Оставь для меня своё сердце

                                     Тяжёлое небо навалилось своей тяжестью на город, кутая крыши домов в плотном туманном покрывале. Часы давно уже показывают послеобеденное время, когда уже не ясный день, но ещё и не вечер, так предвечерье. Видимость на дорогах сократилась, пряча неугодные картины от любознательных прохожих, и скрывала собой слишком активных пешеходов.       Та самая погода, когда встречается кто-то, внезапно появляясь из ниоткуда и человек вздрагивает, с опаской глядя на прохожего, который бросает взгляд, но его уже в чём-то подозревают. Он проходит мимо, кутаясь в шарф, хмуря брови и поджимая губы и так же исчезает, как и появился. И ты выдыхаешь так тихо, чтобы никто не услышал липкий страх, что медленной струйкой вытекает изо рта, пока ты стараешься привести себя в порядок. Чувствуешь, как по спине пот ползёт. Чувствуешь, как оковы спадают с тебя, но спина всё ещё напряжена, и ты краем уха слушаешь шаги того, кто удаляется от тебя, и ты уже смелее поворачиваешься, смотришь в пелену тумана и отчего-то ёжишься.       Потом по сторонам смотришь, не видел ли кто твой маленький позор, пока к твоим шагам прислушивается тот, кто ушёл туда, в тот туман.       И ловишь себя на том, что боишься теперь посмотреть перед собой.       Ну как обычно бывает?       Ты ведь и сам становишься таким крутым человеком, когда с закрытыми окнами и балконом, смотришь крутой ужастик и лопаешь попкорн, разбрасывая его по дивану, закатываешь глаза от глупости главного героя, когда он бредёт в темноте, или в каком-то сраном парке, и чё забрёл туда, придурок?       И вот он, герой этот, пытается успокоиться, глядя, как опасность, вроде-бы как стороной обошла, миновала, и только шаг он делает, как слышит где-то неподалёку хруст веток…       И вот тогда ты герой!       Ну а как же?       Тебе же ведь виднее и ты начинаешь кричать туда, в экран, словно он тебя услышать может, ругаешь простофилю, что он не смотрит перед собой, и уже в следующий момент сталкивается со своим ужасом, нос к носу.       А ты, ну конечно, возмущаешься, что он такой глупый, попался на какую-то уловку хитрого убийцы, и вот сейчас хрипит, получая страшный удар ножом в живот и задыхается от боли. Потом падает, врезаясь лицом в прошлогодние листья и мох, и откуда-то кровь тонкой струйкой появляется и боль в глазах, на весь экран.       А ты такой цыкаешь, типа вот же идиот, смотреть же надо, а сам так невзначай оборачиваешься, глупая улыбка на твоём лице искажается, пока ты боишься чего-то, и слушаешь противные мурашки, что так и ползают по тебе холодными червями, и вспоминаешь, все ли двери закрыты? И в один миг понимаешь, что куда-то аппетит пропал, но тебе-то ведь не страшно! И ты продолжаешь запихивать в свой рот новую порцию поп-корна, и внезапно тебе, и правда, становится легче, потому, что картинка на экране перенеслась на более светлое и позитивное.             — Ну и долго ты будешь это гипнотизировать? — слышится голос с ухмылкой и Сора неожиданно вздрагивает, отводя взгляд от тумана, что терпеть уже похож на тонкий тюль, что почему-то висит не в теплом доме, а на улице, перед самым окном.       Сора поворачивается и вскидывает идеальные брови, глядя на свою подругу, улыбаясь лишь уголками губ. Красивое лицо вопросительно пялится на неё, ожидая ответа, или уже не ожидая.       Длинные ресницы виновато хлопают и опускаются, пряча взгляд от слишком пытливых глаз. А за окном, с каждой минутой, становится темнее и маленькая ёлка на окне выглядит как-то слишком глупо.       Новый год, что вот-вот уже и в дверь постучится скоро, совсем не радует, и кажется, что он сюда не придёт, да и не хочется его вовсе.       В противовес своим тяжёлым мыслям она встаёт, включает штепсельную вилку в розетку и кухню озаряет приятное свечение гирлянды и именно сейчас хочется улыбнуться, ведь это Новый год и так положено.       Положено улыбаться и радоваться, смеяться и готовить то, что так тщательно собирал и лайкал на своей страничке в тик-токе, брал на заметку, что обязательно приготовишь.       И когда вот он, совсем скоро, а ты сдуваешься, как тот бракованый шарик, теряя эластичность и блеск, превращаясь в мрачный и тусклый комок с морщинками. Сидишь так, словно тебя кто-то сглазил и заставляешь себя улыбнуться, но тебе никто не верит и в первую очередь, ты не веришь самой себе.       Ты словно выгорела.       Да, так бывает.       И порой не можешь объснения найти, прыгаешь с ветки на ветку, как птичка, и вроде понимаешь, что всё в порядке, ан-нет...       И не можешь поймать хвост той печали, что тяжёлым грузом сковала тебя. И чувствуешь вину, что вокруг тебя все веселятся, или пытаются создать ту самую атмосферу праздника, но видят тщетность своих стараний и тебе стыдно...       И Сора понимает, что ещё совсем недавно она порхала, кружилась в своём новом водовороте жизни, ей нравилось её состояние, она заново в себя влюблялась, с каждым днём всё сильнее, и вдруг...       Какая-то тоска, или тень чего-то, легла на неё, хотя она отгоняла её от себя, как могла. Что-то она чувствовала, чего-то боялась, какое-то предчувствие, что-ли. Она была полна энергией, ключом бьющейся и изо всех сил, она старается поймать то самое чувство эйфории, но не может.       И сейчас она мечется, рвётся на части, пытается ухватить его, то самое чувство, но оно внезапно ускользает, но не совсем, оставляя после себя мурашки, что ещё долго атакуют её тело.       А что ей так мешает быть той самой, от которой голову мужу напрочь сносило, когда она бесшабашно по комнате почти голой щеголяла, совсем не стесняясь своей наготы, а он, как пубертатный мальчишка, смотрел на неё и слюна текла из уголка его губ, глядя, как трусики мило морщатся на её промежности, немного спущенные, пряча самое сокровенное.       