотные губы его хватают, обсасывают жёстко, сладко, болюче, горячо.       Сам просит и ему дают испробовать, как это. В своих губах зажимает его розовую плоть, сосёт, как сумашедший путник, что до источника живительного дорвался и не отпускает, сильнее зажимает и внезапно отпускает и рот открывает в крике полунемом, когда пальцы чоновы на сумашедший ритм перешли, каждую секунду поражая сладостью простату.       — Ещё... Ещё… — шепчет и сам не понимает, как губы его твердят слова такие.       И снова чувствует, как по члену волна идёт горячая, изнутри всё снова сжимается, в тугие троссы его сворачивает и вмиг распускаются они, словно рвутся под напряжением, в пучину его бросая.       А Чонгук сам глаза закрывает, прислушивается, как его пальцы в тисках зажимает, как мышцы пульсировать начинают. Сначала отдалённо, едва касаясь его пу́чек, потом переходя по всей глубине и до самого сфинктера, у основания крепко-накрепко зажимая, не выпуская из себя. Горячая, струя на живот ему брызжет, пока тело рядом в экстазе бьётся, ломается, выгинается, руки в рёбра его толкаются, ногти в кожу впиваются. И крепко прижимает к себе стонущего мальчика, давая ему возможность отдышаться. И самого его от желания обладать разрывает на части, в губы снова вгрызается, глотает его стоны хриплые, теряет губы, пока Тэхёна трясёт, потом снова находит и так по кругу. И распирает его, что он первый. Что он первый дарит ему сладость оргазма и он ему первому разрешил проникнуть в себя. И медленно пальцы вынимает, замечая, как от пустоты в себе, поморщился мальчик, лишившись запоненности. И тянется Чонгук к своим трусам, спускает их, наконец-то на волю зверя своего выпуская, что уже выл, как ненормальный за своим волчонком. Губы его снова вовлекает в поцелуй, смачивает своей, слюной, дарит сладость и ноги ему раздвигает. В глаза смотрит, разобрать чувства на составляющие пытается. А там всё... Страсть, огонь, желание, страх, смущение...       — Ты, позволишь мне? — и глаза на миг ясными становятся, пропускают вопрос через себя, анализируют долю секунды и ловит едва заметный кивок головы.       Нависает над ним, в глаза смотрит ему, руку опускает вниз, свой, тяжёлый член в руке зажимает, пару раз по нему рукой проводит и прикасается к горячей дырочке, что сама уже призывает, импульсивно сжавшись и распустившись, как цветок. Тэхён взгляд отворачивает и снова по его щекам волна красная проходит, стыдом его обдаёт, как огнём и прикрывает глаза бездонные.       — Нет-нет-нет... Пожалуйста, только не отворачивайся, пожалуйста, смотри на меня, Тэхён, смотри на меня, пожалуйста… — нижняя губа задрожала, а крылья носа испуганными бабочками вздрогнули, — Не бойся, прошу тебя, только не бойся, — Чонгук, как мог, успокаивал его, пока горячим членом у входа кружил, раскрывая его перед собой.       И пока Тэхён не отошёл от предыдущих оргазмов, аккуратно проскальзывает в горячее колечко. Тэхён вздрагивает. И Чонгук впивается в губы. И руки на спине в кожу врываются. И плоть глубже проникает.       — Прости малявка... Прости... Будет совсем немного неприятно, — жаром шепчет ему на ухо, потом куда-то в шею, в подбородок, и снова в губы. И снова стон его протяжный глотает.       Медленно…       Мучительно медленно...       Невыносимо мучительно...       Невыносимо сладко...       Сладко...       Больно...       Сладко...       Стонет...       — Пожалуйста, — откуда-то голос низкий и хриплый в мозг врывается, рушит барьеры, просит, стонет, хочет, хнычет...       — Мой, хороший... Прости, — на ухо жарко шепчет, лижет ушную раковину, снова шепчет, снова лижет. В губы его вгрызается и его пальцы на спине чувствует.       — Не больно... Горячо...Не больно...       И слёзы наполняют карамельные озёра, он жмурится, теряет их, они по его лицу стекают хрусталём. И плывёт по комнате двойной стон, когда два тела соединяются максимально и бёдра навстречу вскидываются. А Чонгук замирает, дар речи теряет, застывает в одном положении. Горячая узость невероятно плотно плоть его обжимает. И ощущает его руки на своей пояснице, как тянут они немного вниз и он, словно кукла, слушается его, повторяет за его руками и лишь нажатие пальцев на своей коже ощущает, когда снова его тянут наверх. И стон слушает.       