Оставь для меня своё сердце

~~~~~~~~~~~~

Море...

Солёный бриз в лицо ему бьёт и дыхание перехватывает от сильного потока ветра.

Чимин рот открывает и дышит.

      Дышит так, словно впервые надышаться не может.

Лёгкие наполняются такой свежестью и от переизбытка кислорода начинает кружиться голова.

Но ему не плохо совсем, нет, ему даже хорошо.

Он медленно ступает по мокрому песку, утопая пятками в прохладную зыбучесть и между пальцами становится совсем немного щекотно.

Волна прибывает, как игривый кот, и трогает его пятки, наполняя собой его следы на песке, и снова убегает вдаль, чтобы с новыми силами окатить своей пеной по щиколоткам.

Ветер треплет его спутанные волосы, вытворяя что-то несуразное с его причёской, и он позволяет ему.

Чимин чувствует ветер везде.

По шее, вдоль спины и на животе, позволяя ему пробраться глубоко под слои одежды, и совсем не прячется от настойчивых прикосновений невидимого забияки.

Порой от скорости ветра и шума прибоя он глохнет, уши закладывает и никакие посторонние звуки ему не мешают, и он отчасти даже рад этому.

      Мальчик оглядывается вокруг себя, не замечая никого, и идёт ближе до линии прибоя, и уже чувствует, как прохладная вода лижет ему ноги выше щиколоток и соль стягивает нежную кожу.

Он уже чувствует, как ветер бросается в него солёными каплями и жмурится иногда, продолжая смотреть на бесконечный горизонт, который вдали теряется и смывается в одну широкую полосу, и становится трудно разобрать — где заканчивается море и начинает небосвод.

      Боковым зрением Чимин ухватывает лёгкое движение и поворачивает голову, смотрит долго и прищуривается, фокусирует взгляд и немного ругает ветер, что не прекращается ни на секунду.

И видит одинокую фигуру на валуне.

      Так далеко...

      Так размыто...

      Он идёт туда, биение сердца ускоряется, с каждым шагом он пытается идти быстрее, и чем напористее он спешит, тем глубже ноги его утопают в зыбкий песок.

С каждым таким шагом волна страха по телу стреляет — он чувствует страх.

Застрять здесь боится и не суметь выбраться.

.....Ещё в далёком детстве было с ним такое же, когда Чимин хотел перейти неширокую речушку в самом узком месте, да и совсем не понял, когда его стало затягивать вниз.

Ужас тогда пробрал мальчика до мозга костей, до середины икр он утопал в зыбучих песках и с каждым шагом всё сложнее было идти, но страх остаться там навсегда подстёгивал его ногами месить под собой песок, утопая всё глубже и глубже.

Ох, и кричал же он тогда, пищал и на помощь звал, как маленькая пчёлка, попавшая в липкий мёд и выбраться оттуда становилось чем-то нереальным.

На помощь тогда прибежал мальчишка постарше и долго его ругал, что нельзя переходит реку с самом узком месте, там западня страшная, уж лучше полсотни метров обойти.

А Чимин плакал и запоминал и долго, а потом ему снилось, как тонул он там.

Кеды так и остались погребённые, босиком он домой бежал, всю грязь дорог на розовые пятки собирая, в голос рыдая.....

А валун всё ближе и фигура чётче выглядит.

Комбинезон его яркий, жёлтый, уже намок по колено, но Чимин смотрит, как же забраться ему туда?

И только спустя время он замечает за самым большим валуном несколько таких же, только намного меньше.

Словно чьей-то рукой выстроились они в ряд и создали ступени, и мальчик, помогая себе руками, смог-таки добраться до самой вершины и подойти со спины того, кого заприметил ещё там, далеко-далеко.

      Тёмные волосы каскадом развеваются, с прядями длинными ветер играет и одежду паренька парусами надувает.

А Чимин пытается в лицо заглянуть ему, да только спиной стоит к нему мальчик и всё смотрит вдаль, словно насмотреться не может.

       И, как-будто мысли его прочитав, незнакомец оборачивается и Чимин долго всматривается в лицо, брови хмурит, узнать пытается, да как-то не получается.

Ближе подходит и впивается глазами, пытается хоть какие-то черты знакомые найти и только улыбнулся мальчик, а Чимин и рот открыл в недоумении.

       Разве так бывает?

      Глаза на него смотрели так ласково и благодарно.

Он ведь эту улыбку видел уже, только не здесь.

И не такую...

А бледную и с жёлтыми зубами.

И дух перехватывает его.

      Неужели...?

      Неужели это тот же самый человек?

Он ведь ещё совсем недавно был с ним в палате, говорил ему много о море и чайках и много ещё о чём, сейчас всего-то и не припомнить.

Да только ступор его сменяется какой-то тихой печалью, помешанной с необъяснимой болью а ещё... ещё с радостью.

      Только он объяснить этого не может.

Эти все эмоции он читает с лица напротив, точно в себе такие-же копирует и откладывает на дно сознания.

Мальчик просто руку ему подаёт и Чимин тянется к нему, не боится вовсе, только холодно ему становится — ветер здесь, на высоте, треплет рьяно, терзает, не даёт дышать спокойно.

И так и стоят они вдвоём, на просторы необъятные смотрят, охватить всю красоту пытаются. Тишина между ними совсем не нарушается, а ветер крики чаек заглушает.

Вода разбивается о валуны, брызги летят во все стороны, оттого и камни всегда мокрые и холодные.

Чувствует стопами, как замерзает, и ему бы да спрятаться подальше, да согреться, но он стоит и смотрит, и лишь изредка взгляд поймать его хочет.

И вместо взгляда ощущает, как тот ладонь его крепче сжимает, пальцы между собой переплетая.

Чимин голову опускает, смотрит на их руки соединённые и поднимает голову, каждое мгновение хочет запечатлеть, и моргнуть боиться, лишь бы не упустить ничего.

      А паренёк поворачивается к нему, губы розовые размыкает и улыбается ему улыбкой белоснежной, такой ласковой и открытой, что от неё так больно становится ему.

      Красивый…

      До чего же он красивый...

      Словно красота эта проклята кем-то.

Ведь так не бывает.

Чимин в лицо ему вглядывается, хочет увидеть там что-то и замечает шевеление губ, что словно шепчут они, сказать пытаются что-то, и спустя секунды он улавливает их смысл, и теперь может прочесть, как они одно и тоже слово шепчут.

      «Спасибо...»

      И сам рукой сжимает его крепче, словно уйти уже собирается его безмолвный друг, и сам бросается к нему в объятия, пока глаза ореховые застилает пеленой солёной, и горячо становится там и по лицу ожогами стекает влага.

      А внизу стихия беснуется, силами нечеловеческими буйствует, срывается тоннами воды, окатывает по берегу, волнами затопить своими хочет, и огромная стена, как завеса, поднимается над ними и с грохотом обрушивается на них двоих, окатывая их водой и ледяным холодом.

И сколько сил было, Чимин прижимался к тёплому телу, запах его вдыхал и сам не понял, как в последний миг пустоту ощутил.

      Такую давящую... такую одинокую... такую пустую...

       Только руки свои перед собой видел, как в объятии они сжимались и не понимал ничего.

В страхе оглядывался, всё глазами искал, по пустому песчаному пляжу взглядом бродил, а внутри пустота эта разрасталась, как ударная волна, что вот-вот его с лица земли сотрёт.

      И такая боль, от которой убежать хотелось бы, куда угодно, только подальше от этого разрывающего чувства.

      Локации, как и ли́ца, меняются настолько быстро, что Чимин валится без сил, ноги подкашиваются и взвыть волком хочется, когда перед собой видит лицо, то самое, что любимым было так долго.

Глаза чёрные равнодушно смотрят на него, а губы кукольные приоткрываются.

      Тонкие пальцы чужие по тому лицу змеями ползут, а взгляд от чёрных пропастей оторваться не может.

Так и смотрит он, не отпускает, в порок затягивает себя, в пучину опускает.

И руки чужие красивые насильно к себе поворачивают его.

Он профиль его теперь рассматривает, глазами плывёт по острой линии челюсти.

Ему бы в самый раз да отвернуться, да не смотреть бы...

      Ах, если-бы, да ка-бы...

      Глаз отвести не получается, пусть и больно ему, смотрит глупый, страдает, плачет, но смотрит...

      Губы чужие, незнакомые, целуют его, а дьявол этот и рад, сам отдаётся в их плен, слюна со слюной смешивается, языки в одно сливаются, а Чимину больно.

В груди так больно...

      Неприятный маленький тайфун закручивает свои гремучие вихры где-то внизу живота, вызывая дрожь по телу, как от холода.

По спине то и дело толпы мурашек гоняют свои стометровки, пока в голове кромешная тьма его кроет, пряча от чужой похоти.

      Жмурится.

      Сильно жмурится до кругов перед глазами, до мушек.

И в следующий миг запах металла ему в нос врывается. Он глаза открывает, руками перед собой тьму разогнать пытается, понять не может ничего — то-ли он ослеп, то-ли он в полной темени стоит.

      И лёгкий скрежет металла заставляет его напрячь все чувства, а прежде всего слух, и он замирает на месте, а внутри застывает весь.

Тьма перед ним слабеет, он охватывает взором небольшого размера гараж, и в самом его углу видит призрак прошлого, брезентом накрытый.

      Его Ахиллесова пята.

      Как напоминание.

      Как проклятие.

      Как боль.

      Он медленно идёт туда.

Словно хищником себя в западне чувствует, выход найти пытается.

И боится...

Господи...

Как же ему страшно...

      Всего-лишь полметра отделяют его от того времени, с которым расстаться страшно и жить невмоготу.

Рука, нащупав под теплом ткани мёртвый холод, сжимается в кулак, пятернёй собирает грубую ткань и срывает тёмную защиту. С громким шуршанием и с огромным слоем пыли, брезент падает на пол, являя во всей своей проклятой красе, плату за его невинность.

      И знает ведь, что там находится, знает ведь!

Но не может не закрыть рот в подступаюшем крике, словно это предмет одушевлённый, словно сможет снова ранить его, как когда-то.

Когда его привезли в их двор, он у окна стоял мальчишкой юным, и поклялся себе, что никогда не сядет за руль.

И так и сдержал обещание, данное себе.

И сам не понимает, почему видит его, почему является ему во сне?

А во сне ли?

      И словно как позывной, Чимин слышит клаксон его, как в тишине гремит, от стен звук отражается и в уши забивается ему!

Он до боли уши зажимает, только бы не слышать этот звук. На колени падает и не своим голосом кричит, пока на новеньком Porsche сигнализация включается, как будто насмехается над ним, хохочет!

      И всеми силами своими пытается он от страха избавится, что загнал его в самый угол, пятится назад, пока в пустом салоне свет панели мигает и невидимая нога на педаль газа жмёт до упора.

      Окутывал себя своей же болью, признаётся себе, что слаб он слишком перед этим, запустил себя и, чего греха таить, и выбраться не желал порою, сладкой боль эта иногда бывает.

И с отчаянием её часто путал. Понимает лишь теперь.

      Но страх железной хваткой плотно вцепился в него, в самой плоти его корни свои давно пустил, и не позволял здравому смыслу явиться во всей своей красе.

Взор свой бы да обратить на другое, ведь клин не только на нём одном сошёлся, Господи...

      И другой страх, только перед началом чего-то нового его сшибает, стёкла от крика его в дребезги разбиваются, осколки брызгами разлетаются, ранят его нежную кожу и чувствует он, как по венам текут они, до сердечка его добраться, добить.