Она потом отдавалась ему, просто руки раскинув в стороны, крепко держалась за простынь цепкими руками, и, насколько могла, широко ноги расставляла, пока Джин мычал ей что-то на ухо, а она только прислушивалась, как его толстый член, мягко и натяжно погружался в неё, срывая заслонки, а она молчала.       Ни слова не говорила, ни одного стона не проронила. Только брови ломала свои и зрачки её взрывались каждый раз фейерверком. И рот приоткрывала, губы облизывала и едва-едва заметно улыбалась.       Она слушала.       Себя.       Его.       Слушала развратное плямканье её собственных половых губ, что так жадно принимали в себя его плоть, слушала, как в её животе врезалась толстая головка, так вкусно и сладко прикасалась к её шейке матки, каждый раз выходила из неё, полностью, чтобы с новой фрикцией войти в неё, и так много-много раз.       Она так хотела.       Хотела прочувствовать, хотела насытится не сумашедшим сексом, а его процессом, прочувствовать всю палитру и гамму эмоций, пока его мокрый ствол, весь испещрёный венами, медленно входил в неё, омываемый её соками, а она лишь немного стискивала мышцы влагалища, вскидывала бёдрами навстречу, совсем немного, и посылала свои импульсы самой себе, и слушала, как он шипит, чувствуя кожей, как он скалится ей в изгиб шеи.       Говорят, что от оргазма глаза сами прикрываются, как при чихании — сердце на миг останавливается.       И она хотела проверить, так ли это и смотрела в потолок, когда медленно к пику подходила, всю агонию чувствовала, как клитор набухает и огнём посылает жар по всему телу. Не жмурилась, не пыталась себя заставить и всё же почувствовала, как в самый пик веки задрожали, прикрывая обзор наполовину.       — Не оста...а-навливайся… — через выдох ему шептала и зачем-то считала секунды, глупая.       Пятнадцать... шестнадцать... семнадцать… двадцать… Господи...       Всего-навсего двадцать секунд и столько сладости и полёта. А потом и ещё толчок плоти, когда он кончал в неё, глухо рычал в подушку, губами долго мазал по её шее, к устам её вслепую подбирался, искал истоки чистые, а она так и лежала, дышала громко и себя чувствовала.       Не выпускала его из себя, пока не ощутила, что его плоть теряет силу, и потом выпустила, ощущая, как горячая, сперма вытекает и вниз спускается, в ложбинку меж пышных половинок.        — Уже давно остыло, а ты сидишь истуканом, — не дождавшись ответа Хёна подошла и забрала у Соры тарелку с рамёном, печально посмотрев на некогда вкусную еду, — Так и бы и сказала, что не будешь есть, я бы съела, — женщина пожала плечами и убрала тарелку в мойку.       — Что-то не хочется, прости, — Сора виновато посмотрела на подругу и снова перевела взгляд на цветок на окне, всеми силами подавляя тошноту, что уже подобралась к горлу, решившись снова взбунтоваться.       Почему снова?       Уже в который раз она замечает за собой это и не хочет придавать значения, легко и просто выбрасывая этот балласт, напоминая себе о своём, в последнее время, нестабильном настроении.        А оно и правда, нестабильное. Меняется быстрее, чем погода за окном. Сегодня она плюнула на всё и смеётся всему невзгодам, считая их просто мелкими шалостями судьбы, и уже завтра проводит весь день в слезах, замечая в уголке глаз новую морщинку.       А порой бывает и иначе. Иногда ей кажется, что она готова подняться на самую высокую гору, стать на самый её край и раскинув руки в стороны, подобно птице, броситься вниз, подхватываемая потоками воздуха, и так и парить, пока к самой земле не прислонится, вдыхая такой приятный запах сырости и чего-то настоящего, живого.       А иногда ей хочется от какого-то страха укрыться, что преследует её неизменно, когда она дома одна, взаперти и связать себя верёвками, будто страховочными тросами и ждать, когда любимый распутает, выпустит её на волю, поцелуями даст понять, что она в полной безопасности и сжиматься маленькой улиткой в его больших руках, обнимая эти огромные плечи.       Вечерами она долго смотрит на себя в зеркало, видит в отражении этом красоту, что с каждым годом укрепляет свои позиции, и всё-таки пытается там найти недочёты. Глупо да? Ну чтож, принимайте такими, какие мы есть.       Муж успокаивает, как может и сам показывает все свои изъяны во внешности и даже как-то глупо хвастается неприятным запахом из-под мышек — мол, видишь, никто не идеален.       А она громко сморкается, всхлипывает ещё долго и уже пытается, честно, смеяться сквозь слезы, пока муж не на шутку разошёлся, забавляя любимую и в один такой момент, совсем не расчитав силы, пока скакал молодым оленем по спальне и не расчитав амплитуду движения, ударился пальцами о железную ножку кровати!       Вот тогда-то Сора и разошлась диким смехом, только вот ему совсем не смешно было, слезы так и брызнули из глаз и крики раненой чайки разнеслись по всей квартире. Ох и долго ж она его тогда утешала, целовала раненые пальчики, пока он скулил не хуже щенка, и побежала за льдом, а он ей вслед храбрецом смотрел. А стоило только ей скрыться за поворотом, как он скорчился от боли, все маты шепча себе под нос, хватаясь за ногу, ведь и правда, больно же.       И снова храбрился, когда его лечили любимые руки, пусть и смехом заливалась она, а он в такой момент готов был и руку сломать, лишь бы она смеялась так же громко. Пусть и с него, дурачка, но он потерпит, правда же?             Сора рукой рот зажала и несколько раз сглотнула непроходимую слюну, словно та к основанию глотки намертво прилипла. И резко подняла голову, глядя, как подруга пристально наблюдает за ней, а потом отворачивается и продолжает мыть посуду, смешно дергая телом туда-сюда.       Отвлекаясь, Сора поплыла взглядом по ней, замечая, как та изменилась. Только за разницу от неё самой, она цветёт и распускается, словно майская роза после грозы, пока Сора отчего-то теряет аппетит.       