Такой невероятный и сногшибательный. Секунду ждёт и опять рукам его позволяет командовать. Повторяет движения, выходя из него больше, чем первый раз и возвращается, как домой, в уют и тепло. И снова стон в ушах гремит. И уже следующий раз сам движется от него и к нему и понимает, что ему позволяют, и губы находит, целует, нежно и сладко, медленно и чувственно, гармонирует оба движения и во рту и в его теле, соединяет их в одно целое, с ритма не сбивается, словно бусины, одну за одной, нанизывает, и слушает. Всё слушает...       И его тело, что начинает жить с ним, и его голос, что реагирует на каждое движение и лёгкие покачивания, что идут в унисон с его.       — Ты… Ты прекрасен... Тэхён... Мой Оленёнок... Мой малявка… Ты мой... Ты только мой…       А его слушают...       Всё слушают...       Как тело его горячее внутри него хозяйничает, горячей головкой дорогу себе пробивает, как руки сильные держат его, как губы на ухо шепчут, как язык сладко лижет. Как слова он проговаривает на предыхании и мурашками они растекаются по нему. Слушает...       И прячется в его объятиях, утыкается лицом в шею, чувствует, как горячая, волна окутывает его, неосознанно ногти в кожу вонзает, кусает, зализывает следом. Втягивает в себя смуглую кожу и сосёт, пока под его губами бутон красный расцветает. А Чонгук улыбается. Сам голову приподнимает, позволяет ему делать с ним всё. Пусть исследует, сколько хочется ему. Это теперь только его владения, отныне и навсегда. Только его. А Тэхён от ощущений захлёбывается, головой мотает, Чонгук губы его ловит, мажет по ним сладко, языком свом рот его заполняет. Движения быстрее становятся, он уже сам подаёт себя, навстречу бёдрами вскидывает каждый раз, в чёрные волосы врывается, губы целует, случайно прокусывает его губу и почувствовав вкус железа припадает к ранке, слизывает и с ним же его кровью делится.       А Чонгук только и смотрит, как Тэхёна эмоции хлещут, понимает, что такого с ним ещё не было. Впервые ему, нравится, как ему на ласку отвечают, впервые хорошо делать хочется, впервые боится больно сделать. Всё впервые. Тэхён содрогается. Спину выгибает, спускается руками к его ягодицам, сильно прижимает к себе, больше ноги свои раздвигает. А твёрдая плоть в нём беснуется. И с каждым разом наполняет его только сильнее, врывается с немыслимой скоростью, полностью выходит из него, заходит по самое основании, и давит туда. И давит и давит и давит… И волной жаркой снова всё расходится, от толчков ему становится дико горячо, и стоны уже неконтролируемые и непрерывные.       Тэхён голову приподнимает и вниз смотрит, туда, где Чонгук ритмично двигает бёдрами, видит, как его пресс кубиками акцентируется, и как его собственный член дрожит каждый раз, стоит только Гуку прижаться своим пахом к нему в очередном рывке. Прозрачная жидкость на его животе большим пятном растеклась и член его трётся о неё, вызывая ещё больше удовольствия.       И ему так стыдно...       Так стыдно смотреть туда, но и глаз жадных оторвать не может. А Чонгук продолжает истязать его му́ками сладкими и бесконечно внедряется в его тело, каждый раз прижимая яички, добавляя сладострастия. Тэхён на подушки падает, со взором чёрным сталкивается, снова краснеет, с ума сходит. Пот на лбу выходит, щекочет его, по щекам течёт, в уши попадая. Волосы мокрые откинуть не получается и головой трусит.       — Тебе нравится... Скажи мне... Я же вижу... Скажи... Нравится тебе? — рвано шепчет, целует опухшие губы и одним движением откидывает волосы с его лба.       Тэхён его голову хватает, к себе прижимает, целует жарко, губы зубами щекочет и в глаза заглядывает, взгляд переводя вниз. И Чонгук понимает. Без слов его понимает, когда он глазами жадными вниз смотрел, и ещё хочется ему это смотреть. Но только сильнее врывается в его тело, попадая по нервам и стон глотая его, что рвётся из него всё громче. Хватает вторую подушку, подкладывает ему под спину, сам встаёт, меж его ног удобно устраивается, и маленькую подушку кладёт под маленькую попку. И Тэхён перед ним весь раскрытый и безбожно грешный. Ноги его сильнее разводит, гибкости удивляется, под коленки руки свои просовывает, приподнимает и снова врывается с такой позиции — глубже, жарче, слаще…       Скорость фрикций замедляется, он даёт возможность своему мальчику рассмотреть их тела в жарком танце. Сам для себя удовольствие растягивает, наблюдая за блондином, пока Тэхён огромными глазами бегает от его глаз, до самого низа, туда, куда смотреть невыносимо стыдно.       