      И с криком он просыпается…

~~~~~~~~~~~~

            Сам не свой просыпается. Пот со лба к вискам течёт тяжёлыми каплями, волосы взмокли и глаза не могут узнать своей же спальни. А силы будто совсем его покинули, он уже чувствует усталость.       Чимин делает глубокий вдох, подсознательно сам себя из страшного сна спасает, но тот своими липкими щупальцами глубоко в плоть его вцепился, ещё крепко держит и отпускать не хочет. Всё мурашками ползает по нём, напоминает, и языками липкими и колючими лижет по пяткам.       Чимин от подушки голову оторвать пытается, чувствует, как затылок его ноет, как от удара, рукой вслепую тянется и ощущает влажные волосы свои.       Жмурится крепко-крепко, до боли в глазных яблоках, до мушек, под тонкими веками. Последние оковы ночного ужаса с себя срывает, словно лохмотья старые. И чувствует себя таким беззащитным и уязвимым, как дитя малое, кого каждый напугать может, да не каждый защитил бы.       Высокий образ всполохом в мозгу является, от мысли этой сам краснеет, губы свои ладонью прячет, будто видит его он. А он бы и позволил, позволил бы защитить и внезапно теплеет внутри где-то и ладошка на то место ложится, где касался его и лучик маленький прячет от своего же ненастья.       И только свист в ушах создавал свою какофонию и добавлял боли. А от неё бы избавиться, как от мухи назойливой. Да как-то силы иссякли. Глаза открывает, веки разлепляет, узнаёт свои стены, ладошками к ним касается, будто защиты от них ищет.       Сквозь туман забытья пробиваются первые звуки и запахи. А ещё этот несносный скрежет капель по карнизу.       Снег валил всю ночь огромными хлопьями, ку́тая город в белую тишину, как в свою особенную смирительную рубашку, чтобы уже наутро испортить всё волшебство ненужной оттепелью, разливаясь по крышам. И ему кажется что у него жар.       Воспоминания снов возвращаются к нему постепенно, рваными клочьями и вперемешку.        Слабость рубит его под самый корень и он чувствует, как наружу рвётся душа, смоченная слезами. И плачет тихонько и жалобно, даже не стирая слёз. Понимает, что сон отпускает его, уже не душит, как прежде, уже дыхание получается восстановить, как и бешено рвущееся сердцебиение.       Всю ночь, блуждая по лабиринтам своего сознания, он выдохся, как после долгого марафона. Образы сновидений всё ещё путались, менялись местами, сложить их в одну общую картину пока что не получается, и это приносит ему дополнительную боль, теперь уже душевную. Всё смешивается в одну непонятную массу чувств и ощущений, и разобраться в себе сейчас получается из рук вон плохо. И от этого появляется раздражительность. И злит его всё это!       Его раздражает свет, что пробивается через плотно закрытые шторы, и, будто иголками, колет в самые зрачки. Его бесит, что сосед снова бестолково гоняет своего непоседливого бигля, пока тот ушами вертит во все стороны, будто пропеллерами, и таскает остатки любимой игрушки, которая когда-то была симпатичным зайцем.       И эта капель.       Бесит.       А для успокоения ему нужно всего-лишь отпустить. Отпустить эти бесконечные сны, эти тревоги и... себя, в конце-то концов. Отпустить себя, отрезать ту пуповину, что держит крепко и не отпускает так долго. А может быть...может быть это он не хочет отпустить? Ведь подсознание получает полную свободу действий и посылает свои импульсы по телу, превращая их в эмоции, которые так хочется скрыть и чаще не от кого-то, а от самих себя. Это и приводит к неспокойным снам, которых мы так боимся.       И он дрожал от озноба, пока чистил зубы, а потом и душ принимал. Дрожал, пока на него лилась тёплая вода, и поворачивал кран с горячей водой.       Закончив с утренним купанием, Чимин растирал себя до покраснения кожи, пока боль не почувствовал, и, одевшись в свой тёплый халат, поспешил за градусником и уже сидя на постели обнимал себя руками, тоскуя по нежным рукам, и уже придумывая для себя самые жалостливые слова.       «Я же хворушка…»       Так часто мама его называла, когда он хватал простуду, просыпаясь среди ночи с температурой под сорок, ни в какую не признаваясь, что на спор съел несколько пачек мороженого, на время причём.       Пять минут прошли в каком-то сумбуре и он снова потянулся за градусником под мышку и выдохнул, перед тем, как упасть в обморок. Но...       36,6       В смысле???       А хворушка???       Он похлопал ресницами и кажется, что сам услышал, с каким звуком они соприкасались между собой. Лицо смешно вытянулось, губы в уточку превратились, а глаза огромными стали. И ему ничего не ясно.       Он начинает перебирать в голове недавно пройденные дни с их круговоротами событий и пытается построить их в какую-то логическую цепочку, но она слишком тонкая и без конца рвётся, бусинки-события рассыпаются, со звоном падают на дно его сознания, теряются где-то в закоулках его души. Напряжение вокруг него становится ощутимым, и первое, что он чувствует это то, что он на взводе. То неизменное чувство, когда что-то подстёгивает тебя к действиям, гонит, не даёт сидеть на одном месте.       Одевался быстро и мялся в прихожей, влезая в обувь и сминая задники, пыхтел и матерился в себе, что такой нерасторопный. Совсем не смотрел на себя в зеркало и сбегал вниз по ступенькам, проигнорировав лифт.       Чимин смутно помнит все эти долгие минуты, пока добирался до больницы, а в мыслях был только инопланетянин с книжкой в обнимку и глазами, как выжженый песок в самом разгаре лета. И только рука тянулась к лицу, влагу на ходу утирая.       Страх невидимыми цепями сковал его сердечко и он не мог ни о чём другом думать, только бы снова увидеть эти тоненькие кисти, как они аккуратно и медленно переворачивают тяжёлую страницу, и острый кадык время от времени передвигается то вверх то вниз. Он лелеет мечту, что почти прозрачные глаза окажутся на нём и поплывут по лицу, так радостно и печально.       И тут же в голове происходит сильнейший диссонанс, когда всплывает его ночной сон и та внешность, настоящая внешность его друга, когда он предстал перед ним во всей своей красе, пока страшный недуг не скосил его. Забрал у него всю его красоту и молодость. И самое главное, он забрал у него надежду на будущее и время. То время, что песчинка за песчинкой иссякает, безвозвратно падая в бесконечную мглу.       Но он всё равно смог увидеть его красоту, пусть и изуродованную болезнью. А всё потому, что он носил её с собой внутри, а это не так просто увидеть на белом листе, это как собственное отражение во внутреннем зеркале души.             По коридору, освещенному галогеновыми лампами, излучающими мёртвое свечение, он бежал и сильно шуршал спецодеждой. Волновался так, что несколько раз совсем не заметил, как вслед ему смотрели удивлённые люди в белом и пожимали плечами, когда он выбегал нетерпеливо из лифта и топтался на месте, когда проходил сложную обработку дезинфетора.       Впереди тот самый длинный коридор с продольными лампами, как на автостраде и нескончаемый ряд боксов, что отсвечиваются в окнах напротив, скрывая от посторонних глаз чужую боль. По привычке считал боксы, проходил мимо них, краем глаза замечая своё нелепое отражение, и лишь пройдя половину пути, как-то терялся. Словно завод, которым он завёл себя ещё дома, иссяк, и он использует запасную батарею, рассчитанную на несколько минут.       И свой вдох слышит, будто не им изданный. С непривычной хрипотцой. Тяжёлый, пропитанный чем-то чуждым и собственный запах изо рта кажется ему отвратительным. Каким-то приторным и смердящим, обволакивающим и липким и хочется сорвать маску, что плотно прилегала к лицу и вздохнуть свежесть в себя. Пусть и больничную, пропитанную спиртом и медикаментами, только бы не дышать этим зловонием.       Несколько метров проходит, сам себя тормозит, чувствует, как внутри страх как перед пропастью, пасть она свою распахивает и видит предпоследнее окно, смотрит на его зияющую темноту и чувствует дрожь в ногах. Как по тонкому льду продвигается, шаг за шагом, за стенку рукой придерживается и всё надеется, что показалось ему а в голове только красная лампочка мигает, беду предчувствуя.        И в подтверждение своих страхов, двери в бокс открываются, и оттуда выходят два санитара и с ними женшина, из обслуживающего персонала. Все шумно о чём-то переговариваются, обсуждают что-то довольно смешное и вероятно пошлое. Женщина всё ругала молодых медбратьев, называя их не иначе, как пошляками.       — Ну да, койка как-раз освободилась, будет где тебе приставить тютелька в тютельку! — высказался один из парней и выкатил оттуда тележку, битком забитую старым постельным бельём.       — Боже, какие же вы придурки! — смеясь возмущалась молодая женщина, поглядывая на парней и закрывала бокс на ключ.       Отойдя всего-лишь на пару шагов она повернулась и увидела, как у стены стоит мальчик и огромными глазами смотрит на потемневшие окна и спущеные жалюзи. В его глазах замер страх и слёзы струились вдоль краёв маски.       — Эй, малыш... — она смотрела в его сторону, на один шаг подошла и остановилась, глядя, как боль того скручивает и к полу прижимает, — Эй, ты чего? — она повернулась к коллегам, которые завозили в лифт тележку и ожидали её, когда она к ним присоединиться, — Я скоро, спускайте, — и снова обратилась к мальчику, который на полу сидел и тихонько плакал, — Малыш, что с тобой? — так тихо и нежно спросила и присела возле него, — С тобой всё хорошо?       — Когда? — настолько тихо он спросил хрипящим голосом и зажал рот рукой,  — Он... Когда? — страшные слова он не хотел проговаривать, слишком больно.       Женщина оглянулась на закрытый бокс, прошлась взглядом по спущенным жалюзи и всё поняла.       — Рано утром. Перед рассветом. А ты... Ты знал его? — и смотрела, как он тихонько головой кивнул и закрыв лицо заплакал, — Если тебе станет легче, я хочу чтобы ты знал, что... — она замялась, стушевалась. Смотреть на слёзы всегда тяжело, работать в месте, где смерть хозяйничает — привыкаешь и черствеешь, — Когда мы... Когда мы пришли сюда, после того, как... — она прокашлялась, оттягивая время, придумывая слова помягче и деликатнее,  — Как нас позвали, — она посмотрела на паренька и поняла, что он её слушает,  — На его лице была улыбка, когда он ушёл... — закончила она и сама почувствовала, как горло сжалось спазмом.       Она замолчала и долго смотрела в пол, что-то там искала, может быть нужные слова?       — Ты знаешь, — она перешла на неофициальный тон и ласково посмотрела на мальчика, который явно нуждался в каких-то словах, — Мне очень часто приходится быть свидетельницей... смерти и ей абсолютно всё равно, кого уводить отсюда, наверное всё-таки существует какой-то баланс, я не знаю, — она подняла взгляд, посмотрела на мальчика и увидела, как он смотрит, как надеется на что-то, — Ты знаешь, работая здесь мы привыкаем, как до́лжное принимаем то, что здесь происходит, хотя не все выдерживают, правда. И я уже не знаю, существует ли Бог на самом деле, позволяет ли он уйти многим так рано... мы судить не вправе, знаешь... Но мне всегда хотелось верить, что он есть и есть мир, куда они все уходят. И поверь, что есть многие, кто будет помнить их, в том числе и мы, пусть и порой не верят многие. Но знаешь, — она снова заглянула в лицо мальчика, как он тихонько успокаивался,  — Я бы хотела попросить его, чтобы они уходили туда, куда хотели пойти при жизни... Ты понимаешь о чем я говорю? — Чимин кивнул головой, припоминая свой сон, как они смотрели на море.       — Если Бог есть, то почему не прекратит этот кошмар? Почему, если он является воплощением добра, допускает гибель невинных детей? — она понимала о чём он говорит и только печально улыбнулась, словно это она виновата во всём.       — Для баланса наверное... Никто не знает, — просто пожала плечами, не найдя другого ответа.       Чимин закрыл глаза и со всей силы старался верить её словам, которые, как лекарство проникали в его раненую душу. И пусть в его душе была дисгармония от её слов и окружающей его боли, но всё-таки её тихий голос, размеренный и спокойный, звучал так просто, без какого-либо пафоса, как та самая истина, что всегда на поверхности и даже не нужно долго её искать.       Тяжёлое небо труси́ло оставшийся снег и он падал белым слоем на грязные дороги, сразу превращаясь в воспоминание. Ненастье на улице. Ненастье в душе. Так прозаично и серо. Чимин совсем потерялся во времени, стоя у окна и глядя в никуда. Печаль не собиралась отступать, да он и не гнал её от себя, сросшись с ней, наверное. Печальными глазами, полными отчаянья, провожает птицу, что вдали становится похожа на маленькую точку, и она исчезает где-то между снеговых облаков. С грустью вспоминает такое недолгое время, что они провели вместе и ведь знает о нём не так и много. А сейчас его тоска сковала и с горечью понимает, что они всего-лишь мелкие песчинки в этом суровом и бездушном мире, которые посещают эту землю на время. И в памяти их диалоги всплывают, смех тихий, больше на шелест волн похожий и в противовес его собственный голос звучит звонкий, как колокольчик. Знает, что время душевные раны залечит и будет он вспоминать его со светлой грустью, а пока... Пока что память, как смертельный яд, отравляет его изнутри, и ему не хватает слов, чтобы описать эту боль. И ничем не заменить её, не восполнить этот страшный пробел, что остался и только сейчас понимает, что лучше с человеком расстаться, чем хоронить его.       И люди мимо него проходят, как короткие эпизоды, не задерживаясь и не оставляя после себя след. Их голоса эхом звучали, звуком тянущимся, дрожащим и был похож он на металические струны инструментов.       Чимин медленно развернулся и пошёл на выход, понимая, что он здесь лишний. Скоро тут начнётся новое движение, новые люди, пациенты, врачи и новые утраты, а он не готов принять на себя ещё чью-то боль. Ему хватит и этой, которую не скоро сможет отпустить. Сердцем принять тяжело. Очень тяжело и не скоро забудется. И он отчасти рад, что смог хоть как-то помочь ему, увидеть свою мечту, пусть и в картинках. Он снова вспоминает свой сон, его светлый лик, нетронутый горем и тень улыбки за маской тронула его губы и сразу покатилась новая слеза, опаляя солью и без того раздражённую кожу. И он снова глубоко вдохнул и выдохнул и... не почувствовал никакого неприятного запаха. Застыл на месте, пока рука повисла в воздухе и наверное понял, что рядом со смертью тогда стоял и её запах ощущал отвратный. Такой приторный и сладковатый, от которого дурно становится, а ведь некоторые и привыкают. Несколько долгих секунд он ещё постоял так и толкнул тяжёлую дверь, покидая страшное отделение.       Пока шёл нескончаемым лабиринтом коридоров, зачем-то представлял похороны мальчика и почувствовал, как в желудке появилась тянущая боль, больше похожая на узел. Где-то под самой ложечкой. Он только руку потянул ко рту, как почувствовал неприятный приступ тошноты и резко свело желудок. В глазах слёзы брызнули, а во рту стало невыносимо горько. Ноги сами пошли быстрее, пока глаза не разбирали дороги, бежал по наитию и у самых дверей столкнулся с чьей-то высокой фигурой. Сил и времени извиняться не было и он и видел перед собой дверь в кабинку и вбежал туда, выворачивая желудок наизнанку. Слёзы застилали глаза, пока дыхание в норму приходило. Горечь во рту сменилась на вязкую субстанцию и он долго ещё не мог нормально откашляться. Ноги в коленках дрожали, а руки тряслись, когда он вышел в пустой зал с умывальниками и долго ещё смотрел на себя, понимая, что всё-таки он ещё слишком слаб, сам загнал себя своей уверенностью в тупик. Раньше просто ему никогда не приходилось столкнуться с потерями вот так, прямиком. А сейчас он наверное понимает тот страх, что прятался во взгляде педиатра.       Уже сидя в привычной комнате Чимин долго смотрел в одну точку, полностью перезагружая себя. Он сидел и думал о том, что время слишком скоротечно. И тратить себя на что-то или кого-то, кто тебя не заслуживает это пустая трата времени. Много так переосмыслив в полной тишине, он слышал только шаги медперсонала по коридору и благодарил провидение, что никто не заходил туда.       И только подумав об этом...       Дверь открылась, впуская посторонний шум в ординаторскую. Шаги его. Они у него особенные, ступает тихо, как кот. Мурашки по затылку поползли, дыхание спёрло на пару секунд, когда он слушал его присутствие. А тот стоял безмолвно, только пару шагов в сторону сделал и Чимин услышал лёгкий шелест шоколадной обёртки. Лишь уголки губ приподнялись и по щекам озноб прошёл. И также молча ушёл, не проронив ни слова, понимая, что ему пять минут нужно побыть наедине. И дверь закрылась, чтобы через секунду снова открыться и тихий, будто извиняющийся голос прошептал,       — Все нормально?       — Все нормально, — тут-же отзеркалил Чимин и глаза прикрыл, краснея отчего-то и губы зажимая в одну полосу.       А в голове уже круговорот мыслей. Пальцы бессовестно трясутся, пока он на них смотрит и пу́чки холодные к губам касаются.       Несколько минут тишины позволяют ему в себя прийти, совсем тихо пытается откашляться, будто бы стесняясь своего голоса и вновь приятное напряжение в спине чувствует, когда дверь открывается и на пороге шаги чьи-то замирают. Весь в струну превращается, когда сзади к нему подходят и лёгкими пальцами в его волосы врываются на затылке, поднимая целый вихрь эмоций. Сам назад подаётся, глаза томно прикрывает, рот слабеет и язык медленно по обсохшим губам ползёт, тщетно смачивая их слюной. Вторая рука по спине его ползёт, когда он чужой запах ощущает, сладкий и приторный, брови хмурит и вздрагивает, когда ногти больно впиваются в корни волос. Всем телом напрягается, когда чужое дыхание над головой слышит и над ухом шёпот звучит.       — Какая забота, — первый шёпот током по телу проходит, в ступор его вгоняет и лишает напрочь храбрости, — Кофе, шоколад... И чем только заслужил, а? — женский голос не на шутку пугает его и Чимин пытается встать, но крепкая хватка на затылке и его плече держит его, сильнее впиваясь в кожу головы, а пальцы больно давят во впадинку на ключице, — И что в тебе такого? Смазливость?.. Молодость?.. А может быть...экзотика..? — её шёпот в самое ухо и это заставило его сжаться, — Это ведь сейчас так модно, говорят, — Чимин рукой потянулся к голове, пытаясь освободиться от цепких пальцев и зашипел, когда рука сильнее надавила на плечо, явно желая оставить синяки на нежной коже.       Пальцы сильнее сцепились у корней волос и он услышал, как рвутся его волоски.       — Ты же знаешь, что он поиграется и бросит, — лёгкое хмыканье над ухом выстрелом звучит,  — А ему нужна сильная женщина, — дыхание в самое ухо и он покрывается противными мурашками, — А ты никогда не дашь ему то, что нужно настоящему мужчине... — ожидание длилось недолго,   — Ему нужно потомство... Сильное и красивое. А ты? Ты сможешь ему это дать? — она отрицательно цыкнула несколько раз и притом слишком громко, чтобы он расслышал,  — Сомневаюсь. Ну ты ведь и сам понимаешь, правда, малы-ы-ыш… — протянула она последнее слово и резко отпустила его голову, больно ударив по затылку и он дёрнулся вперёд.       Чимин потянулся рукой к голове, ощущая, как болит макушка. Хотел повернуться, глянуть, но она снова заговорила, слишком тихо и это заставило его напрячься.        — И это было просто предупреждение. Но если ты будешь так настаивать, я могу и эту черту перейти, — он услышал хмыканье и снова мерзкий голос произнёс, уже намного холоднее, — Кофе выпей. Негоже игнорировать заботу, тем более от такого мужчины. Мало ли, может быть это его последний раз. Для тебя! — и дверь хлопнула.       Чимин только повернулся, глядя на бездушную фанеру и тяжело дышал. Прежде тёплый и привычный запах ординаторской, смешанный с кофе, сейчас ему кажется слишком противный и невыносимый. Желание поскорее проветрить помещение подстрекает его открыть дверь и выйти на свежий воздух и он, почти на носочках подходит к двери и открывает её совсем немного и высовывает голову в коридор. Почти никого. Кроме санитарок, что тащут свою тележку со скрипящим колесом.       Первые шаги дались как-то туго, тупая злость исходящая откуда-то изнутри его пугает сильнее, чем эта пустота коридоров и чужая злость, приправленная ревностью к молодому врачу. Сглотнув тугую слюну он пошёл по коридору, не обращая внимания, что дверь в соседний кабинет открылась и оттуда вышла старшая медсестра. Грозный голос гаркает на весь этаж, оставляя за собой волны эха.         — Стоять! — словно выстрел гремит и он замирает совсем недалеко от стены, а в самый бы раз опереться на неё, — Далеко собрался, Пак? — более слащаво звучит, но не менее строже и он закрывает глаза, моля небо.