Домашнее платье, красивого бирюзового цвета, так красиво гармонировало с её копной волос, которую она небрежно сколола заколкой. Её формы, что совсем ещё недавно казались модельными, сейчас приобрели какую-то, до одури, приятную округлость, привлекая внимание не только её вечно голодного мужа, но и посторонних людей. И даже Сора это заметила, намекая той, что ах, не мужчина она, а так бы, ух!       На пустое место перед ней опускается кружка с ароматным чаем и пиала с омлетом.       — Хоть что-то поешь, — как-то устало просит подруга, понимая отрицательный исход затеи.        Запахи бы голову вскружили ей в одночасье, наверное, раньше, но не сейчас. Сейчас она отворачивается, носик пальцами зажимает, и в следующую секунду благодарно смотрит на подругу, когда та и эту еду убирает со стола.       — Вот же глупая, — тихонько бормочет и сразу отворачивается.       Лёгкий звук по столу снова отвлекает. Это Хёна подвинула ей кружку и уже злыми глазами буравит подругу, заставляя её хотя бы что-то опустить в свой урчащий желудок.       Сора смотрит на кружку с красивым новогодним рисунком, что сама подарила подруге, как семейный набор для чаепития. Видит, как лёгкий пар клубится над тёмной жидкостью, запах чего-то знакомого забивается в нос, раздражая рецепторы. Глоток воздуха, вместе с ароматами трав вбиваются глубоко, под самую кору головного мозга и вызывают неприятные ощущения, вместо удовольствия. И слышит недовольное цыканье, когда Хёна садится напротив, со вкусом поедая всё ещё горячий омлет.       Ну не выбрасывать же, ей-богу.        Чмокает губами, вкусно так плямкает, пока желтоватая субстанция неприглядной консистенции исчезает в чужой полости рта. Видит, как её горло работает, принимая пищу, проталкивает её своими законами природы и не выдерживает.       Зажимает рот рукой и срывается вон из кухни, едва успевая добежать до ванной. Хлопает дверью, и в какой раз мысленно спрашивает себя, да что ж такое... Горечь наполняет её рот, харкает мерзкую слюну, глаза зажимает плотно и носом, как назло, дышать не получается. Заложило так заложило.       — Да что с тобой такое? — голос над головой кажется кононадой прогремел, — Ты давно была у врача? — спокойна, как обычно, да ещё и с кружкой чая в руке и каким-то печеньем.       Хёна, чтоб тебя!!       И в следующую секунду она без зазрения совести сёрбает горячий чай, пока подругу выворачивает над унитазом. Ну как можно так???       — Давно, — отвечает через силу и даже голоса своего не узнаёт. Прохрипела, так сказать знатно. — Всё в порядке, — звучит где-то далеко её голос, отскакивая от плиточных стен и спустя время понимает, что перепуганные дети выбежали из своих комнат, когда услышали неприятные звуки.       — Мам… — нежный голос Давон панацеей прозвучал в голове Соры и она открыла кран, заглушая собственные звуки.       Холодная вода приятным потоком в лицо хлюпнула, а ей показалось, что пожар потушила. Долго рот полоскала, потом зубы чистила и мысленно благодарила подругу, что оставила её одну. Сняла с крючка пушистое полотенце и, накрыв лицо наполовину, долго смотрела в своё отражение, отмечая, как в глазах страх появляется.       — Я в порядке, милая, в порядке, — через силу улыбается и выходит из ванной комнаты, сразу обнимая свою девочку, что мышкой тихой стояла возле двери и ждала.       — Тётя Сора, — как маленький птенчик она тает в объятиях старшей подруги и обнимает руками, — С тобой точно всё в порядке?       — Точнее не бывает, милая, — целует её в пахучую макушку и тянет за собой в кухню, — Наверное просто я перенервничала, не переживай, — и уже более уверенно посмотрела на девочку.       Она снова заняла своё место и натянуто улыбнулась подруге.       — О господи, оставь ты его в покое, — будто в изнеможении прошептала Хёна, глянув за спины девочек, что сидели рядышком, как цыплята, — Сынок, перестань его таскать на руках, он же может сам ходить.       На пороге стоит Мингю, огромными глазами смотрит на тётю и молча подходит и протягивает ей своё сокровище – маленький щенок йоркширского терьера. Кладёт его на руки и гладит, поднимает ясный взор на неё, зрительно заставляет повторить за ним и успокаивается, когда женские руки ложатся на шёрстку, цвета жжёного сахара.       — Терапия, — кивком головы соглашается мама, глядя на сына, как он безмолвно понимает, что кому-то нужна помощь.       — Золотой ребёнок, — шепчет ему Сора и благодарно улыбается.       Несколько минут тишины начинают напрягать.       — Так, вам заняться нечем? — она так многозначительно посмотрела на детей и Мингю, сразу схватив щенка, убежал с ним в гостиную.       — Так и скажи, что вам нужно посплетничать, — тихо проворковала Давон, укоризненно глядя на маму.       — Люблю тебя, милая, — бросает она вслед дочери и обе слышат её согласие, что звучит как мычание, — И что ты ждёшь? — спросила Хёна женщину, когда они остались одни. Сора вопросительно посмотрела на неё, — Ты когда была у доктора?       — Ой... Не начинай, — тут же парировала она, сметая со стола несуществующие крошки, — Ты прекрасно знаешь мой диагноз, поэтому я об этом не думаю, — как-то печально закончила она, не решаясь глянуть на подругу.       — Не, ну знаете ли, если не то, так может быть что-то серьёзное??? Давай, вместе сходим, если одна боишься, — сходу предложила и наклонилась к ней, показывая своё рвение.       — Не хочу... ничего не хочу...— прошептала и сникла, как цветочек, что так и не принялся на грядке.       — Так, — теперь Хёна уже и брови сдвинула к переносице, — Ты давай не финти, говори, что случилось? Я же вижу, что-то совсем не то, да? Я права? — не отставала та, руки сложив перед собой, всем своим видом показывая, что она вся во внимании.       И прорвало.       Сначала держалась, как могла, крепилась, как говорят. А потом не удержала. Скуксилась, как маленькая девочка, в комок сжалась, руки в волосы запустила, потом лицо закрыла. И разревелась.       — Ну-ну...Чего ты? Милая...