На весу удерживает лёгкое тело, врываясь так рьяно, что пошлые шлепки разум сносят на раз-два. Пальцы Тэхёна прижимаются к мощным бёдрам, словно он с ним слиться хочет воедино. Гук берёт его ладонь и накрывает ею горячий член, что до этой секунды оставался без внимания. Тэхён задрожал от новых ощущений, и из горла понеслись новые звуки, громкие и звонкие. Большим пальцем Чонгук в его уретру скользит, наводя ещё и там беспорядки, замечая, как головка налилась кровью ещё сильнее — стала больше и кожа натянулась до умопомрачительного блеска, пока сам Тэхён держал свой член у основания, держа его строго вертикально. Ладонь скользит вниз, а потом и вверх, в уретру вплетается палец и скорее вниз несётся, чтобы повторять без остановки то, что так нравится его мальчику. Тэхён спину выгибает и откидывается назад, рот открывает, являя два ряда безупречных зубов, что словно жемчуга нанизаны на нить. Ресницы дрожат, отдавая тень на ярко-красных щеках, язык не прекращает по губам елозить, сам себя целуя неустанно и Чонгук понимает, что прикоснуться к ним нужно, немедленно. Коснуться этих губ блядских, что только для него были созданы. Подхватывает лёгкое тело и поднимает над собой, усаживает, глубже входит в него, и целует, наклонив его голову к себе. Вгрызается в уста сладкие, продолжая совершать размашистые толчки. Тэхён рвано кричит, когда тугой член большой головкой надавил на вспухшую простату и почувствовал, как нега патокой потекла по нему, в который раз. Обнимает Чонгука за шею, губы сливаются в поцелуй, в который раз, Господи...       И снова мышцы вокруг члена сжиматься начинают, дрожь уже знакомая по его телу проходит, и ощущается, как трепет нарастает откуда-то изнутри. Несколько секунд прошло, как мышцы плотным кольцом снова вокруг члена сдавили, до звёздочек перед глазами, до фейерверков и забился мальчик, словно ток пропустили через него, в который раз. И Тэхён лишь на несколько сантиметров от него отодвинулся, глазами мутными глядя куда-то сквозь него и дёрнулся, как от боли, глаза сами закатились, а рот открылся в протяжном крике. Руки ослабли, держаться уже не в силах и он их отпускает, зная, что не отпустит он... И с громким стоном изливается.       А у Чонгука дыхание перехватывает.       Внешний вид завораживает. Голова откинута, слёзы блестящими нитями лицо полосуют. Дрожащие руки, словно крылья, вниз спущены и кисти рук едва касаются скомканой простыни. И он любуется им, словно произведением искусства. Крепко за спину его держит, почти на весу, пока оргазм над телом сладко измывается. Спазмы по нём гуляют, удовольствие продляют, мурашки взрываются на сосках, дерзко напрягая розовые бусины. И он медленно в него продолжает проникать, сквозь его оргазм, добавляя сладострастия. Сперма, по животу стекает, на тазовых косточках тормозит, лужицей маленькой там остаётся, а потом стекает, тяжести набравшись, пачкая их обоих. И Чонгук скорость вновь набирает, вызывая трепет в собственном теле и после нескольких мощных толчков сам кончает глубоко в любимое тело. И громко стонет, чувствует, как силы и его покидают.       Тэхён и глаз не может открыть, и ясно ощущал, как кончал Чонгук, как его тугой член напрягался внутри тела, как головка вздувалась, пульсировала, и горячая жидкость наполняла его тело. И ему это нравится. И он сейчас такой беззащитный, ранимый и чувствительный. Тронь его сейчас, рукой по животу проведи и он вздрогнет весь, как от холода задрожит.       Чонгук замирает с ним в крепких объятиях и держит нежно и так надёжно, словно он и есть сокровище. Боится гармонию нарушить, что создалась между ними. И не успевает осознать, как губы шепчут что-то, жаркое что-то из них исходит и только на повторе слышит себя.       — Люблю...люблю...люблю...       Губы нежно касаются покрасневшего уха и снова шепчет, уже осознанно.       — Люблю…       И слово-то какое простое и непростое в то же время. Говорить его хорошо, пусть и колит язык, и щекотно немного.       С первыми двумя буквами язык к нёбу липнет и с последними двумя...липнет...       И оно такое сладкое, с пьянящим нотками коньяка на языке и с шоколадным послевкусием. Тэхён так нежно и трепетно обнимает и Чонгук ощущает его губы на своей шее, они чувственно порхают по коже. Руками гладит по тонкой спине и наслаждается моментом. Чон медленно опускает его на подушки, сам спешит к нему в объятия и ложится на грудную клетку, слушая его сердцебиение.       И снова поцелуй.       Нежный, ленивый, растопленный, как масло в печи. Тэхён через нос громко дышит, плотнее прижимая к себе сильное тело, руками водит по его мышцам горячим и немного царапает спину, совсем немного, чтобы мурашки побежали.       