«Господи, помоги этой женщине найти мужа. Или хотя бы мужчину, пусть и временно...»

      Озвучивает совсем не свои мысли. Совершенно случайно как-то он подслушал разговор двух уборщиц, рьяно перемывавших кости всем коллегам и именно на старшей медсестре заострив своё внимание. — Ей-богу, если она выйдет замуж, клянусь, свечку в храме ей поставлю, — шептала тогда одна из женщин, затягиваясь дымом сигатеры, — Или сама ей жениха найду! — в сердцах добавила, смачно плюя в сторону. — Ага, может быть хоть кто-то усмирит её пыл, — негромко добавила её подруга, сама не раз пострадавшая от тяжёлого характера главной.       И Чимин давно заприметил, что угодить этой женщине совсем не просто. Что бы не делали её подопечные, она во всём видела только негатив, даже если и работа была выполнена на отлично. В сердцах ругалась на всех, никогда от неё нельзя было дождаться похвалы, а если кому-то и везло, то солнышко не долго светило — одна оплошность и ты снова в самом конце списка.       Сама высокая, словно кто-то из родителей её или родственников, были скандинавами. Килограммов, так, под девяносто, широкопоечая и грудастая, такая же широкозадая с огромными ляжками и размером одежды, ну никак не сорок восьмого или хотя бы пятдесят второго. Огромная копна волос, так сильно похожая на шиньон, с крупными завитками по всей длине и яркими заколками. Не менее яркий макияж, на который каждое утро уходит около двадцати минут времени и сумасшедшее желание властвовать всегда и везде. Порой её боялись даже и доктора, не говоря уже о заведующих отделениями. С ней не пытались даже договариваться, зная наперёд о своей полной капитуляции перед громоподобной женщиной.       Вот так и Чимин сейчас стоит, тает снежинкой под её кипящим взглядом, и повернувшись к ней лицом наблюдает, как из её кабинета вышла её неизменная подруга, что так и сохнет по красивому доктору. Опирается плечом на дверной косяк и руки перед грудью складывает, с удовольствием подготовилась наблюдать за унижением маленького и, чёрт бы его побрал, такого красивого волонтёра, что, как кость в горле застрял и своим приходом в их клинику, карты смешал, запудрив мозги красивому педиатру. А Чимин смотрит на неё и последнее, что собирается обнаружить в её колючем взгляде — это сочувствие. Его попросту нет. Во взгляде только ненависть, что может сравниться лишь с той тяжестью, когда на человека обрушивается старая стена, погребая под собой, присыпая вековой пылью, чтобы уж наверняка и следа не нашлось.       Такой равнодушный взгляд он уже видел прежде, когда пьяный сосед смотрел на бедолагу пса, которого машина сбила, и он, сев рядом на обочину, просто смотрел, как тает жизнь в несчастных глазах животного и как они стекленеют.        А Чимин от боли корчился внутри, старался не показывать ей своего состояния, и лишь подняв уголки губ, из последних сил перевёл взгляд на старшую медсестру.       — Никто за тебя не сделает твою работу, малыш, — злорадство потоками их них обеих лилось Чимину под ноги, но он гордо прошёл мимо них, лишь слегка наклонив голову своему непосредственну начальству. И когда поравнявшись с ними, он уже надеялся, что избавиться от них, но...       — Кому-то и го́вна убирать по жизни придётся, — последняя колкая фраза больно резанула по слуху, но Чимин и это проглотит. Го́вна тоже нужно уметь убирать. ***       Коридоры гудели монотонно, напоминая далёкий гул вокзала. У дверей толпились какие-то люди, гремели каблуками и шуршали бесконечными бумагами. Негромко переговаривались и спешили по своим делам. Слишком сосредоточеные лица или более правильнее будет сказать, изображающие плодотворную работу своих извилин. Кто-то из них действительно листает нескончаемые кипы бумаг, а кто-то просто стоит, глазами на полу пытаясь найти нужные слова и тупо пялятся нечитаемым взглядом в исписанные листы. А за окном всё так же падает снег, совсем не обращая внимания на толпу людей, что только и прибывает, что-то записывает, оглядывается зачем-то, мажет глазами по одинокому посетителю и снова возвращается на прежнее, хмуря брови, что-то подсчитывая в уме.       А Ким Тэён словно ничейный – сидит недалеко от кабинета, испуганными глазами смотрит на поток людей и чувствует себя мышкой перед сложными опытами. Волнение в груди не проходит, лишь на волнах его подбрасывает адреналин. Во рту уже давно пересохло, пить нескончаемый кофе ему уже противно и невкусно, а на другое и денег-то не осталось. Ну как не осталось. Есть ещё немного, так мелочь, если посчитать, только тратить её как-то не с руки. Но это его не особо страшит. Страшнее то, что может его ожидать там, за высокими дверями. Для них он всего-лишь возможный генетический материал, покрутят-повертят да и найдут ему применение. А в своих мыслях он просто одна маленькая песчинка в незримом океане.       Пару человек вышли из кабинета и их тут же окружили остальные несколько, словно там не совещание намечается а экзамен проходит. Их забрасывали вопросами, в глаза заглядывали пытливо, ответов ждали и снова поворачивались к одинокому человеку, сидящему поодаль от кабинета, ноги далеко засунув под сиденье.       От их взглядов он терялся, словно он и есть абитуриент двоечник, которого завалили вопросами и теперь ждут, какую же участь для него придумать — к слезам его готовить или к радости. Иногда он ухватывает непонятные для себя фразы, пытаясь их связать воедино, но слишком сложная терминология засыпала его тяжестью и он переводил взгляд на полы, в которых отражались огромные витражные стекла.       «Скорее бы уже всё закончилось...»       Проносились в его голове слова и как спасение дверь в кабинете открылась и все зашли туда, оставляя его одного в пустом коридоре. Словно на собственные пытки оставили. Ага... Пусть посидит, поварится, легче приготовится.       Дрожью его опалило внутри, когда дверь снова открылась и молоденькая секретарша пригласила его войти, отступив немного в сторону, стараясь не показывать своё отношение к человеку. Лишь немного сморщила носик, когда почувствовала запах пота, исходящий от него.       — Присядьте пожалуйста, вот здесь, — она указала на стул сразу возле двери а его ассоциации ему сразу показали другую картинку — так указывают место для собаки. Чтобы под ногами не мешалась и была ни виду у всех.       А Тэён и был на виду у всех. Как то насекомое, что залетело в комнату и трогать его страшно, брезгливо, и убить хочется, но подойти страшно, вдруг прыгнет на голову. И жутко интересно. Его бы в пору рассмотреть, разнюхать, а лучше залезть в его мозги и покопаться там, разрывая нужные ответы, вытаскивая всю истину на солнце.             За длинным столом Т-образной формы сидели семь человек и девушка поодаль была восьмая. Бумаги шуршать перестали, только изредка были слышны вздохи и перешептывания, смысл которых уловить было невозможно.       В самом центре стола сидел невысокой мужчина, пристально разглядывавший всех людей и бросавший взгляд на самого главного персонажа. Он, не спуская с него взгляда закурил сигару и как ни странно, не втягивая горечь в себя, положил её в большую пепельницу, чтобы она лишь фоном служила, как благовоние. Через завитки дыма он продолжал рассматривать человека, как диковину. Потом зачем-то отворачивался и снова смотрел на него, словно не понимая, для чего они здесь все собрались. Такое на его практике впервые и подписать бумаги кажется преступлением.       Голова человека время от времени опускалась, густые волосы падали на высокий лоб, некогда пухлые, а нынче обсохшие губы, сжимались между собой, и были похожи на папиросную бумагу — без крови и без жизни. Мужчина за столом долго и пристально рассматривал его, начиная с потёртой обуви и заканчивая сжатыми в большой замок руками. Потом смотрел на холодную куртку и ворот выглядывающего свитера. Тяжёлая ладонь легла на стол, как знак и все, включая и посетителя, посмотрели на неё как на знак начала.       — Итак... — он облизнул губы, потом зубами прошёлся по верхней губе, потом и по нижней, — Вы уверены? — он смотрел, как мужчина выпрямился, сел более вальяжно и высоко поднял голову — типа вот он я, давайте, разнюхивайте.       — Уверен, — и голос уверенным кажется, без дрожи, что присутствует в самом главном, — И хватит уже из пустого в порожнее, — сказал, как отрезал.       — Молодой человек, — один из присутствующих прокашлялся, немного наклонился вперёд, руки его прошлись по бумагам, одну из них он в руки взял и долго смотрел, словно до этого он и не читал текст, — Это очень серьёзно, Вы же понимаете, — он повернул голову к нему, долго смотрел на него поверх очков и выдержал взгляд глаз напротив, — Это случай из ряда вон выходящий. Мы не часто применяем такое на практике.       — Мы не применяем такое в принципе, — отозвался другой член комиссии и все повернули головы на него.       Вроде как самый старый человек, по годам можно определить да и по сдержанности.       — Но Вы подписали соглашение и мы... Мы правда не знаем таких случаев. Вы уверены? — мужчина наклонился над стопкой бумаг, вынимая оттуда формуляр, оформленный по краям, как грамота и внимательно стал вчитываться в текст, — Ваша презумпция согласия сбивает нас с толку, — он снова поднял на него свой взгляд и продолжил вчитываться в текст, пока другая рука вынимала уже другие бумаги, скреплённые между собой степлером, — Вы совершенно здоровый человек, мистер Ким, и я честно не понимаю, для чего Вы хотите закончить... свою жизнь... вот так…       Тэён снова поднял на него свой взор и долго смотрел на мужчину у дверей, а потом ещё жевал собственные губы и сжимал пальцы между собой, будто сломать их хочет.       — Вы просто сподвигаете нас на убийство, Вы понимаете? — он снова посмотрел на него так, словно разговаривал с несмышлёным мальчишкой, что ради девочки собирался перелезть через забор, попадая прямиком в пасть кровожадного пса, но изо всех сил надеясь миновать его, чтобы только нарвать красивых цветов для дамы сердца, — Может быть Вы ещё подумаете, господин Ким? Прежде чем поставите окончательную точку?       — А что мне думать? — пробасил мужчина низким голосом и как-то грустно улыбнулся, — Всё что было я потерял. А то, что осталось — мне ни к чему, — он голову низко опустил, а потом и локтями упёрся в колени.       — А как на это смотрят Ваши родственники? — кто-то подал голос из толпы и он поднял голову, пытаясь определить, кто задал вопрос, но все семь человек и секретарша смотрели ему в глаза, ожидая ответа.       — А какая теперь разница? — он ухмыльнулся, головой дёрнул и посмотрел невидящим взором перед собой, словно в пустоту посмотрел, — Слишком я накосячил много. А мне перед ней только искупиться и осталось. Я никому не нужен, как пёс бездомный, — он снова прокашлялся, зачем-то нос вытер, а потом посмотрел на того, кто сидел перед запаленой сигарой и смотрел, как дым сизыми линиями тянется к потолку, иногда ломаясь в воздухе из-за движения людей, — Мил человек, не трави душу, дай докурить, а? — а тот, словно в свои мысли ушёл, так и продолжал сидеть, пока на него уже смотрели со всех сторон.       Потом только почувствовал, как в бок его кто-то тронул и кивнули на мужчину. Полноватый врач, казалось бы, очнулся от своих мыслей и воззрился на коллег, но один из них уже уносил сигару вместе с пепельницей тому, кому полагаются все прихоти. Тот благодарно принял угощение, в виде дорогого табака из рук врача, и с удовольствием затянулся дымом, пуская его по лёгким. На его лице сразу появилось выражение удовлетворения, и с закрытыми глазами он снова губами ухватил за толстый конец сигары, затягиваясь очередным дымом. Пока он курил, то и дело рассматривал толстую прессованую палочку, что так приятно пахла настоящим табаком, взрощённым под жарким солнцем Кубы. Ещё несколько затяжек он сделал и прижал горящую сторону о дно пепельницы, бережно туша огромный окурок. Потом посмотрел на дарителя и с улыбкой попросил:       — С вашего позволения, — и спрятал его во внутреннем кармане куртки, похлопав по старой коже, якобы ненадолго прощаясь с таким дорогостоящим удовольствием.       — А Вы религиозны, мистер Ким? — вопрос застал врасплох Тэёна и он поднял голову и даже выпрямил спину, — Какую веру Вы исповедуете? — молодой врач наклонился над кипой бумаг, что-то выискивая из стопки, — Я тут давеча искал, так сказать информацию, что церковь не противоречит. Если только это идёт во благо. И признаёт это актом любви и сострадания, но...       — Вы мне будете говорить о религии? Вы? Сейчас? — он взглядом упёрся на врача, — Я читал все законы! — голос взрывной волной прошёлся по кабинету, засталяя всех замереть на одном месте, а некоторые даже попятились назад, когда огромный кулак донора, с грохотом, опустился на край стола, и от удара резонансом сотрясло бутылки с водой, стоявшие на столе, — Или вы думаете, что я зря пришёл? Не подготовился? Я всё читал! Я знаю свои права! Это моё решение и я полностью отдаю отчёт своим действиям, и осознаю всю сложность ситуации! Как вы не понимаете? Я не могу поступить иначе! Не могу! — кричал он на весь кабинет и хватал себя за грудки, словно это делал кто-то другой, — И что мне эта религия? Я на кон поставил всё! Всё, что у меня есть!! — и как-то неожиданно сдулся, словно вспомнил о чём-то важном для себя,  — А он не сможет без неё... Не сможет... Он... — тяжёлый вдох по кабинету прошёлся, будто это было ощутимо физически и слова придавили своей тяжестью половину присутствующих, — Он слишком юн, чтобы остаться одному в этом мире. Он слишком… Юн... Мой мальчик…       — Скажите, — только через несколько минут в тишине раздался голос,  — Вы знакомы с реципиентом?       — С кем? — не сразу понял тот и склонил голову в лёгком недоумение.       — Это человек, принимающий орган, — объяснил ему другой человек и в кабинете снова наступила тишина. Лишь только снова бумаги зашуршали и кто-то тихо произнёс, — Ким Джису.       — Знаком... Был знаком... Очень давно...       — А она Вам не является биологической родственницей?       — Нет... Она мать моего сына...       Казалось, что станет слышно, как из почки полезет новый листочек или будет слышно, как паучок испускает свою паутинку. Тишина затянулась и врачи стали переглядываться между собой. А потом все посмотрели на главного врача, который так и сидел во главе стола, безмолвно что-то размышляя.       — Ну? И что скажете? Мистер Бан?       Тот повернул голову. Долго смотрел на вопрошающего и глубоко выдохнув, прошептал.       — Гореть нам в аду... Зовите Кима...       — Какого? — сразу отозвался один из врачей.       — Ким Самюэль Аредондо. Он лучший… Насколько я знаю, — с этими словами он прошёл через весь кабинет, даже не взглянув на человека подле двери.       А тот только взглядом провёл его, обращая внимание на дорогие туфли, что легко отсвечивали паркет на полу.       — И что скажете, коллеги? — приглушённый разговор в тишине Тэёну казался слишком громким. — Тэсты были? — Были... — И?.. — Полное совпадение… — Разве так бывает? — Ну вот, как видишь...       Уже в коридоре Шихёк сталкивается со своим другом, сканирует его на ходу, в голове копается. Седжин на него подозрительно в ответ смотрит и чувствует, как буря, какая-то назревает где-то внутри.       — Что? — не выдерживает первым и вопрос, кидает ему, но он так и остаётся без ответа, в воздухе повиснув, — Что? — громче выпытывает, чувствуя что-то.       — Там тебя ждут, иди, знакомся...       — Кто там? — вопрос повисает в воздухе, Седжин вслед другу смотрит и брови хмурит.       В кабинет заходит, всех присутствующих окидывая взглядом и на незнакомца смотрит некоторое время. К столу подходит, на него шесть пар глаз смотрят, словно он студент на экзамене и перед ним папка падает с бумагами.       Почему-то дрожащими руками поднимает её, словно она огнём горит и глазами по строчкам спешит, через слово читает, а у самого в животе ураган зреет. Снова поднимает взор на коллег и оборачивается на человека, безмолвно сидящего у двери и ногти свои рассматривает, словно это самое интересное занятие.       — Закурить не найдётся? — спрашивает Ким Тэён, так просто, словно он в парке сидит и руки куда-то деть хочется.       Доктор Ким лезет в карман, достаёт свою вредную привычку и просто бросает тому в руки. Тэён лихо ловит и сходу закуривает, дым выпуская к потолку и ноги длинные вытягивает. Смотрит, насмехается и понимает, что ничего ему уже не страшно.       А Шихёк уже сбежал подальше, только бы не видеть ураган, что над его головой собирается. Предчувствие никогда его не подводит, а это явно на горизонте маячит, словно пиратский флаг по ветру реет.       — О господи, за что мне это всё? — шепчет у неба молитвы и о друге своём уже беспокоится.       Не знает ведь Седжин, что позвал он того, кто душу когда-то разбередил и так и не смог залечить раны свои. ***       Тонкое покрывало прятало его тело, пока размеренное дыхание говорило о том, что Тэхён спокойно спит. Остановившись в дверном проёме Чонгук смотрел на него, пока капли воды стекали с вьющихся волос на смуглую кожу плеч. Он накинул махровое полотенце на голову и жёстко протёр волосы, снимая остатки воды. Чёрные боксёры прикрывали его тело и служили единственной одеждой. Несколько минут он ещё смотрел на эту картину на миллион и развернулся, сразу уходя в кухню. На подоконнике взял сигарету и зажигалку, как-то быстро прикурил, так-же быстро выкурил почти половину и затушил бычок под струёй воды, потом сразу бросая его в мусорное ведро. Свернул в ванную комнату и там несколько минут чистил зубы, пока горячая вода из крана своими парами прятала его отражение в зеркале.       Дочистив зубы он дыхнул себе в ладонь, потом вытер губы тыльной стороной ладони и почувствовал, как внизу стягивает всё одним тёплым узлом. Поднял голову, посмотрел на потолок, выдохнул, как перед забегом и вышел из ванной, уверенным шагом направляясь к себе в спальню.       Покрывало тёмным водопадом скользило вниз по его телу, открывая зрителю песочного цвета кожу, как что-то неземное и завораживающее. Тэхён лежал полубоком, подняв одно колено к себе, а вторая нога была выпрямлена на всю длину. Картина выбивает воздух из его лёгких, когда Тэхён переворачивается на живот и выпрямляется, выпячивая попку, как ленивый кот. Руки сразу потянулись к подушке, схватили её и он подмял её под себя, что-то плямкая и выстанывая непонятные звуки.       Чонгук глазами жадно пожирает эту картину, что явилась ему, как роскошь, замечая всё до мельчайших подробностей. Идеально ровные ноги и упругая попа так и призывают пройтись по ней поцелуями, что он и позволяет себе, тихонько нагнувшись над спящим парнем.       Поцелуями ведёт по ровной икре, замечая тоненькие волоски, пушком покрывавшие мягкую кожу. Едва слышно добрался до бёдер и провёл рукой по гладкой попе, скользя рукой по впадинкам на спине. Потом ложится сам рядом, тихонько прижимает к себе тёплое тело и повторяет собой его положение, полностью соединяясь с ним телами.       Сам приближается к его затылку носом и вдыхает его аромат, начиная вынюхивать его от затылка, переходя на плечи и целуя его позвонки. И только потом он слышит едва тихое мычание, смешное плямканье губ и копошение руками под подушкой.       — Холодно, — прошептал Тэхён и сжался весь, как улитка.       А Чонгук руками по нём скользит, впитывает в себя нежность его кожи, теплоту его тела и запах, что уже смешался с его собственным. Руками медленно вниз съезжает, следит, как кожа мурашками покрывается, как Тэхён вздрагивает неосознанно, как спиной к нему прижимается и глаза сам в экстазе прикрывает. Потом также медленно возвращается к его талии, совсем не сильно сжимает в своей руке его рёбра, что так и топорщаться под его тонкой кожей и на руку переходит, начиная с самих плеч, пока не коснулся тонких кистей, что лежала на белой подушке. И понимает, что Тэхён тоже прислушивается к ощущениям, впитывает их в себя, пробует на вкус. А пальцы Чонгука уже сплелись воедино с его длинными пальцами и в замочек сжались плотно и немного больно из-за сильной хватки. А губы не перестают мазать по гибкой шее, пока Тэхён поворачивает голову и приподнимает слегка, допуская его к себе. И улыбается, глаз не открывая. А Чонгук вторую руку просунул под ним и Тэхён сам лёг на его руку. Неосознанно сжал крутой бицепс, несколько раз разминая в своей ладони, и едва губами коснулся, краснея безбожно. А Чонгук к ощущениям прислушивается, тонет сам от удовольствия и словно от алкоголя пьянеет. Губами прижимается к его шее, уже крепко целует, прикусывает, следы свои на его коже оставляет, что уже бутонами расцветут скоро. К уху прижимается, языком ловит маленькую мочку и слишком громко посасывает её, звуков совсем не стесняясь. Ловит стон его тихий и содрогается от него, как от сладкого удара в самый пах, чувствует, как тепло растекается там, скручивая всё в жгуты. Бёдра сами подаются вперёд, плотью своей ощущает мягкость его ягодиц и второй рукой, что сейчас под головой тэхёновой находится, шёлк волос пропускает меж пальцев. Вдох тяжёлый ему патокой сладкой слышится и губы по его щеке ползут, мурашки языком слизывая. Как хотел бы сейчас развернуть его к себе, ворваться сильным языком в сонный рот, что ещё от сна не отошёл, беспорядки свои навести, но сам себя казнит, не даёт себе сладость сгрести губами, на потом оставляет, как вишенку на торте. И как сладко чувствует, как Тэхён сам к нему поворачивается, за поцелуем тянется, но не получает желаемое и выдох разочарования музыкой звучит.       И ему хочется значит...       Осознание пьянит. Волной подмывает удовольствие доставить и самому в нём погрязнуть, как пчела в мёд приторный и липкий утонуть хочет, но оттягивает, мучает себя, как мазохист и не сдерживает выдох свой когда крутой член дёргается, выпуская из уретры горячую каплю предэякулянта. И, как дикий зверь, к шее бросается, снова кусает и лижет, словно к мясу вкусному себя готовит, пусть только добро ему датут, он и сожрёт его всего, без остатка. Языком плывёт по плавному изгибу, впитывает чужое дыхание, что скрывается, будто с обрыва, вот-вот и сорвётся, криком оглушит и только и ждёт Чонгук, когда мальчик его сам позовёт его, с собой с обрыва бросится.       Губы мягкие обрушиваются на кожу бархатистую и... И снова... Снова спотыкается о его шрамы, что от его зубов остались. И снова стыдно ему. И всегда будет стыдно. И сам боль его чувствует, в мозгу его криком задыхается, что тогда от стен кафельных эхом отскакивали. И глаза жмурит сильно-сильно, забыть бы ему в самый раз, да только это их история и выкинуть из памяти не получится.       Пу́чками пальцев проходит по белым шрамам, как по островкам, что расположились хаотично на его медовой коже. Боже...       — Простишь ли ты меня когда-нибудь? — шепчет ему в который раз, на его снисхождение надеясь, и нежно губами проходит по своим следам, что так и останутся навечно печатью его собственной на его коже, как метка особая, что только ему он принадлежит.       И не слышит ничего.       И не видит никакого движения, словно изваянием замер его мальчик, обидой скованный. Секунды вечностью кажутся ему, сам переворачивает к себе нежного блондина, замечает, как он слюну сглотнул обидную, кадык его дёрнулся, а Чону словно ножом по самую рукоять в сердце. И, как награда, для него долгожданная, глаза карамельные на него воззрились, замерли пятном на его лице и спустя время поплыли по его лицу, отчётливо так ощущая, будто он ресницами своими по нему щекочет. Следуют от глаз антрацитовых до линии скулы, по подбородку с лёгкой щетиной, по губам необычным и снова ко взгляду вернулся, вердикт свой ему готовя. А у Чона кипит всё внутри, варится, сам тонет в горячей карамели и не выдерживает, язык развязывается.       — Я тебя никому не отдам... — шепчет и сам тонет,  — Всех уничтожу, кто позарится на моё, — пальцами по красивой скуле ведёт, к себе немного разворачивает,  — Никому не позволю касаться тебя, — и губами щеки его касается, награду себе разрешает.       Рукой его лицо накрывает, нежно пальцами перебирает по коже шелковистой.       — Я такой собственник, — сам себя с потрохами сдаёт, слабости все перед ним выкладывает.       Пальцами подбородок его немного приподнимает, заставляет на себя взглянуть.       — Захочешь ли ты быть со мной, как я этого хочу? — перед ним раскрывается, как на плахе, пусть теперь решает, что с ним делать, — Полюбишь ли ты меня, как я тебя? — и краснеет от своих же слов, что впереди него паравозом прут, — Будешь ли моим, как и я принадлежу тебе? — чего уж молчать, пусть всё знает о нём, какой он придурок, раз решил сказать то, что давно на совести маячит и камнем тянет.       А Тэхён смотрит на него своим взглядом невозможным и не понимает теперь Чонгук, готовиться к чему отныне. По лицу его глазами бродит, эмоции считать хочет и дико боится. И, как наказание, Тэхён от него отворачивается и смотрит в одну точку на стене и лишь в уголках глаз заблестело что-то.       — Посмотри на меня, прошу, — руку на его лице держит, боится контак с ним потерять,  — Ты мой оленёнок, ты моя малявка, — и большим пальцем слезу его стирает, что-таки сбежала по его щеке, в висках потеряться желая.        А Тэхён затылком утопает в его руках, трётся о его мышцы крепкие и губы свои облизывает, за ресницами прячась. И чёрт возьми, если он этого не сделает. Указательный палец свой мочит во рту своём и к его губам тянется, проводит по контуру, а Тэхён только губы свои приоткрывает, в долину наслаждения зазывает, как нимфа его зовёт и Чонгук пускает себя, словно с цепей крепких. Глубже палец вводит, меж губ сладких и зубы гладкие чувствует, а потом и языком его палец обжигает. И ток по телу проходит. Зубы стискивает, когда Тэхён сам его руку перенимает, его пальцы захватывает ртом горячим и сосёт медленно, глаз не спуская с чёрных омутов. А тот шипит как от боли, только ему приятно до безумия, скалится. И это заводит, так ненормально и горячо, играет с его пальцами, языком по ним плывёт, прикусывает за фаланги, посасывает и не улавливает Чонгук момент, когда сам он к нему разворачивается и губы целует. Едва касается, дыханием щекочет, а тому заслонки все срывает.        Дёргается, как от боли, когда руку чужую на своём паху чувствует, как по горячей плоти пальчиком водит, исследует. И стонет в голос, когда его пальцы длинные через тонкую ткань трусов обнимают ствол крутой и все венки чувствует, перебирается медленно, к самой головке пробраться хочется. И сам Чонгук вниз рукой стремится, трусы приспускает, с его рукой сталкивается, тушуется, краснеет, словно он и сам девственник и приспускает их, освобождая свою горячую плоть, хрипит, когда пальцы головку трогают, ноготком по уретре водят, зарываются вовнутрь, пробуют. Подаётся ему в его руку, когда в ладони утопает его член мокрый от желания и млеет, когда кисть сильнее зажимает ствол горячий и проводит по всей длине, возвращаясь снова к самому верху. А Чонгук уже рычит и жмурится, в сладких конвульсиях корчится, когда Тэхён скорость набирает и не выдерживает больше, к нему возвращается, рот открывает, словно проглотить его желает и в уста приоткрытые, что уже приглашает его, врывается, зарывается, углубляется, тонет и пропадает. Языком топит в самую сладость, по всему рту водит, нектар собирает, по нёбу водит языком и в его стонах рваных пьянеет. Сам сверху наваливается, лишь бёдра держит на неком растоянии, чтобы не прекращал своих игрищ с его членом, пусть знакомится, это теперь только для него игрушка, пусть делает с ним, что только пожелает, лишь бы не отпускал. А руки Чонгука уже плывут по его телу, вспоминая все изгибы, что ночью исследовал, теперь только напоминает себе, чтобы потом снова забыть напрочь и каждый раз, как в первый, знакомиться.       И глубже его целует, как сумасшедший пожирает его, словно он самое вкусное, что довелось пробовать. Плямкает, как зверь голодный и губы его целует, как животное по устам его ведёт, слизывает много раз, как сладость зализывает с него, пока Тэхён ему сам к нему тянется, ещё просит ласку сумасшедшую продолжать, не прерываться, и Чонгук понимает, даёт ему это, всё громче целует, не стесняясь звуков запредельно пошлых, когда на всю комнату их поцелуи разносятся. С громким чмоком, как выстрелом, отдаляется от него и на шею набрасывается, вылизать хочет всю, без остатка, и к соскам плотным прикасается пальцами, срывает со своего рта слюну, пальцы мочит и растирает бусинку меж них, пока Тэхён дрожит листом высохшим. Вниз следует, дорожки мокрые прокладывает, рисует по нём губами своими, узоры мокрые оставляет и по животу ползёт, между его ног длинных укладывается. Шире ноги его раздвигает, исподлобья смотрит на красного блондина, что стоны, свои сдержать не может и по бёдрам целует, тонкую кожу на вкус пробует. И мурашки видит, как атакуют его мальчика, как ползут по нём, смотрит, как яички пожимаются и член его дрожит, ласки выпрашивая. Касается нежной кожи на мошонке и стон сладкий слушает. Переходит ртом к основанию, подбородком упирается в самую впадинку между яичками и членом и чувствует, как вздрагивает его плоть, выпуская ниточку смазки, расползающуюся по его животу пятном блестящим. Языком медленно ползёт по стволу, каждую венку ласкает, пока Тэхён спину выгибает и навстречу ему подаётся. Хрипит голосом своим умопомрачительно низким и голову откидывает назад. А Чонгук горячее дыхание по головке пускает, наблюдает за Тэхёном, как он руками лицо прячет и кусает сам себя за ребро ладони. Язык шустрый уже и к головке подобрался, кружит по ней, на уздечке застряёт и слюну свою пускает по нежной коже, от желания понемневшей. И зализывает по головке, слизывая смазку соленоватую, в уретру пробирается на миллиметры зарывается в самую щель, и по всему члену снова горячее дыхание пускает.       