— теперь и Хёна растерялась, — О Господи...— она обошла стол, села на стул рядом и свою подругу к груди прижала, по волосам её гладила, и уже сама беспомощно по сторонам смотрела, — Ты в себе-то не держи, давай рассказывай, что случилось..       Сора громко всхлипнула и простонала в плечо подруги.       — Я не знаю что с нами, — первые слова дались так тяжело, будто она стену сдвинула и та трещинку дала, — У нас кажется всё хорошо, настолько хорошо, что мне становится страшно, — Сора немного выпрямилась и приняла салфетку из её рук, — Мы словно на новом медовом месяце, понимаешь, — и Хёна посмотрела ей в глаза, заметив там неподдельную любовь и нежность, — Я занималась уборкой, знаешь, так по мелочам. И вспомнила, что в его машине оставила пакет и пошла туда и...— она снова закрыла глаза, испуская из красных глаз новую порцию слез.       — И?.. — на предыхании спросила женщина, ожидая чего угодно, сжимая руки в кулаки.       Ну не дай бог ей что-то не понравится, этот лось зубы считать будет в ладошке.       — В багажнике коробка лежала. С игрушками, — устало ответила Сора, сдаваясь без сил.       — С игрушками? — Хёна наклонила голову в бок, вскидывая бровями.       — Да, разные там всякие и ещё несколько пакетов со сладостями, — она теребит в руках тонкую салфетку, потом разрывает её на мелкие кусочки, сначала складывая в несколько раз.       С каждым таким разрывом она громко шмыгает носом а потом этими клочками вытирает мокрый нос. Потом мнёт эти кусочки в своих пальцах, потом складывает их один на один и за этим незатейливым занятием следит Хёна, слегка приоткрыв рот. Потом накрыла её дрожащие руки своими и в удивлении почувствовала, как Сора вздрогнула.       — Извини, — тихо промолвила Сора, извиняясь, что на какое-то время снова улетела куда-то в мыслях.       — И что ты думаешь об этом, — спросила Хёна и сама улыбнулась, — Глупый вопрос, правда? — усмехнулась она а на сердце как-то непонятно стало.       И покраснела...       А Сора смотрит на её улыбку, как озаряет её красивое лицо, как на щеках румянец растекается, как тепло ей становится и оно, это тепло, пробираясь в самые далёкие закоулки души, согревая всё вокруг.       Вот только её глаза вселяют не тревогу, нет, просто какой-то легкий, как бы дискомфорт или это называется тайна? Та тайна, что прячется за пушистыми ресницами и которую ты обещала хранить, носить в себе грузом, что с каждым днём напоминает о себе, маякует тебе далёким фонариком издали и тебе кажется, что этот свет всё ближе и ближе и возможно скоро тебе придётся рассказать. С тяжёлым сердцем конечно, потом долго извиняться и выслушивать обвинения, типа какая же ты после этого подруга, если утаила от меня такое.       — И всё-таки, — Хёна подняла взгляд, молясь, чтобы краснота с её щёк уже прошла, пока Сора на свои руки смотрела, вновь изучая идеальный маникюр, — Что ты думаешь об этом? — снова вопрос повторила и встретилась с глазами, полными чем-то непонятным.       А Сора чувствует себя маленьким корабликом, заплывшим в неизвестную гавань, проходит по чужим берегам, аккуратно трогает пальцами незнакомое, что пугает и тянет в неизвестном направлении. И она боится, да, боится того, что может увидеть за тем поворотом, но её влечёт туда. Словно она должна туда двигаться, должна что-то увидеть, узнать, ощутить и почувствовать. И именно это её пугает. Страх перед неизвестным.       — Послушай, милая... Мужчины иногда делают такие вещи, которые нам, женщинам, не понять. Они совершают безрассудные поступки, которые никому не приносят вреда, пусть это...       — Но там были игрушки, — перебивает её и говорит так, словно они и есть ключ к какому-то волшебному ларцу, и является тайной, что так и стоит на видном месте, перед глазами у всех, только она скорее всего сама себя запутала, заплела в непонятное кружево и теперь не может найти ту ниточку, за которую и можно потянуть, чтобы расплести этот непонятный узор, — Понимаешь, игрушки для детей. Для каких детей? Для твоих?? Так он бы мне сказал и не прятал... Но их там слишком много... — она снова пытливо смотрит на подругу, рукой перепуганную душу пряча и превращается ни в кого иного, как в начинающего детектива, которому дано разгодать такую загадку, — И запах... Помнишь? — она вперилась взглядом в подругу сверкающими глазами, — Помнишь, да? Я говорила, что он пах манкой, когда приходил домой, — она бегала глазами по кухне, словно ответ пыталась найти на её стенах, на окнах и в снежинках, что падали за окном, — А сейчас я нашла это, — она глазами захлопала, поднимая взор к потолку, — Здесь что-то не так, не вяжется, ты знаешь, — она вопросительно смотрела на подругу и та, не выдержав взгляда, отвернулась, потом покраснела так резко, как та девчонка, что встретилась глазами со своим крашем и...       — Чай будешь? — Сора хлопая веками так и смотрела на подругу, которая скользила толстыми носочками по паркету, шныряя то к крану, то к плите, то полотенце сложит, то снова повесит его.       Потом пальчиком по вытяжке вжик, ох, а вот и пыль! Как кстати. Сразу мочалку в руки и давай усердно так тереть одно место. Вот и чай она поставила и кружки стоят наготове, сахар, печенье. Только бы чайник не закипал так быстро. А Хёна всё никак не оборачивается к ней, пряча что-то в глазах.       — Ты что-то знаешь? — вопрос прямо в лоб, от которого плечи подруги вздрагивают, — Ты что-то знаешь, — теперь это уже утверждает, вставая из-за стола, как кошка, что к прыжку приготовилась.       — Я?? — чуть на визг не перешла Хёна и почувствовала, как с поторохами себя сдаёт, без надежды на свою защиту.       — Ну так что? — теперь уже Сора ближе подошла к ней, заглядывая в глаза, — Давай, не финти, — вернула ей её же фразу и сложив руки на груди, опёрлась бедром о столешницу, вскидывая бровями.       — Послушай, ты ведь сама говорила, что у вас снова медовый месяц, — пыталась оправдаться Хёна, криво улыбаясь, — Если бы он... Если бы у вас что-то было не в порядке, ты бы увидела, — и слава богу, что Хёна увидела, как Сора плечами пожала, полностью соглашаясь с подругой.       — Ну да, словно новый медовый месяц, — тихо ответила и улыбнулась.       Так улыбнулась, когда вспомнила, с какой нежностью смотрит на неё муж, как страстно целует, как бережно относится, словно она хрустальная.       — Вот видишь, — снова принялась её успокаивать подруга, проводя рукой по волосам, — Он любит тебя, не сомневайся и никогда об этом не думай, слышишь, никогда, — она сказала это с такой уверенностью, что Сора почувствовала какой-то стыд, что засомневалась в своей лучшей подруге, — Вам просто нужно поговорить, понимаешь, просто поговорить и всё решится...       — Что решится? — снова она напряглась и в упор посмотрела на женщину, — Что решится? — почти крикнула Сора, пугая Хёну. — Прости, прости, — тут же выставила руки перед ней, укоряя себя, что повысила голос на и потянулась к ней рукой.       Хёна сразу приняла её в свои объятия, крепко прижимая, проводя рукой по изящной спине.       — Давай-ка мы чаю попьём, а? — тихо на ушко прошептала ей и поняла, что Сора почти успокоилась.       — Давай, — они отстранились друг от дружки и посмотрели в глаза.       — И всё-таки вам нужно поговорить, — разливая ароматный чай из заварника, Хёна следила за Сорой, как в её мозгу происходит нешуточная битва приоритетов, — И главное, ничего не бойся. Хорошо? — она увидела, как Сора хмыкнула как-то обречённо.       — Когда говорят эту фразу, значит нужно бояться, да? — она подняла взгляд на подругу и притянула кружку к себе.       — Нет конечно, глупенькая, и не накручивай себя, — Хёна в, упор посмотрела на неё и улыбнулась, — А теперь давай пить чай, я уже есть хочу.       — Ты хочешь поесть или чаю хочешь, ты уж определись, — не упустила-таки возможность уколоть подругу, растягивая губы в улыбке.       — Одно другому не мешает, — легко парировала подруга, откусывая сендвич из печенья с маслом.       — Если ты так и продолжишь столько есть, ты ни в одно платье не влезешь, — ласково проговорила Сора, глядя как та рассыпает крошки по столу.       — Ешь, пока рот свеж, — засмеялась Хёна так искренне с полным ртом, запивая вкусным чаем, что и Сора почувствовала себя так легко и как-то по-новому.        — Мм, — вопросительно протянула Хёна, прожёвывая очередной сендвич, — Он никуда не собирался в ближайшее время? — посмотрела на женщину напротив, выглядывая из-под ободка своей кружки.       — Не знаю. Нет, а что?.. Хотя, не знаю, мы не обсуждали, — от её слов мурашки по спине побежали и она вся напряглась.       И снова подмечает, что чай какой-то невкусный становится. И прижимает пальцы к тонкому фарфору, грея прохладные пальцы.        — Поедь с ним, так, между прочим, — Хёна стрельнула глазами, — Так, за компанию, чтобы ты была спокойна, — снова она говорит загадками и какое-то непонятное волнение заползает в неё, только от этого не страшно, а почему-то дико любопытно, — Слушай, — Хёна громко икнула, прикрыв рот рукой и тут же спуская руку на живот, — Чё-то я объелась опять, — она засмеялась громко и подпрыгнула, — Ой, — смешно простонала Хёна, хватаясь за живот и корча рожицу, — Что-то я и вправду переела, — она жадными глазами посмотрела на явства, что остались недоедеными и лукаво посмотрела на подругу, — А может быть на посошок? — язвенно так захихикала и запихала в рот последний бутерброд, что за разговором о том да о сём смастерила, под аккомпанемент хлопающих ресниц подруги.       Потом так довольно потрясла животиком и напоследок рассмеялась, смешно похрюкивая.       — Это от удовольствия, — опередила подругу, предвидя её возможные вопросы, — И вправду, чё это я так разошлась-то, а? — уже с каким-то кряхтением простонала Хёна, отталкиваясь от спинки стула.       — Ешь пока рот свеж, — ответила Сора ей её же фразой, — А как завянет так никто и не заглянет, да? — закончила она знаменитую поговорку.       — Ой-ой-ой, кто бы говорил, — Хёна кинула косой взгляд на подругу, которая и чай не допила, не говоря уже о том, чтобы что-то перекусить.       — С таким темпом ты скоро и в это платье не влезешь, — ласково ответила Сора, посмеиваясь куда-то в тёмную жидкость на половину пустой кружке.       — Значит новое купим, — легко парировала она, смеясь проблеме в лицо, — А теперь я спать хочу, — пролепетала она ленивым языком и снова облокотилась на стуле, — Пойдём поспим, а? — жалобно она посмотрела на Сору и с сожалением отметила, что та уже собралась уходить.       — Пойду я наверное, — склонив голову набок, она стояла, а Хёна ею любовалась.       Невероятно красивая женщина, с каждым годом только лучше становится, как вино креплёное, что с выдержкой только лучше получается.       — Не-а, никогда он тебя не променяет, ни на кого… — как вердикт выдала она, а у Соры на душе цветы распустились.       — Иди спать, мой любимый тюлень, — нежно и ласково обозвала она подругу, а та только улыбнулась и кивнула головой.       — Люблю тебя...       — Я знаю...                   