С громким чмоком поцелуй разрывают и на подушку валится, утопает в ней и глаза прикрывает. И его ещё потряхивает от пережитого, и дыхание ещё не востановлено, а Чонгук припадает губами к его шее и целует долго и протяжно, отстраняется и смотрит на бутон, что уже утром расцветёт пурпурным цветом.       Понимает Тэхён, что с ним делает Чонгук, улыбается и улыбки своей не стесняется, что такая она у него особенная, непривычная для многих. А Чонгук млеет. И вспоминает, когда же он выпил яд тот чудодейственный, которым его околдовал Тэхён. И целуя его, глаз не спускает, любуется. По венке языком ведёт, к ушной раковине приближается и языком по самому краю проводит, за мурашками следит.       — Я буду тебя ревновать, — тихо шепчет и улыбается.       — Что? — не понимает Чонгук и смотрит на него, ожидая, продолжения. Опирается на свой локоть, на ладонь голову кладёт и смотрит.       — Я буду тебя ревновать, — снова повторяет, немного прокашлявшись. А тому до сих пор невдомёк. — К моей шее. Я буду тебя ревновать к моей шее, — он пальцами прикасается к ней, несколько раз трогает, акцентирует внимание и закрывает глаза, не пряча улыбку.       — О господи, — шепчет Чонгук и утыкается лбом в его плечо, — Тогда тебе придётся ревновать меня не только к шее. Я зацелую тебя всего.       И в подтверждение своих слов он наклоняется и целует его успокоившийся сосок, что тёмным пятнышком лежит на его груди.       — Ты, сладкий, удивительно сладкий, — целует и дует на него и с удовольствием отмечает, как кожа темнеет, ореол собирается в гармошку, бусинка твердеет и дерзко взрывается под его губами.       И по худенькому телу рукой водит, глазами дублирует и смотрит, как Тэхён рукой прикрывает член, что уже успокоился и уменьшился в размерах, и только тоненькая ниточка смазки тянулась к его животу, соединяясь с головкой.       — Не прячься, ты красивый, — и от этих слов Тэхён снова краснеет, отворачивается и Чонгук видит, как он улыбается, но губы в полоску собирает.       — Ну не надо… Я стесняюсь, — прошептал он и сжался как гусеничка.       — Как ты можешь стесняться после того, что между нами было? — жарко прошептал ему в ухо и улыбка на его лице растянулась.       — О Боже, — только услышал и сразу отвернулся к нему спиной, надеясь спрятаться.       А Чонгук себе и здесь развлечение находит. На его спинку смотрит и пальцем по вымирающим позвонкам бежит, и тяряется где-то между двумя половинками и зарывается носом в его кожу.       — Ты пахнешь мной, — он обнимает плечо Тэхёна и тянет к себе. Долго рассматривает кожу, родинки считает и... Спотыкается о шрамы на его плече...       О Господи...       Он пальцем проводит по маленьким шрамам, боль отдаёт где-то под сердцем и видит, как Тэхён сжимается от его прикосновений. Ладошкой накрывает ранки и молчит.        — Тэхён-а, — а в ответ тишина.       Чонгук обнимает его, а тот лишь одеяло тянет на себя, что у стены лежало скомканное.       — Тэ, прошу тебя, — он переползает через него, в глаза заглядывает и пальцем поднимает подбородок, — Что мне делать? Я такой дурак. Я такая мразь, подонок, зови как хочешь, но я тебя люблю.       Тэхён глаза на него поднимает и смотрит.       — Да, ты такой дурак, — шепчет ему, а сам придвигается ближе и на его плечо укладывается.       А Чонгук дурак и есть… Расслабленно выдыхает, улыбается, словно его только что наградили самыми лучшими подарками, и обнимает свою малявку, кутаясь с ним под одеяло. Наклоняется и почти целомудренно целует в губы. Тэхён отвечает, едва касаясь к его губам.       — Я спать хочу, — тихо ему шепчет и осоловевшими глазками смотрит, лениво хлопает ими и зевает.       — Спи... Спи, я с тобой буду, спи, — и целует в светлую макушку, находит его руку, кладёт к себе на грудь и сам закрывает глаза.       И никто не слышал, как входные двери открылись, как по квартире призрак ходил, костяной ногой отстукивал, купался и кряхтел, как заправский дед и только после в комнату к сыну тихонько стучался.       Не дождавшись ответа, сам двери открыл, на пороге замер изваянием, дыхание в кучу собирая, словно дышать забыл как. На сыновьем плече Тэхён спит, волосы растрёпанные, руки на все стороны раскинулись, одеяло наполовину сползло, оголяя его ягодицу. Зато полностью прикрывая пах сына. А потом… А потом пожал плечами, сам себе улыбнулся, тихонько двери закрыл и также тихо ушёл, оставляя сонное царство нетронутым…