С ума сводит, заводит...       А Тэхён в безмолвном крике замирает, глаз не спуская с его губ, что безобразничают по его плоти горячей и слова не может вымолвить, только стонет глухо. А Чонгук член в рот уже вбирает и пробует на вкус, покрасневшая головка исчезает внутри и Тэхён не в силах больше мычать и держаться. Крик испускает, сладострастия полный, и хрипит, навстречу подавая себя, наслаждение принимая всецело. И пока его член во рту горячем держит, пока стенает Тэхён, словно от боли жгучей жмурится, руки сильные по телу его плывут, по изгибам желанным перебираются, стекая жаром на его талию, и вверх поднимаются к самой груди. А Тэхён руки свои ему навстречу тянет, пальцами соприкасаются, друг друга находят и в замочек собираются. А член глубже в глотку упирается, головкой плотной по задней стенке горла скользит и ощущает, как весь он напрягается, как дрожит у него во рту, готовый кончить в любую секунду. И выпускает его изо рта, слушая с улыбкой вздох разочарованный.       — Нет...пожалуйста...верни...— как в горячке шепчет и хнычет, вот-вот и расплачется, как маленький, что без удовольствия его оставили.       — Ну-ну... не так скоро, оленёнок...       Тэхён глазами голодными смотрит, как Чонгук губы облизывает в его соках измазанные и тянет его к себе, не позволяя облизать самого себя и с наслаждением впивается в его рот вбирая вкус своего предэякулянта. И понимает. Как заводит его это, понимает, хватает себя на мысли, что дико нравится ему быть таким...таким, наверное, пошлым. Краснеет, чувствует, как глаза мокрыми становятся, ноги сам перед ним расставляет широко, приглашая в своё безумие. Чонгук на ладонь сплёвывает, по тугой звёздочке проводит и чувствует, как сжимается под его ладонью горячая плоть и сразу головку приставляет тяжёлую свою, чувствует, как упирается она, как в тугой проход едва входит, как сжимают его стеночки плотные, и хрип из гортани медленно вытекает, как лава горячая из жерла вулкана.       И Тэхён обезумел.       Стон его по комнате расходится, оседает в ушах брюнета, патокой сладкой разливается, доказывая, что они в постели, как одно целое, как один организм друг друга понимают. Жарко принимает его в себя, сам к нему льнёт, подаёт бёдра и вниз по простыни скользит навстречу. Толчки ленивые и масляные, нежные и жадные, почти на половину в него вошёл и руки его на своих бёдрах чувствует, как тянет его Тэхён на себя, пусть и больно ему, но хочет всего ощутить. До самого основания. И когда почувствовал, как весь к нему прижался, его кожу на себе ощутил целиком, как яйца плотные по его ягодицам заелозили, чувство распирания напрочь выбило его из сознания. Низким голосом на ухо ему простонал, пока у Чона мурашки по спине марафон устроили.       Губами жадными в него ворвался, голову приподнимая и в глаза чёрные заглядывая, будто не он здесь снизу, а Чонгук. Сам его из себя вытолкнул почти до конца, и резко обратно вернул. А Чонгук от его узости и жара словно потерял себя, тонет в нём и бормочет что-то непонятное. А Тэхён выжидает, когда же он наконец-то возьмёт ситуацию в свои руки и глаза распахивает, хмурится. Руками к себе прижимает, требует продолжения и снова жадно целует, сам на себя инициативу принимая. Громко через нос дышит, крепче прижимает к себе Чона, в губы впивается, словно на них печать свою оставляет. Печать с именем своим. А Чон топится, как масло. Тает и тонет в нём.       — Ну же! — несдержанно требует и хнычет, бёдрами своими к нему жмётся, вскидывает ему навстречу, продолжения требует. Несдержанный становится, распаляет не на шутку, — Не мучай меня... — в самое ухо шепчет ему, не может с собой ничего поделать.       — А ты попроси, — на бой вызывает его, видит, как от желания сгорает мальчик, поверить не может, что такой горячий и нетерпеливый он оказался, сам себе завидует и боится сглазить, — Скажи, что хочешь меня, — выпрашивает, выпытывает, наказывает.       — Хочу...       — Ещё...       — Пожалуйста...       — Громче, громче проси меня, — настаивает Чонгук, а сам возле входа только играет, не входит целиком, головкой толстой мучает, наслаждению препятствуя.       — Я ударю тебя, если ты сейчас же...! — зарычал ему Тэхён и в ту же самую секунду взвыл, когда Чонгук одним рывком заполняет его собой и сразу на мощные толчки переходит, полностью выходит и мучительно и долго входит обратно, не щадит, не жалеет, собой мучает, до сумасшествия доводит.       Крик его в стон жаркий переходит, в хрипы наслаждения. Все нервные окончания затрагиваются, сладкие пытки продолжаются томительно долго и оба стонут в губы друг-друга, пока лбами соеденились и глаза в глаза смотрят с близкого расстояния.       На быстрый ритм Чонгук срывается, не давая ему воздуха глотнуть, словно терпение испытывает. А затем, насколько может, двигается медленно, проходя сантиметр за сантиметром, даёт ему прочувствовать каждую венку и толщину свою, сам же утопая в плотной узости, что так и пышет жаром. Глубоко, насколько может, погружается в него, чувствует плотность в нём, толкается туда, вызывая в Тэхёне бурю эмоций и слёзы жгучие в уголках глаз.       Видит, как задыхается мальчик от удовольствия, словно в собственном котле варится, в сильных руках его кутается, как в кокон заворачиватся.       В глазах чёрных тонет, в бездну с ним падает безвозвратно и понимает, что пристально за ним следит он. Обнимает, по спине несдержанно руками водит, хочет всего его ощутить на себе, в себе, прислушивается, как мощные мышцы под вспотевшей кожей перекатываются, ногти свои в них вонзает, следы красные оставляет и не жалеет, что возможно печь они будут потом.       А Чонгук улыбается и млеет...       От такого мальчика млеет, от его жадности и голода млеет. Звуки их любовных игр разносятся по комнате, о стены разбиваются, опадая осколками хрустальными. А Чонгук так близко...       Близко его глаза, его губы, сам он весь к нему близко прижат, ни сантиметра между ними нет, ни йоты свободного пространства. Губы бесконечно долго мажут по красивому лицу, а руки крепче спину обнимают, ноги сильнее обхватывают мощные бёдра и всё резче двигается навстречу раскрытым ногам. Стенки ануса плотнее сжимаются вокруг члена и слёзы обильнее из глаз текут. Чонгук сильно жмурится, потом глаза распахивает и от этих ощущений и впадает в эйфорию, взгляд его ищет и шепчет как в лихорадке.       — Скажи мне, прошу тебя... Скажи мне, — жарко на ушко ему шепчет, целует ухо,  — Мне нужно это услышать...       Тэхён на него смотрит, в удовольствии тонет, млеет и глаза закрывает.       — Нет-нет... Смотри на меня... На меня смотри... Скажи мне, умоляю тебя... Чей ты? Чей?       А Тэхён снова затуманенные страстью глаза прячет, потом с трудом ловит его взор и видит там всю его Вселенную. Рот широко открывает, дышит тяжело, сглатывает слюну, губы свои лижет.       — Я твой... Я только твой...       — Ещё... Скажи ещё...       Тэхён сильнее к себе Чонгука прижимает, чувствует, как дрожит он, как его мышцы гремят, как цепи железные, ещё немного и с цепей этих сорвётся, и не удержишь. В глазах чёрных его видит отражение своё и наверное понимает, что нашёл свой собственный рай. Знает, что из мыслей своих никогда его не сотрёт, даже если очень захотеть, то не сможет. И ему не стыдно прокричать, что он чувствует к нему что-то и наверное это любовью зовётся.       — Люблю тебя... — выдаёт действительное, не прячет за ложью, говорит, что чувствует.       Свои же слова кровь прожигают, в себе их мысленно повторяет, снова краснеет и прячется в его объятиях. И прошептать хочется ему, что нужен он ему, как воздух и небо его, в нём видит спасение своё от холодных ветров и одиноких рассветов.       А Чонгук смотрит и с губами его снова нетерпеливо сливается, и без того опухшие губы терзает.       — Скажи ещё...       И снова с губ его бутоны срывает, насладиться не может сполна. И в глаза его цвета рая смотрит и падает бесконечно в его душе пу́таясь. В его руках тепло видит, что в лютые холода согреть может. В них себя полностью отдаёт, доверяет всецело. И тепло ощущает, что телом его проходится, как волной. И не сравнится это тепло ни с чем другим, ни с пледом ни со свитером тёплым, лишь в его руках теперь согреться сможет.       Движения резче становятся, несдержанные, рваные.       — Чо-онгу-у...у-ук, — имя его их себя выпускает, как мольбу его говорит, жалобно и моляще.       Грудью к нему жмётся сильнее, руки на шее сцепляет, словно боится, что отстранится от него может. Тяжело дышит, мокрыми глазами заглядывает, ищет чего-то.       — Да, мой маленький, — сам задыхается, дыханием его дышит, — Говори мне, говори, — ещё умоляет его,  — Я почти, оленёнок... — на выдохе произносит, с любовью смотрит на него.       — Чонгу-ук... Чонгук-и... — губы облизывает и ногтями в спину его впивается,  — Я... хочу... быть... твоим... — каждая фрикция из него воздух выбивает, из последних сил шепчет, из себя вырывает признание, — Поцелуй меня... Поцелуй... — и глаза закатывает, будто ещё секунда и он сознание потеряет.       И Чонгук целует и стонет. Громко стонет, не сдерживается, на крик переходит, рычит, темп сумасшедший набирает, слова его, как панацею, для своей души, воспринимает. Тонкую талию его своей рукой обхватывает, ни милиметра не оставляет между ними пространства, животами прижимаются, пóтом скользят друг по другу, с его губами сталкивается, и что есть силы вбивается в любимое тело своей, плотью. Себе и ему удовольствие сладкое обещает, что горячей волной по их телам проходит, растекается из их простат, собираясь в пузырьки будущей спермы и жаром проходит по их телам, вызывая жгучую сладость в конечностях и гениталиях, и пулей вылетает горячими порциями, тяжёлыми сгустками стекая по животу и глубоко в горячую и узкую темноту любимого тела.       Совместный оргазм сладостной патокой обрушивается на них, подобно цунами, захлестнув их с головой в буре ощущений и протяжных стонов в губы друг друга... ***       Притворяться счастливым человеком невмоготу больше. Правду порой самому сложно разглядеть. И кажется ему, что он стои́т в каком-то круге пустоты с сожжёнными мостами вокруг себя. И бежать некуда, вокруг него словно лава раскалённая и даже холодный день не остужает её.       Самюэль постоянно чего-то ждёт, в каком-то напряжении находится. А ему бы бежать, только куда и зачем, и самый главный вопрос — а ждёт ли его кто?       Он воздух глотками хватает, боль чувствуя, будто камни в его лёгкие падают. Словно стоит на каком-то перепутье или на краю собственного пути или начала чего-то нового. И мурашки чувствует в такие моменты, когда бросить хочется всё, нестись сломя голову и в омут, и отпустить себя.       Ему бы только в эту бесконечность его глаз смотреть и забыться. И наконец-то перестать молчать. Молчание невыносимо. Оно, как пули невидимые сквозь него пролетают, плоть разрывая. И уж лучше кричать, голос срывая и пусть вертят пальцем у виска и смеются за его спиной, кости перемывают и по ветру пускают.       А он и проорался бы и глаза в облегчении закрыл бы и будь что будет. От роя мыслей постоянных в его голове темнее становится и просвета не видать. И помнит он слёзы в глазах тех чайных, что душу его разворотили.       И главные слова на ухо шептал бы, если бы позвали его. Простил бы то, чего никогда и не было, и сам бы в ноги упал, прощение вымаливая.       То, что внутри, навсегда бы из оков освободил бы, и позволил бы ему себя найти. Глаза закрывает, только легче не становится совсем. Тот взгляд забыть не сможет никогда. Бессоница уже подругой стала, а вкус кофе смешался с запахом виски. А печаль... Печаль у него ассоциируется с большим и старым шкафом, от которого хочешь избавиться, но тебя каждый раз что-то останавливает и ты снова открываешь его, слушаешь, как дверцы старые скрипят, а внутри запах. Тот запах, когда пахнет настоящее дерево и неважно, оно сухое, или влажное — это пахнет по-особенному и напоминает тебе о чём-то приятном. Ключ в замочную скважину вставляешь и снова обещаешь себе, что обязательно смажешь всё внутри, но кладёшь его обратно в маленький выступ с резными откосами, чтобы потом, когда-нибудь, когда на тебя тоска нападёт, ты откроешь его снова и погрузишься в воспоминания.       Всё, что было создано его же руками кануло куда-то в небытие. Люди о будущем думают, планы, строят, мечтают. И только наверное он живёт в прошлом. И в том далёком и совсем недавнем. В сердце хранит те клочки бумаги, что сам для себя готовил изо дня в день, из года в год. И жил в мире своём любви лишённом.       Большие окна не пропускают холод улиц, но в душе чувствует его, как замораживается он, с каждым днём всё больше закрывается и спасение не видит ни в чём. На небе звёзд совсем не видит, снегом белым стена стоит, ночь окрашивая в цвета праздника. И только те клочки бумаги, что до сих пор греют его душу не выпускает их своих рук.       Боится, что если позволит себе отпустить, так и замёрзнет навсегда, как статуя ледяная. И те моменты, когда сон его рушит, видит ту свою жизнь, что мог бы прожить, мог бы иметь, да только по-другому распорядилась судьба, и не всегда она благосклонна, как бы не хотелось.       А во снах те моменты сладкие, что так хочется удержать ему подольше, стрелами мимо него мчатся, он порою плачет, просит их притормозить, дать налюбоваться, хотя бы на время вспомнить, как счастлив был когда-то. А что он мог бы сделать для того, чтобы что-то изменить? И сам себе признаёт, что боится перемен, хотя хотел бы изменить всё, бросить и оставить всё то, что уже давно не держит его здесь, кроме камня того, что в ряд стоят одиноко.       