В тишине квартиры слышно шуршание стрелок на больших часах. Свет фонаря только-только набирает силу, скопившуюся за световой день и рассеивается мутным пятном в воздухе. Тени от проезжающих мимо дома машин отсвечивают фарами, ползая тенями по потолку гостиной, переползая из одного угла в другой. Шины колёс скрипят по снегу и Сора откидывает голову на мягкую спинку дивана. Прохладная ткань прикасается к шее и она томно прикрывает глаза. Лёгкая улыбка на лице появляется, когда она в мыслях своих сюрфает, как на лёгких американских горках. Её всегда поражала собственная способность успокаиваться и подстраиваться под ритмы жизни. Её неизменное кредо. Если ты можешь поменять ситуацию, ты сможешь. Если нет, то нужно просто ознакомиться с неизвестной ситуацией, изучить её все аспекты, извлечь лучшее, даже если это лучшее будет тебе уроком служить. Иногда нужно побежать, чтобы обернуться и посмотреть, кто бежит за тобой, прикрывая твои тылы. И вовремя уметь замолчать, чтобы услышать дыхание того, кто к тебе прислушивается. А порой и шаг назад сделать, чтобы уступить дорогу или посмотреть, кто будет тебе вторить. От этой мысли она улыбается, представляя своих самых близких людей. И такие они все разные, что порой кажется, что ужиться в одной упряжке не получится, но вот сколько уже лет вместе и не сосчитать. Это те люди, на которых она может положиться в самые трудные моменты или в минуты счастья. Ведь как говорится, жизнь это вам не поле перейти, не просто воды напиться, а испить свой колодец до дна. И разделить с тобой твою радость может только настоящий друг, не позавидовав тебе ни на йоту. И мы должны порой делать неправильные решения, чтобы убедиться, что с тобой всё те же люди и они не осуждают, а наводят тебя на нужные мысли. И самое страшное, на что может согласиться человек, это отпустить того, кого любишь, позволить ему сделать то, что он считает нужным, а потом вернуться и заглянуть в глаза, прочитать в них своё будущее и расслабиться, понимая, что всё идёт своим чередом.        А она уже большая девочка, научена жизнью и опытом, не рубить с плеча, размышлять и уметь вовремя остановиться и принять, может быть и не самое правильное решение, но именно то, которое никого не затронет, не принесёт боль и дискомфорт дорогим для тебя людям. Порой она очень сильно ждёт чего-то, но не имея возможность прыгнуть через собственную голову, она просто мудро, по совету своей матери, принимает решение просто подождать, со словами, «значит так надо». И это «так надо» всегда оказывается на коне. Просто нужно сесть, успокоиться и подумать. А если думать не получается, то просто закрыть глаза, отпустить себя и помолчать. Просто помолчать. И услышать себя. Взять тайм-аут на осмысление происходящего, и ни в коем случае не бросаться на амбразуру проблем. И быть умнее самого Хранителя Времени. Он порой отнимает у тебя это время а порой и дарит, не давая тебе тем самым совершить непоправимые ошибки, о которых ты потом будешь жалеть, спрашивая себя бесконечно — ну почему просто было не подождать. И проговорить. Просто поговорить.       И ей именно сейчас кажется, что всё идёт так, как надо, хотя время и течёт. Всё также тихонько скрипят стрелки, шестерёнки движутся в непрерывном, размеренном шаге, неторопливо цепляя одну за другой свои колёсики, отмеряя секунду за секундой, пока снег за окном снова силу набирает, и светится каждой снежинкой, преломляясь в свете уже яркого фонаря.                                     ***             Мягкое покрывало в клеточку с бахромой по краям лежало поверх одеяла. Подушка уголком возвышалась возле грядушки, на которой ленточкой крепилась пушистая веточка ели, обмотанная мишурой. Омма клубком лежала на покрывале и томно вздыхала, сжимая лапы в пучок с острыми когтями. Маленькие лапки месили мягкий животик, пока ненасытный ротик упорно сосал молоко. Котёнок время от времени подглядывая за мамой-кошкой и снова нырял в свою кошачью нирвану, когда Омма тихонько отзывалась лёгким мурканьем на его взгляды и сразу поворачивала голову, ушами ловила каждый шорох и по несколько долгих секунд пялилась перед собой, иногда моргая то одним глазом то другим. Не получая ответа и как-то особо не тревожась об этом, она лишь немного вытягивала своё тело, пружинила всеми лапками и прижимая к себе своего мохнатого ребёнка, мирно дышала, не забывая при этом иногда водить ушами.       Большие глаза смотрели перед собой в окно, когда первые лучи пробивались через толстые облака, раскрашивая комнату в яркие цвета и краски. Новогодняя игрушка отбрасывала свои весёлые тени на стену, задевая самым краем мишуру.       Пушистые реснички опустились вниз и посмотрели, как рука уже по привычке рисует линии, такие уже знакомые, она совсем не на долго закрывает глаза, собирая образ в одно целое и старательно ведёт карандашом по белому листу. Порой взгляд будто бы проходил сквозь этот лист и она в мыслях улетала совсем ненадолго, отчаянно понимая, что в голове нет чёткого образа, которому бы она следовала. Уже через несколько минут она смотрела на законченый рисунок, который в точности напоминал предыдущий, лишь с небольшой разницей. В этот раз в руке у незнакомой тётеньки была большая коробка. Сонна с грустной улыбкой смотрела на рисунок, пока её милый подбородок дрожал и первые непослушные и такие горячие капли заполонили её большие глаза. Она громко шмыгнула носиком и несколько раз моргнула, тем самым роняя через веко горячую слезу. За первой побежала и вторая, а потом и третья. Маленькое тело затряслось и словно из самой души вырвался тоненький голосок, превращаясь в тихое монотонное скуление. Она маленькими пальчиками тщательно вытирала следы от красок, что остались на ребре её ладони и смотрела на небольшую потёртую рамку на своём столе, с маленькой фотографией внутри. Взрослый мужчина, около сорока лет, с идеальной укладкой, нежно смотрел на девчушку, которая корчила смешную рожицу, глядя в объектив камеры. Она точно и не помнит, тот момент, когда к ним подошла няня и так быстро вытащила телефон из кармана, наводя на них аппарат, только запомнила, как неожиданно зарумянился Сокджини-оппа, когда дело было сделано.       И как заливисто она тогда смеялась, что такой взрослый человек, а может так скукситься, когда вокруг них смеялись женщины из персонала. И ей так хотелось его обнять при всех, расцеловать его колючие щёки и утонуть в огромных руках, вдыхая уже такой полюбившийся запах. И повторять то волшебное слово, что само вылетело из её губ, выдавая самое сокровенное.       Папа...       