Самюэль глаза закрывает и снова туда уносится, где счастлив был и горький алкоголь в себя вливает, какой по счёту уже и не помнит. А порой и смысл своего бытия не находит и ругает себя словами последними. И изо всех сил его улыбку вспоминает и не понимает, откуда страх неведомый назревает, где-то внутри живота. Бабочки беспокойные порхают, покой забирают и жар какой-то в теле вулканом бурлит. Алкоголем его заглушить пытается, да только трезв остаётся, словно организм над ним насмехаться вздумал. И память вдруг как-то слишком чётко напоминает те лица, что в его прошлом остались. Может быть только имена он не вспоминает все.       И в сердце потухшие мечты обретают новые очертания. Как от наваждения отмахивается, спирая всё на алкоголь, а сам чувствует, как земля под ним шатается. Хотя взгляд совсем не плывёт. Вокруг себя смотрит, лоб морщит и всё никак не понимает, почему жаром всего его всего обдаёт. На лихорадку совсем не похоже, он руку на лоб кладёт, моргает часто, специально сглатывает слюну и чудится, что не болит ничего, только почему он на взводе? И будто в продолжение всего этого сердце забилось, как ненормальное, словно прутья хочет выбить изнутри, освободиться из оков.       Зверем раненым чувствует себя, так и хочется взвыть волком, да погромче. Груз тяжёлый на плечах своих чувствует, его бы сбросить с себя и вдохнуть свежего воздуха. И только подумал об этом, как кидается к окну, настежь его распахивает, вихрь в комнату впускает, снежинки как белые пчёлы влетают, рассыпаются повсюду, а белый тюль парусом взлетает, он его руками ловит, и между ладоней пропускает газовую ткань, лишь холодом приятным оседает на руках и так и отпускает, пусть хоть кто-то порезвится. К окну подходит близко, наполовину из окна тянется к холоду, чувствует, как приятно холодит его морозная ночь и на небо взгляд поднимает, долго смотрит так, хоть одну из них бы взглядом проводить и теряется в их неисчеслимом падении. Всё выше и выше взгляд поднимает, конца и края не видит этой красоте и порой кажется ему, что это не снег падает вниз а он ему навстречу. Внутри адреналин с ума сходит, а он ответов так и не нашёл. И страх чувствует, пусть и неловко от этого и по лицу мурашки от идут, ведь страх, он хуже слабости, хотя человеку знаком и он, помогает держать себя на чеку.       И где-то на переферии сознания вспоминает, что худшее чувство это безразличие или разочарование чем-то. А он на всю свою радость именно их и не чувствует.       Его хаотичные мысли прерывает сигнал на ноутбуке, что лежал раскрытым на постели. Самюэль поворачивается и сначала оглядывается, каким-то другими глазами осматривает комнату, которая обещала ему быть пристанищем на неопределённое время и боязно сморит на гаджет, что остаётся неподвижным.       Какое-то время он на него смотрит, будто ждёт от него первых шагов, потом ухмыляется, ругает себя, глаза закатывает и всё равно идёт к нему медленно, как будто там не неодушевлённые предмет, а огромная будка с опасным псом. Отчего-то волосы дыбом встают по всему телу, он руками себя обнимает, подгибает одну ногу под себя и садится на кровать. Трясущейся рукой кликает по курсору и ощущает мурашки по спине.       На экране всплывает и появляется белый лист, исписанный такими родными буквами, от которых в жар бросает.       В текст вчитывается, несколько раз перечитывает абзац, вроде понимает, но буквы в одно сливаются и он снова перечитывает печатные строки, всё глубже вникает и чувствует, как во рту высыхает всё, как от знойного дня в жаркой пустыне.       Он садится ровно на кровати и первым делом на часы смотрит, потом наклоняется и лицо прячет в ладонях, растирает кожу и чувствует желание выпить чего-то крепкого. Ещё. Как можно крепче.       Из бара достаёт маленьку бутылочку алкоголя и не глядя открывает, не удосужившись налить в стакан, выпивает из мелкого горлышка, почти не жмурясь. Одна мизерная доза не принесла ему облегчения и он потянулся за второй и сразу открыл третью. Алкоголь вызвал в нём всплеск адреналина и он вернулся к письму, прочитывая его ещё раз, глубже вникая.       А в груди такое ощущение, как-будто с верхней ступени кто-то бросил бутылку со счастливым пенни внутри и она покатилась вниз, гремя монеткой и в самом конце хрупкое стекло вдребезги разбивается, осколками прозрачными, словно каплями, растекается и счастливое пенни к его ногам подкатывается. Несколько раз вокруг своей оси обернувшись, решкой упало. А ведь и желание загадать не успел.       Память уже сама ему напоминает. Так парадоксально и так как-то сразу, словно эти воспоминания уже были готовы сорваться и кубарем с горы помчаться, сил набираясь.       Помнит, как с дрожью касался его впервые, как среди ночи брёл к нему, как нежно и почти невесомо с кожей его знакомился, ощупывал его, запоминал, навсегда под кожей своей его оставляя. Как дышать забывал, когда жаркие губы из него последнее дыхание выбивали, а он только тихо шептал ему на ухо,  — Дыши... И он вместе с ним дышал.       И весь мир тогда тонул, как в вакууме, голоса и звуки исчезали и только они двоим принадлежат. Как разгорались вдвоём, полыхали, сгорали, остывали и снова всё сначала. Как с ритма сбивались, помнит, стеснялись, навстречу друг другу двигались, глотая то полу-стон то полу-всхлип. Как губы разбивались о такие же жадные и мокрые, целовались, пока не немели от поцелуев. И спрашивал себя, это ли и есть тот настоящий поцелуй, что сводит его с ума, даря какое-то другое блаженство, другую сладость. И сам с собой соглашался, что это ему и нужно было всегда.       И совсем не думает о том, что в том письме чья-то жизнь, под его опытными руками, может забиться с новой силой, что он выбран консилиумом, как один из лучших хирургов, а лишь о том, что увидит его, пусть возможно и не осуществит мечту свою, что лелеет так долго, что жить ему хочется не по канонам. Не по чьим-то предписаниям, а по-своему.       Как кидался по комнате, скудные пожитки собирая в сумку, не заботясь о том, что помнутся они, лишь костюм, как был в чехле, так и оставил там же. Смерчем влетал в ванную комнату, снося с полок все в несессер, плюя на свой отдых.       Спешил к стойке регистрации, расплачивался и всё смотрел на улицу через огромное окно, украшенное символикой Нового года. Музыка где-то в ушах тихо напевала ему Jingle bells, а в сердце барабаны отбивали свой сумашедший ритм.       В аэропорту не понимал, откуда столько много людей, ведь праздник вот-вот нагрянет, а они не дома, не возле ёлки, да с подарками, а вот здесь, по длинным коридорам бегут, детей волокут за собой, что крабиками увалились на багаж родителей, не в силах выдержать утомительные переезды.       И сам себе улыбается и не может справиться с волнами адреналина, что так и подмывают его броситься и впереди самолёта побеждать. И совсем не пугает его долгий перелёт в другую часть земли, ему не привыкать. Многие часы его разделяют от того времени.       И Господи...       Ну разве могут сравниться эти часы с жизнью? А потом резко страх появляется и он дышать забывает как, ловя себя на мысли, что он и не знает, где он сейчас наверняка.       И такими огромными и почти детскими глазами смотрит на восход солнца, что медленно вступает в свои права, освещая собой землю, но никак не согревая. Первые лучи загадочно преломляются, ползут по огромной территории аэропорта, смешиваются бинарным кодом с разметкой по автостраде, по которой жизнь продолжает своё движение, не прекращаясь ни на одну секунду.       Лучи медленно плывут по огромным салонам самолётов, освещая их изнутри, насквозь прожигая их загадочными нитями и отсвечивая в кабинах пилотов, в которых видны только руки бортинженеров с блестящими запонками на манжетах.       Сотрудники аэропорта маленькими муравьями снуют по площадке вокруг железных птиц, о чём-то весело переговариваясь и махая своими жезлами. По краям от разметок ползут тележки, гружёные чужим багажом и это напоминает ему какой-то виртуальный мир, где лад и порядок.       Вот бы и ему также, в его жизни и голове расставить всё по своим местам. Да знать наверняка куда положил и где взять. Да только похвастаться нечем. Он себе-то места не найдёт, приткнуться никак не может, всё рыщет тем же бездомным псом, тыкаясь в чужие запахи, своего никак найти не получается. И скулит так тихонечко, чтобы не слышал никто, хвост прижимается к себе и огромными глазами, испуганными, смотрит на табло, что так и меняется с каждой минутой.       Рейс на Сеул появляется в самом низу и его сердце грохается туда же, звеня стеклом, как та банка с пенни, что скатилась с самой высокой ступени. И крепко в руке мысленно зажимает счастливую монетку и не знает, кому бы да помолиться. ***       Плотные шторы раздвинуты по краям большого окна и скреплены плетёные жгутами, крепящимися у основания откосов. Тонкий тюль легко пропускает сквозь себя мягкий свет улицы, который струится через прозрачные, чистые стёкла. Ночные фонари уже давно освещают всё пространство и мерцают на белом снегу разными цветами. Окиченные деревья парковой зоны мерцают диодными лентами, превращая порой скучный парк в сказочный лес. Огни меняются разными оттенками, от зелёного до ярко-красного, потом плавно переходит в оранжевый и меняется на пурпурный.       Перед окном сидит человек, невидящим взглядом смотрит через всю эту красоту, лишь изредка подносит сигарету к губам, чтобы в очередной раз затянуться горьким дымом.       Губы уже пекут, признаётся себе Ким Седжин, но тут же подкуривает новую сигарету и вставляет её в выемку в толстой пепельнице. Рука тянется к бутылке, жидкость легонько булькает, бросаясь потоками на дно, когда не менее горький, чем дым сигареты глоток плывёт по пищеводу, опаливая градусами слизистую. В голове туман и мужчина плотно жмурится, отбрасывая лёгкий хмель куда-то от себя, но открыв глаза, сам себе ухмыляется.       Ишь ты...       Как легко вздумал от него избавиться. И нет бы, да оставить бутылку, так Седжин делает ещё один глоток, больше чем предыдущий, кривится от горечи алкоголя и сразу делает новый. Если и будет плохо, так пусть хоть в тему. Сам себе думает, предрекая тяжёлое утреннее похмелье.       Ну и пусть! Ну и к чёрту!       Шатающейся головой поворачивает в сторону, пытается взгляд сфокусировать, получается из рук вон плохо и он мотает головой, пока в ней не попутаются полушария.       Открывает глаза, отсутствие очков зрение нарушает напрочь, он давит пальцами на закрытые веки до тёмных мушек и потом нащупывает на подоконнике свои очки и водружает их на переносицу, сразу же промаргиваясь. За спасительной диоптритей глаза сразу охватывают полную картинку, но пьяный мозг всё ещё не хочет включаться в работу, вместо этого отчаянно просит коснуться мягкой подушки и обнять такое же мягкое тело, зарыться в каштановые волосы, ощутить пульсирующую жилку на шее, носом в неё уткнуться и заснуть крепким сном.       А вместо этого.       Дверь кабинета открывается, гулкие шаги, не привыкшие к скромности, чеканят по паркету, с каждым шагом взрывая мозг сидящего человека.       — Ну хваа-а-а-атит.. — канючит протяжно, плохо голос свой узнаёт и руками прячется от всего мира, особенно от наглого гостя, что совсем лишён сострадания.       Тюль на окнах парусами вздымается, белым туманом красиво оседает на чужую спину. Ночь врывается в кабинет, запуская и холодный воздух, который по идее должен бы освежить память и состояние в целом, но он только стонет пьяно и отворачивается от нежелательного гостя.       — Опять нажрался, значит, — бурчит недовольно полный мужчина и вдыхает морозный воздух полной грудью, — Хватит курить, — тушит сигарету в пепельнице и сразу перехватывает бутылку из тянущихся к ней рук,  — И пить тебе тоже хватит! — безапеляционно добавляет и находит крышку.       Закручивает её и на правах хозяина ставит её в бар, закрывая на ключ.       Посмотрел через плечо и вытащил маленький ключик, положил себе в карман и пошёл в другую сторону кабинета. Молча, словно это уже вошло в привычку, он разбирает небольшую тахту, из поддона достаёт нехитрое постельное бельё и также молча расскладывает поверх плюшевого дивана. Простынь парусом взлетает и плотно ложится на тёмно-синем диване, выделяясь белой тканью, как бельмом. Бросает две подушки сверху и одним комом кидает покрывало. Потом поворачивается к другу, который уже и голову откинул назад, громко издавая первый протяжный храп.       — Пьянь, — подходит к нему, смотрит как-то привычно, цыкает и головой вертит, вдыхает громко и несильно бьёт по лицу.       Тот не реагирует, лишь негромко вдыхает и снова засыпает огромным тяжёлым мешком.       Недолго думая, Шихёк разворачивает его кресло, благодаря всех конструкторов мебельного производства, что какой-то умный человек придумал именно такое кресло, в котором можно отвести друга до кровати. Улыбается, на секунду превращаясь в совсем другого человека, замечая, как его огромный друг теряет обувь, что так сиротски остаётся лежать на паркете.       Подвёз, пьяного в хлам, друга до кровати, на пробу пару раз подёргал за плечо, сам себе кивнул, типа ну конечно, как же.       — Седжин-и, — и тут же думает, что бесполезно звать, — Так давай-ка, Золушка моя, — потянул друга за руку, глядя на такое взрослое, но в тоже время и детское лицо своего друга, от которого разит как-раз таки не по-детски.       Уже по привычке перетащил его на кровать, перекатывая мощное тело на приготовленную постель. Стянул с него штаны и расстегнул белый халат, аккуратно расскладывая вещи на кресле рядом. Вернулся за утерянной «туфелькой» сорок четвёртого размера и поставил рядом. Также молча налил воды в стакан и достал из шкафа таблетку. Всё проверил ещё раз и напоследок посмотрел на открытую папку с документами. Сам себе головой закивал, понимая свои догадки и посмотрел на имя, что так и обжигает. И всё думает, что прав ли в том, что позвал именно его?       Этот мальчишка, испанских кровей, тогда легко душу из друга высосал, сделает это и в следующий раз.       Только интересы пациента ставит в приоритет, хотя и друг ему дорог. Ведь такой же дурак. Поворачивается и смотрит на него, как тот уже крепко спит, сны наверное свои уже видит. Походит к нему, щётку из густых волос руками трогает, улыбается и сам себе кивая, идёт закрывать окна. Проветрилось достаточно, чтобы сон был крепче. И тихо покидает кабинет. ***       По пустынному коридору, вдоль испещрённому яркими лампами дневного освещения по всему потолку, медленно ползёт тележка, гружёная разной ветошью и ненужными отходами.       