Так она назвала его лишь несколько раз и теперь проговаривала его полной тишине, пробуя это слово на вкус. И чувствует, как маленькая душа трепещет. Она глаз не спускала с фотографии и вовсе не заметила, как Омма голову подняла, мурчала так громко, пыталась обратить на себя внимание и потом сама бросилась к ней, к своей хозяйке, от беды спасать. Только когда Сонна увидела перед собой два огромных глаза и длинные усы, торчащие впереди планеты всей, только тогда она обратила на неё внимание и вытерла ладошками слёзы.       — Омма, — на своё имя кошка подняла спинку, задирая хвост трубой и несколько раз прошлась перед девочкой, топча мягкими подушечками лап свежий рисунок. — Я в порядке, киса, не волнуйся, — она прошлась рукой по её гладкой шёрстке и она сразу развернувшись, уткнулась мокрым носиком в ладонь.       Девочка гладила кошку, понимая, что она сильно скучает по высокому человеку, который за такое короткое время стал для неё слишком важным составляющим. И она почему-то вдруг вспомнила слова своей няни, что как-то однажды услышала и долго не могла понять их смысл, пока однажды не прозрела.

«Кем бы ты ни был, чего бы ни хотел, но если чего-нибудь сильно захочешь, то непременно получишь, ибо это желание родилось в душе самой Вселенной».

      Сонна могла и прежде точь-в-точь произнести эти слова, только сейчас они приняли для неё смысл... вот то он бы узнать, кто такая Вселенная и почему так часто её упоминают.       Она смотрела в большие глаза напротив и слушала убаюкивающе мурлыканье, пока по её ноге прошлась лапка поменьше и Сонна наклонилась, чтобы заглянуть под стол. Непоседливый ребёнок, оставшись один, брошенный мамой, чтобы спасти свою хозяйку, заскучал и пришёл в своё маленькое содружество, карабкаясь по колготкам.       — Ай-ай, не порви, не порви, — запричитала девочка, улыбаясь и опустила руку, захватывая тоненькое тельце малыша, — Не спится одному, да? — а котёнок бросился к маме, повалив её на столе, пытаясь укусить её за лапу. И только сейчас до девочки доходит, что они оба навалились на её рисунок.       — Вы же мне… вы же мне…испортили, — на выдохе закончила она печальную тираду, глядя на смазавшийся рисунок.       Красивая тётенька больше не была похожа на саму себя, лицо смазалось под мягкой шерстью и отпечатками подушечек.       — Ну вот... — так печально протянула она и укоризненно глянула на виновников проишествия и уже через секунду заулыбалась, когда маленький непоседа пискнул громко, когда мама кошка укусила его сильнее, чем хотелось-бы.       Вздохнув, она пожала плечами и схватив в охапку два пушистых комка легла на кровать, обнимая к себе Омму, пока неугомонный детёныш игрался с маминым хвостом. Сонна лежала и смотрела в окошко, где солнечные зайчики играли лучами, путаясь в занавеске. Её глаза устремились куда-то вверх, сквозь потолок ванильного цвета, пробиваясь через крышу, взмывая куда-то ввысь, словно её душе захотелось возродиться вновь. И так ей сильно захотелось, чтобы произошло хоть что-то, чтобы почувствовать себя живой, бежать навстречу большим рукам, ощутить на своей спине их сильные и надёжные объятия. Ресницы порхали то вверх то вниз, сбрасывая влагу с глаз, которая стекала по её розовым щёчкам, скользила вниз, затекала в уши, щекоча их изнутри. Снова шмыгнула носом и прижала Омму к себе, целуя её в носик.       — Всё будет хорошо, киса, вот увидишь, всё будет хорошо, — дрожащим голоском она шептала ей в ушко, пока та только громко мурчала и коготками зарывалась в кофточку.                                     ***             Кофейная пена стремительно поднималась к самому верху, бурным потоком разливаясь по варочной поверхности. Коричневое пятно растекалось по белому покрытию, превращаясь в некрасивую кляксу. Запах гари разносился по кухне а шипящая пенка превращалась в огромные пузыри, которые наливались и лопались, будто бы наперегонки.       А Сора просто стояла и расфокусиррванным взглядом смотрела, как медная турка покрывается кипящей плотной коричневой сеткой и улетела во вчерашний вечер, всего-лишь на несколько секунд.       Он пришёл немного позже, весь такой задумчивый, какой-то немного рассеяный, словно что-то он потерял а вспомнить что — не получается. Взгляд его бегал и он часто задумывался на одном месте, просто пялясь в одну точку, пока Сора рассказыва ему что-то несущественное и наверное неинтересное. Она сбивалась с рассказа, повторяла вновь и начинала сначала, только уже другими словами и понимала, что Джин где-то далеко, запутался в своих мыслях.       — Милый, — она его окликала, он грыз кончик ручки, мусолил её, потом цеплял за ухо или прикусывал зубами. Что-то быстро печатал и переписывал с черновика, пока она смотрела на него, как вдоль стержня серебристой ручки медленно стекает капелька его слюны, срывается с кончика и под собственной тяжестью несётся вниз, превращаясь в едва заметную ниточку. Капает на его рубашку и постепенно превращается в пятнышко.       А Джин, ухватившись за свою мысль, как за соломинку, боясь её отпустить ненароком, печатает так быстро, что порой и она удивляется, как он может быть таким скорым и сосредоточенным.       В отражении его очков мерцают только блики от телевизора и неугомонные пальцы, что переносят мысль на пустые строчки, ведомые курсором, плашмя падают на чистое поле, как смешные кляксы, появляющиеся из ниоткуда.       И в один миг он замирает. Часто моргает, снимая с глаз усталость, потом снимает надоевшие очки, от которых, ей-богу, становится зависим, трёт переносицу, откидывает голову на большую спинку дивана и закрывает глаза. И только лишь потом понимает, что ручка всё так же ещё зажата меж зубов. Он, со смешным плямкающим звуком, вытаскивает её, удивляется, почему она мокрая, проводит взглядом траекторию, опускает голову и сразу брови вскидывает, хлопая глазами, удивляется — откуда здесь пятно. И как мальчишка, что сделал что-то нехорошее, он оглядывается, не видел ли кто, как он слюнями измазал рубашку и неозознанно вздрагивает, когда видит перед собой руку, что так заботливо вытирает мокрое пятнышко. Голову поднимает и сталкивается взглядом со смыслом своей жизни и краснеет.       