Через окна медленно вливается первый рассвет, распространяя по отделению свой робкий свет Шаги перекликаются со скрипом колёс и тяжёлым дыханием.       Ночная смена, которая никак не обещала закончиться, словно всем назло, всё-таки к концу подходит. Хирургия считается здесь самой сложной – сколько пациентов, за которыми нужен специальный уход, которые не могут сами себя обслужить, и их приходится не только водить на унитаз, но и с утками возиться, и промывать раны, которые выглядят отнюдь нелицеприятно.       Чимин толкает перед собой тяжёлую тележку и надеется только на горизонтальную поверхность, а если повезёт, то и на подушку с одеялом. Домой возвращаться хочется, но сил никаких нет.       Издали уже маячит поворот, что так и призывает его быстрее топать к своей цели, и растянуться на твёрдой и не очень удобной поверхности, но сейчас это для него так несущественно. Хоть к твёрдому косяку бы прикоснуться, он покажется ему мягкой периной.       Ореховые глаза спустились на полные ящики грязного белья, что огромным комом лежали на нижнем ярусе тележки, и свет в окошке, в виде скорого отдыха, отступил в сторону, злорадно потирая потные ладошки.       Устало пропищав себе под нос, Чимин с трудом, словно это сильнее его, свернул в сторону, туда, где уже пахло хлоркой и специальными средствами для уничтожения бактерий. Едкий запах вцепился в его носовые пазухи, намереваясь пробыть там как можно дольше. С первых секунд он уже пожалел, что так опрометчиво выбросил надоедливую маску, что натёрла ему лицо, оставив на пухлых щеках некрасивые бороздки.       Как можно быстрее освободившись от груза, Чимин отправился прямиком к своей ординаторской, по дороге встречаясь с первыми медсёстрами, заступившими на смену. Умирая от зависти, что они все такие бодренькие и свежие, он сторонился их, предполагая, что пахнет отнюдь не одуванчиками, что опалены солнышком и ветрами свежими, а всеми отходами человеческой деятельности организма, их испражнениями и нескончаемыми бинтами, измазанными медикаментами и кровью. Не доходя до своей комнаты, он свернул в санузел для персонала и, покопавшись в шкафах, чуть не заплакал от радости, обнаруживая там чистую униформу, пусть и большую по размеру, ему не привыкать. Над ним уже давно никто не смеётся, глядя как маленький волонтёр подкатывает длинные штаны несколько раз и закатывает рукава, чтобы не мешались. Частенько он стаскивал пояски от чужих халатов и подвязывал тонкую талию, чтобы не ходить раздутым, как парус.       Уже стоя под душем, он тщательно намыливал волосы чьим-то, по случайности оставленным, разовым шампунем, и вдыхал приятный запах, пока горячая вода тяжёлым потоком била его по спине. Несколько раз он вздрагивал, когда понимал, что засыпал в тёплых объятиях душа и машинально тёр себя на том же самом месте, пока его тело не начинало краснеть от напора грубой мочалки.       Кое-как домывшись, он долго ещё стоял под маленьким сушуаром, поворачивал голову из стороны в сторону, пальцами теребил волосы, обещая себе на выходных обязательно устроить дома спа-салон.       Выключив небольшой сушуар, он посмотрел на себя в зеркало. Красные щёки огнём горели, вопили от отсутствия масок и нежных кремов, а от резиновых перчаток и антисептиков руки сохли, как пергамент. Глаза сквозили усталостью, покрасневшие белки были испещрены капиллярами. Вгляд тяжёлый и веки с каждым взмахом ресниц становились неподъёмными, будто кто-то в них запустил свинец из тонкого шприца.       Он посмотрел на свои пальцы, пропищал брошеным котёнком, глядя на неухоженные кутикулы, и зубами отгрыз сломавшийся ноготь, громко сплёвывай его в сторону, с улыбкой вспоминая, как Джулия Робертс выплюнула жвачку, в потрясной «Красотке».       — Да, уж... Прям красотка... — жалобно рассмотрел своё отражение, цыкнул, выключая свет и выходя в коридор.       Его тапочки, набравшись влаги в ванной комнате, смешно скрипели, пока он шёл по коридору, боясь уснуть на ходу. Несколько раз он сильно жмурился, заставляя себя не спать. Только не спать... не спать... ещё немного...       И Чимин отвлёкся, когда услышал, как в конце коридора включился кофе-аппарат, и машинально нащупал в кармане монеты. Слегка прокашлялся и почувствовал, как немного горло печёт от всех запахов, что так и грызли его изнутри. Он обречённо пошёл в конец коридора и забросил монету в прожорливый автомат, слушая как тот лениво выполняет свою механическую работу. Чимин упёрся головой в белый и тёплый метал и просто глаза прикрыл.       Всего-лишь на одну секунду.       И уже в следующую кто-то его дёрнул за рукав и он услышал, как рядом с ним кто-то хихикал. Сонными глазами он посмотрел на молодых девушек, улыбнулся им как-то нечётко и взял свой стакан, который, как ему показалось немного уже остыл. Он посмотрел на дно стакана, как там однобоким нáсыпом лежал нерастворившийся сахар и сунул туда палец, всё-таки убеждаясь, что чай действительно остыл. Чимин снова посмотрел на смеющихся девчат и почувствовал, как краснеют его щёки. Ну да... На секунду глаза он прикрыл, ага... А сколько так простоял и неизвестно. Неизвестно будет, пока эти хохотушки не пустят фото, как мем по больнице. Понял это, когда они рассматривали что-то смешное в телефоне и поворачивали голову, пряча смех в ладошках. Пряча свою неловкость, Чимин отпил некогда горячий чай и сморщился, когда тёплая и невкусная вода скатилась по пищеводу. Оглядевшись, он упёрся взглядом в плакат, который висел здесь, как напоминание каждому посетителю, что здоровье каждого в его же руках, и немолодой мужчина, приятной внешности держит какую-то маленькую коробочку, сверкая белоснежной винировой улыбкой, а под руку его держит красивая, женщина бальзаковского возраста, с потрясающей красотой, умело отретушированой мастерами художниками. Чимин некоторое время смотрел на эту ненастоящую парочку, потом неожиданно показал им язык и оглянулся в поисках мусорного бачка, куда бы мог выбросить недочай, и не найдя такового, поплёлся к ординаторской, не решаясь вернуться и взять ещё один чай. Чужие смешки всё ещё стреляли в него, как маленькие и едкие камушки из рогатки. Вроде и не больно, но блин, как же обидно. Он посмотрел по сторонам и тихонько поставил стаканчик за металлическое сиденье. Ну нет сил у него даже на этот маленький стаканчик..       И всего-навсего несколько шагов отделяло его от заветного, пусть и не мягкого, дивана, а проще жалкой тахты, когда он услышал громкий смех и замер у двери, не решаясь потянуть на себя ручку.       — Да, представляешь, там будут все! — щебетал женский голос, явно не переживающий о том, что его слышно далеко за пределами этой комнаты, — И мне дали пригласительный, вот! На две персоны. Ну а я и подумала, почему бы не сходить. Только вот идти как-то и не с кем. А потом я и подумала, — неприятная тишина заставила Чимина напрячь все чувства, все пять, призывая в помощь и шестое, — Почему бы нам не пойти вдвоём? — жеманный голос стрелой застрял где-то глубоко в животе и тут же чей-то голос раздался, немного прокашлявшись перед этим.        — Прости... Я устал... Извини, но...нет... Я правда устал и хотел бы отдохнуть... тем более, что у меня всего-то пару выходных. Так что я наверное… — мужской голос, от которого у Чимина в последнее время мурашки бессовестно бегали по спине и губы, кажется, до сих пор помнили тот поцелуй.       — Ну вот и отдохнёшь как раз, — настаивал женский голос, с каждой секундой становясь тише и томнее.       — Прости... Я не могу...       — Не можешь или не хочешь? — тут же парировал голос и Чимин весь подобрался изнутри, как пружина, боясь себя пустить — раскрошится, как застарелый металл, под гидравлическим прессом.       — Ну если тебе будет легче, то я не хочу... — мягкий и тёплый тембр прошёлся патокой по позвоночнику Чимина, давая какую-то непонятную лёгкость во всём теле и почему-то так захотелось разреветься.       Подбородок затрясся, уголки губ сами сползли вниз, а глаза вмиг запекли. Послышалось хмыканье, следом недовольно потянулся голос, больше похожий на скрип колеса.       — Ну и зачем ты обижаешь меня? — тихий голос, полный стали, наполнил небольшую комнату, и стук каблуков застучал наковальней по маленькому сердечку, — Ты просто не пробовал, дорогой, — слово больно резануло по самолюбию, — Ну же, не стесняйся, я не кусаюсь, — тихий голос змеёй полз по спине, заползая куда-то глубоко и противные мурашки поползли в самый спинной мозг.       Следом Чимин услышал какое-то копошение и отвратительные звуки поцелуя. Дыхание спёрло, зажатое в тисках, а сердце биться перестало и рухнуло ненужным куском мяса ему под ноги, растекаясь мерзкой зловонной жижей. Он попытался отойти на шаг от двери, будто если он так сделает, то и боль, что так сильно зажала его своими ручищами отпустит. Но нет... Ему всё также больно. И отпускать она его не собирается. А в комнате стало настолько тихо, что казалось ему, ещё мгновение и кровь потечёт из ушей. И Чимин засмеялся. Сначала тихо, себе под нос. И всё бы ничего, если бы под рёбрами не защемило... Рот его будто треснул и рваные раны потянули мягкую плоть, натягивая стальными нитями, кажется, до затылка.       Для чего-то сам себе пожал плечами и почувствовал, как взгляд теряет ясность. По вмиг холодным щекам потекло что-то горячее и обжигающее, точно такое же, как и по его сердцу. Боль, кажется, в унисон решила его растерзать, готовясь к чему-то, по-особенному, из ряда вон выходящему.       Первые капли, как ему показалось, упали перед ним на пол, громко разлетаясь в полной тишине, заполняя этим звуком всё его сознание.       Понимает, что плотину вот-вот прорвёт и отходит ещё на пару шагов, при этом зачем-то хватаясь за ручку двери. В комнате всё также было слишком тихо, или тихо было у него в голове, точнее там был непрекращающийся гул, сопровождавшийся глухими ударами его сердца.       И где-то залаяла собака, отчаянно переходя на печальный вой, оплакивая кого-то.       Может быть именно его?       И душа разревелась первая. Громкий всхлип сам вырвался из гортани, паровозом разрывая папи́русную плотину. Что было перед его глазами он уже разглядеть не мог, но какая-то тень высокая маячила, руками трогала его лицо, и далёкий такой голос кричал ему что-то, только не разобрать, что.       Внутри обожгло.       Стало слишком тихо, а лампы дневного света прожекторами светили в самый мозг, перекрывая собой доступ до сознания. И Чимин больше не сдерживался.       Его ломало, как карточный домик, что он так долго выстраивал из себя, собирая себя по кускам, чтобы снова продолжить своё, никому не нужное, существование. Ломало так, что он неверное и хруст было слышно. Бежал по коридору, не разбирая дороги, врезался в кого-то несколько раз и где-то далеко-далеко слышал имя своё, отголоском от стен отскакивающее. Он бежал, словно дитя малое, только бы в руки мамины спрятаться, в волосах её запутаться, глаза свои прикрыть и сказать всему миру, что он в домике, что его не видно!       Ну не видно же?       А кто спрятался..?       Чимин спрятался!!!       А где мой Чимин..?       А нет его…       Так бы и вернулся в то своё детство, где он прятался малышом славным, закрыв пухлыми ладошками личико, и громко смеялся, пока мама его по комнате ищет, пока карапуз стоит за прозрачным тюлем и хохочет так, что маме от умиления только плакать хочется, глядя на счастье своё несмышлёное.       Чимин, как ребёнок, которого хочется от мира всего уберечь, к беде не подпуская и лить слёзы не давать, только бы он колокольчиком смеялся. Руки в тепле держать, каждый маленький пальчик выцеловывая, в надёжных объятиях его сжимать, от ветров холодных кутая.       А он на холод выбегает, в своём несуразном балахоне и тапочках на три размера бóльшие. А там только-только утро обороты набирает, солнышко через плотную стену тумана пробиться не может. В глазах только серость однотонная ложится, лишь смазанными пятнами мимо него объекты плывут, словно призраки из фильма ужасов. Почти по памяти бежит, к машине своей, что припаркована, и не совладав со своим состоянием, больно врезается в крыло машины, но боль на бедре игнорирует. Потом ведь будет удивляться, откуда синя такой огромный получил. А сейчас адреналин балом правит.       В голове только на повторе чужой шёпот и звуки поцелуя, словно осквернение воспринимается в его мозгу. Ведь его губы не должны другую целовать, он на них свою печать поставил, помнит ведь.       Ведь помнит?       Сам ведь потянулся тогда, в той тишине, что в ушах звенела, когда его уста к его прикоснулись, доказывая глупому мальчишке, что может быть и по-другому. По-сладкому, по-нежному, без кровопролития вокруг его сердечка, что бьётся птицей раненой.       А сейчас?       Сейчас он услышал совсем другое… Господи, зачем только так туда стремился пойти, ведь само провидение ему шептало, что не следует. Но он, как глупый мотылёк, на свет свечи той ринулся, себя отдавая безотчётно. И теперь ему больно. Ему так больно, что он совсем не понимает, когда кричит кто-то во след ему, бег чужой за своей спиной различает, но сходу открывает дверь машины, что никогда ему дорога́ не была, и на лету поворачивает ключ зажигания и с места срывается. Если бы пыль да гравий на дороге был, так бы и окатил стеной человека позади себя, что бежал за ним, в тут снег. Из-под колёс огромным фейерверком белым вознёсся, застывая в воздухе белыми частицами, что медленно ему под ноги опадают, как мечта, что лелеял так трепетно и нежно.       — Чимин! — из горла педиатра крик вырывается, и он смотрит потеряно, как несётся сорвиголова из поля его зрения и в душе такой камень огромный на душу налягает, что кажется не выдержит он такой боли, — Ты не так всё понял... — зачем-то глупая и заезженая фраза с красивых губ слетает.       Ну он же не в дораме какой-то!! Глупый! Хоть и совсем взрослый, тридцатка, как бы уже. За волосы себя хватает, по сторонам смотрит, надеясь на чудо какое-то. А делать-то и нечего, только как за этим одуванчиком бросаться. Ыну и бросается. Бежит обратно в помещении, благо, что недалеко, и словно, как сам мистер Случай, навстречу ему выходит коллега, ключами от авто на пальце вертит, радуется чему-то, ненормальный, наверное, что смена его закончилась. Ыну к нему срывается, выхватывает ключ из рук, чуть было палец не выламывает, вдогонку кричит, что некогда объяснять, а тот так и стоит на месте вкопаным столбом и понять не может — что это было сейчас такое?       По сторонам растерянно так смотрит, не ну а вдруг кто-то снимает, пранкует над ним, так он и сам посмеётся со всеми, потом, когда будет на чьём-то ноуте лицезреть свою тупость, пока друзья со смеху обсыкаться будут. А пока... Пока он стоит и смотрит, как за поворотом его новенькая машинка, не побывавшая ещё под чужими руками, кроме его, за поворотом скрывается и огнями подмигивает ему, ещё и издевается, зараза!       А Ыну только перед собой видит лицо любимое, с глазами огромными, такими удивлёнными, словно ребёнок на него смотрит, хлопает ресницами пушистыми и рот немо открывает. И как кинжалы в сердце... Его слёзы, что потоком плавным хлынули из тех глаз, которые хочется видеть лишь щелочками, чтобы улыбались они почаще. В душе его сейчас ураган страшный силу набирает, не знает, что удумал мальчуган его застенчивый, только голос его, вдох такой тяжёлый, будто жаром его окатило по самое нутро. И боль... Такая боль, что и ему передалась, как азбука Морзе своим шифром по сердцу пробила, после себя лишь дыры оставляя. И несётся, как ненормальный он по трассе, что ещё не забита утренними пробками, руль в руках сжимает и понимает, что с чужой машиной не знаком и что есть силы вжимает педаль газа. А на горизонте уже и не маячит тот автомобиль, слившийся с такими же воедино. И лавирует между сонными машинами, что плетутся перед ним, как улитки, отвозя своих хозяев по местам назначения. А в мозгу только вой слышит, что из собственных мыслей соткан, куда бы мог податься этот ребёнок, что сердце его с пол-оборота завёл. И лихорадочно вспоминает адрес его, как интересовался когда-то, так для себя. Резко в сторону подаёт и с пути, словно с горки скатывается, на жилые районы, сбавляет скорость, вспоминая и внимательно рассматривая указатели. И чувствует, что по правильному пути движется, сердце ему подсказывает. И он верит ему, оно не обманывает.       И только осталось ему полсотни метров, как мимо него маленькая машинка, как игрушечная, стремглав несётся, только успевает заметить тёмный Porsche Carrera и яркий цвет волос, как поле одуванчиковое… По тормозам бьёт, что есть силы, напоминает, что потом перед другом в долгу неоплатном будет. Разворачивается под чужие клаксоны и визг тормозов, через барьер на другую сторону перекатывается, сотню правил нарушая, потом же сам расплачиваться и будет! И набирает скорость, выжимая из автомобиля всё, что есть. Летит, а сам губы кусает в кровь, зубы в порошок смалывает.        И ненавидит её, так ненавидит!!!       Уж сколько раз говорил он этой женщине, что не заинтересован в отношениях с ней, ссылаясь на постоянную занятость, ну неужели не понятно??? Видать нет...       Прилипла баба к нему банным листом, прищепкой, липучкой, да чем угодно. И как только не пытался ей объяснить, не хотела понимать. И в самый тот момент увидел, как руки победно на груди пышной сложила, как чувствовала себя победительницей, глядя как ломит мальчишку, на куски его сердце разрывая от боли.       И видит Ыну, как маленький Porsche резко в сторону уходит, с основной линии сворачивает на более узкую дорогу перемещается, всего-лишь в одну полосу и сам легко перестраивается, глядя в зеркало заднего вида, что никого не зацепил мощным бампером. Третью скорость переключает, автомобиль, как зверь, мощьность набирает, переходит на четвёртую, опуская сцепление и гонит, боясь напугать его сигналом клаксона.       И только подумал о том, как перед ним машина резко виляет в сторону, когда понимает, что Чимин чего-то испугался, в сторону глянул и увидел огромную мусорную машину, медленно выползавшую из-за поворота. Зубы стиснул, ругая нерастопопного водителя, что мощным гудком отправил проклятия сумашедшему водителю.       И пытается догнать его, уже глядя наперёд, как появляется знак, предупреждающий, что впереди горная дорога и узкий мост. На трассе остаются только они вдвоём и мощный движок беспрепятственно сокращает расстояние между ними. Ыну пытается приблизиться к такому же маленькому, как и сам Чимин, автомобилю и посигналить ему, пытаясь его остановить.       Только Чимин не понимал в чём дело. Он давил на газ, слушая рёв машины. А в глазах его пелена из слёз и соли. И видит перед собой только бездну, которая пялится на него в ответ, усмехаясь.       Утренние лучи, тщетно пытающиеся пробиться, освещают салон автомобиля, преломляясь и теряясь в тёмных и дорогих обивках кожи, и графитовый оттенок только добавляет печали в расцветку. В мозгу мелькает такая глупость, всего-лишь на секундочку, что если бы да кабы, он бы поменял обивку в розовый или песочный, а может быть и в золотой, только бы создать диссонанс цвета. Но мысль, как появилась быстро, так и исчезла, молнией оставляя лишь свечение, которое быстро растаяла в его сознании.       И чувствует, как он тает, как льдинка на солнышке, ещё немного и полностью превратится в пятно на асфальте, и то спустя несколько дней высохнет, оставляя после себя лишь контур, который и сотрётся, и никто не вспомнит, что был когда-то такой мальчик, Чимин, до беспамятства влюблённый в хулигана, а потом в такого правильного дяденьку, на десять лет его старше. И будут смеяться над ним, а может быть и жалеть, но он об этом уже не узнает.        Грудь его вздымается от каждого тяжёлого вдоха, живот трясётся от нескончаемых спазмов и пульс гремит и в артерии и на шее. Ватными ногами всё давит и давит, не замечая никого вокруг себя, лишь со скоростью врывается в плотный туман.       Мимо проносятся знаки, но Чимин внимания не обращает и руль крепче сжимает. И где-то отдалённо слышит какие-то непрекращающиеся сигналы, что монотонно и тяжело отскакивают от его сознания. Он поворачивает голову, смотрит мутными глазами на огромное пятно, несущееся на равне с ним, словно какое-то отражение. Будто приведение, как призрак рядом с ним летит автомобиль, разрывая потоки ветра, словно сахарную вату, оставляя за собой, клоки тумана.       Чимин взгляд пытается заострить, у него слабо выходит, он промаргивается несколько раз, смахивая непослушную пелену с глаз, и только сейчас замечает, как окно со стороны пассажира открывается и он видит очертания водителя, который что-то кричит и машет рукой, показывая ему опустить своё окно. Чимин заворожённо смотрит несколько секунд, как знакомые черты появляются, как они принимают облик и понимает, кто сидит за рулём и кричит ему, как наезжает на небольшой камень и машину в сторону относит в считанные секунды.       Он крепко за руль хватается, теперь уже в ужасе смотрит перед собой и не может совладать с мощным двигателем, который несётся паровозом вперёд. И только сейчас доходит до него смысл слов, что кричит ему мужчина, и голос перестаёт быть только криком, и слова постепенно приобретают смысл, и вот он уже слышит его слова, его голос, что кричит ему только одно словосочетание.       — Чимин, остановись!!! Остановись, Чимин!!!       Из-под колёс летит гравий, смешанный со льдом, и дорога ведёт только в гору, прекращая быть абсолютно ровной. Через каждые несколько десятков метров, что обе машины пролетают за секунды, они видят резкий поворот и только визги слышны, заглушающие все остальные звуки. Через открытое окно Чимин явно мог ощутить запах жжёной резины и шум гравия. В какой-то момент, он совсем не понимает, когда колесо налетает на что-то твёрдое и небольшой остов автомобиля подкидывает в сторону, и Чимин подскакивает на месте, больно ударяясь и головой, и задней стороной бедра.       Страх парализует его, когда он выкручивает руль, но машину ведёт совсем не туда, куда хотелось бы. Задняя часть поплыла юзом и он почувствовал, как педаль тормоза совсем его не слушается. Он много раз давит в пол но та только глухо бьёт по резиновым коврикам, легко отлетая к его ноге в широком тапочке.       Ыну глаз не спускает с маленького автомобиля и видит, как на любимом лице появляется животный страх, когда его взгляд направлен куда-то вниз. И душа в пятки летит, разбивается вдребезги, когда он понимает весь ужас случившегося. Машина потеряла управление и его теперь несёт к самому краю, а там резкий поворот, и сможет ли он его совладать с ним при отсутствии тормозов.        И их глаза встречаются...       Ореховые, полные страха и чего-то неминуемого, смотрят так ласково, словно в последний раз. Ветер в салон влетает, оранжевые волосы теребит, на лицо их бросает, и видит, как из глаз две мокрые дорожки спускаются, будто в замедленной съёмке. И улыбка... Такая, спокойная, и от неё так жутко становится, и в жар и холод бросает. И Чимин просто смотрит перед собой... Мысль о том, чтобы вот так покончить со всей болью, что так рано ворвалась в его жизнь, приходит как-то спонтанно. И он совсем не понял, когда машина остановилась, подняла свой перёд высоко вверх, что он просто упал на сиденье... И теперь он увидел первые лучи солнца, робко пробивавшиеся через завесу тумана, освещая салон изнутри.       И графитовые цвета уже не кажутся такими мрачными, как прежде, и страх делся куда-то. И вот он увидел горизонт перед собой, и бескрайнее небо, уносившееся на многие десятки километров влаль.       Эта вся неописуемая красота...       Вдали горы преломлялись, отсвечиваясь снежными верхушками, переливаясь всеми цветами радуги. И вся картина перед ним словно очистилась – снег, выбитый из-под колёс медленно оседал и только сейчас Чимин увидел, что перед ним больше нет дороги... И только тихий скрежет, непонятно откуда исходящий. Он поворачивает голову, так медленно, словно она на каких-то шарнирах находится, и каждое движение отдаёт внутри щелчком.       — Чимин… Чимин-и… Малыш… — его внимание забирает голос. Такой, который он бы слышал каждый день, — Чимин-и… — Ыну подходит к нему медленно, словно напугать боится, только Чимин смотрит и ничего не понимает. Как любопытный щенок голову наклоняет, ему бы ушки приделать и можно было спутать, ей-богу, — Прошу, малыш... Только не делай резких движений, пожалуйста, — Ыну говорит почти шёпотом, пугая до смерти и самого Чимина.       — Что? — только и смог выдавить из себя мальчишка, голоса собственного испугавшись, — Почему? — и попятился немного вперёд, тут же жалея, — Что… Что это?! — тихо пропищал, а у самого душа испарилась, как капля воды в пустыне, и открыл рот от страха, боясь лишний раз вдохнуть.       И в следующее мгновение машина накренилась вперёд и только сейчас Чимин увидел…       Он находится над пропастью...       Над её самой пустотой и глубиной. Над зияющей тьмой и вечностью.       — Чимин-и… Малыш... Ты только вниз не смотри… — Господи, и зачем он это сказал??       Его глаза распахнулись, подобно огромным озёрам, отзеркаливая весь ужас, скрывшийся в той глубине. Ещё один взгляд в сторону и дверь с его стороны очень тихо, сантиметр за сантиметром открывается, являя белую полосу, изрезанную высокой фигурой.       — Дай мне руку, Чимин… Только не спеши, прошу тебя, малыш, — Ыну протягивает ему свою ладонь,  — Смотри только мне в глаза, слышишь меня, мой хороший..? Ну же, маленький мой… — зачем? Зачем он так говорит?? Это ведь так больно… Он над пропастью, сколько ему осталось? Десять секунд, девять, восемь?       И он сейчас слышит слова, что хотел услышать так давно, пусть и не этими устами.       — Дай мне свою руку, мальчик мой, — рука педиатра уже почти перед ним. Только руку протяни вперёд и коснись её.       — Не могу… — на выдохе шепчет Чимин, боясь голову повернуть.       — Дай руку мне, — немного жёстче слышит и боль тупая под лопатку стреляет.       И ему так страшно и не понимает от чего. То-ли от всей этой ситуации, что висит над пропастью, то-ли от интонации в голосе, что прозвучал немного грубо.       Ыну смотрит, как Чимин голову поворачивает, сам же полностью абстрагировавшись от всего страха, сосредоточившись только на мальчонке. Чимин делает глубокий вдох и поворачивается к нему, немея от страха.       — Умница, мальчик мой, ты со мной… — сам же мужчина дрожит изнутри, но вида, что боится, подавать не хочет. Улыбается ему, глядя прямо в глаза, — А теперь дай мне руку, не бойся, я с тобой...       — Ты не бросишь меня? — первое, что пришло на ум.       Господи, только он не знает, как правильно интерпретировать свой вопрос.        «Не бросишь меня...»       «Никогда меня не оставишь, не заставишь плакать, не уйдёшь в ночь, оставив одного на произвол судьбы?»       «Не бросишь здесь, одного, над пропастью...»       — Нет, я не брошу тебя, верь мне...       — Правда?..       — Клянусь…       — Прости меня…       — Малыш, мы потом поговорим, хорошо? Хорошо? Мальчик мой, всё потом… А сейчас просто возьми меня за руку…       Чимин наступает одной ногой на землю, и в этот момент машина срывается с огромного утёса. Он глаза закрывает, вдох топит в себя и кричит не своим голосом, и последнее, что видит, это глаза.       Такие влюблённые...       Такие уже любимые…       Такие полные страха…       Такие полные слёз…       Ыну делает шаг назад и слышит, как сильный треск и грохот разносится по глубокой пропасти, унося с собой огромное количество камней. Поток их летит с высоты птичьего полёта и тонна камней сверху сыпется, закидывая машину под своей тяжестью навечно.       Она так и останется там, на дне того глубокого ущелья, погребённая под глыбами, как немой свидетель бесчинства и слабости.             ........Руки крепко сжимаются вокруг тоненькой спины. Оранжевые волосы треплет холодный горный ветер, смешиваясь с чёрными прядями волос. Губы прижимаются к макушке, и первая, такая нужная слеза, скатывается со взрослой щеки. Тихий вздох раздаётся где-то в его душе, где-то между его рёбер, оттуда, где гулко бьётся одна невероятно глупая мышца.       — Мы в раю? — тихий вопрос, больше похожий на писк котёнка.       — Если это рай, то я хотел бы провести его с тобой, здесь, навсегда…       Голова поднимается и ореховые глаза смотрят в каштановые, с золотистыми прожилками, а маленькие пальцы сжимаются вокруг сильного бицепса, пальчиками зарываясь в белый медицинский халат.       — Я не знал, что у тебя такие красивые глаза… — тихий голос из его уст музыкой звучит, — В них прожилки золотые...       — Это уже твоя заслуга… — красивое лицо доктора преображается, являя Чимину ласковую улыбку, от которой голова кругом, — Они не были такими раньше...       — Врёшь ты всё… — солнышко проходит по чёрной макушке, рисуя спектр из разных цветов.       Большие руки нежно кутают голову пацана, защищая от холодного ветра, пока губы соединяются с губами в таком необходимом касании…