Как тот пацан краснеет, которого застукали за чем-то непристойным. И он хватает её руку, вынимает полотенце, кладёт на другую сторону дивана и сразу притягивает к себе женщину. Усаживает её к себе на колени и она сразу обнимает его, чувствуя тёплые руки на своей спине.       — Прости, — шепчет куда-то в изгиб шеи и сразу целует, цепочкой поцелуев следуя от мочки уха до лямки бюстгальтера, — Я совсем заработался весь, тема сложная, — а Сора лишь молчит, слушая его голос и тёплое дыхание на своей коже, — Ты ужинала?       — Нет, тебя ждала, — больше по привычке она отвечает, намекая, что голодает за другим.       А он и понимает.       Долго смотрит на её безупречное лицо, пальцами проводит по её контуру, захватывая такие знакомые черты лица. И любуется тем, что сама судьба так снисходительно подарила ему такую красоту, вручая как награду. Путается пальцами в её волосах, снимает заколку, что мешает по её локонам пройтись и ощущает, как волна волос накрывает и его, пускает мурашки по коже, заставляя задохнуться в ароматах её парфюма.       Его личный сорт героина.       Любовь как наркотик.       Ему даже название есть и причисляется к заболеванию. Сначала ты чувствуешь эйфорию, невероятное чувство парения, будто ты в воздухе растворяешься, превращаясь в пену и тебе всегда хочется испытывать именно это ощущение. Поначалу ты ещё не втянулся в это, но тебе уже нравится чувствовать ту невесомость, когда кажется, что крылья за спиной выросли. Порой переключаясь, ты забываешь об этом, ловишь себя на мысли, что что-то упущено, хочешь поймать то чувство, но оно исчезает, как тень мотылька, что на долю секунды появляется в свечении огня. И ты понимаешь, чего именно тебе не хватало и начинаешь думать об этом, забывая снова, всего на несколько часов, пока твои мысли заняты чем-то другим. Но постепенно ты привыкаешь к нему, к этому чувству и попадаешь под его полную зависимость. И потом ты думаешь об этом постоянно, забывая лишь на несколько минут. Потом снова окунаешься в мечты, иногда в слишком откровенные, замечаешь, как краснеешь, а в отражении зеркал видишь блеск своих глаз.       А если ты не находишь где-то поблизости предмет своего вожделения, ты начинаешь испытывать ломку, в груди твоей волнами боль расходится, что отнимает силу в конечностях и ты чувствуешь, словно тебе крылья обрезали. И ты мечешься, как ненормальный, только бы силуэт любимый увидеть, чтобы душа прозрела, пусть и на кратко, только бы глотнуть воздуха, которым вы оба дышите, чувствуя какое-то единение. И тебе не хватает того зелья, что любовью зовётся. И в такие моменты ты готов пойти на любые жертвы, на любое унижение ради одного грамма той любви. А потом она становится сильной. Настолько сильной, что ты чувствуешь её, как стихию, что может разорвать тебя изнутри. И ты учишься с этим жить, учишься её укрощать, укрощая и самого себя. И начинаешь понимать, что получить эту свою дозу ты можешь в любой момент, стоит только заглянуть в любимый омут глаз. И сдаться. В который раз сдаться, предаваясь той любви, которая не только плотская. Той, которая витает везде, стоит лишь глаза открыть. Открой и ты увидишь. Она везде. Она в твоём дыхании, она по венам твоим течёт, она тебя питает и она же отнимает силы.       И в такие моменты человек способен узреть то прекрасное, что сулит любовь. Узреть то, что носишь внутри себя, будто знамя. Узреть то зеркало, что отражает твою сущность, твоё собственное отражение.       И руки его уже нетерпеливы…       И она вздрагивает, словно в космос с ним ворваться может. Так тонко, будто на каком-то своём измерении чувствуя друг друга, превращая в пепел все серые будни, что нанизались на нить бытия, осыпаются сейчас им под ноги. И она дрожит, крепче за его плечи мощные хватается, будто по встречке летит к нему, губам его ненасытным в плен сдаваясь. И так жадно касаются друг друга, будто играя по струнам души, зная свою любимую мелодию. И она в его сильных руках так защищённо себя чувствует, пусть и дрожит, как от холода, хотя жаром изнутри её хлещет.       Он в одном движении срывает бляшку ремня, спускает собачку с тихим «вжик» и приподнимает бёдра, стаскивая с себя противные брюки, что так и давят грубой тканью на возбуждение. Губы её диким рвением его уста накрывают, руки на затылке сцепились уж давно и дыхание рвётся, будто она не успеет ещё один глоток в себя впустить. Терпения не хватает обоим и он только одним движением отодвигает в сторону тонкую полосну кружев, чтобы ворваться смерчем в сокрушительную узость и жар. Оба замирают, как впервые, когда много лет назад он также входил в неё и прислушиваются. К своим телам, к ощущениям, что за это время будто породнились и только их принимают за родные пенаты. Стон её глотает, когда она выдыхает в его рот и он пускает свои руки по её шикарному телу, такому родному и тёплому. В воздухе сразу их запахи смешиваются, словно над ними стоит чародей и колдует, осыпая их невидимой пылью. Движения из робких и нежных постепенно переходят в жадные и нетерпеливые, он лишь ниже спускается а она глубже на него опускается и ощущает, как платье её домашнее на груди раскрывается и холодом обдаёт, смешиваясь с жаром его губ. Как оголодавший путник к её грудям приникает, мягкую плоть руками мнёт, соски тёмные языком лижет, в себя втягивает, а она назад голову откидывает. И слушать он готов её голос, когда она перестаёт следить за собой, когда эмоции берут верх над женской сдержанностью, когда стыд смывается волнами похоти и она предаётся любви, раскрываясь перед ним. А Джин входит в неё голодным зверем, порыкивает куда-то между мягких половинок на её декольте и переходит на жёсткий ритм, когда чувствует, как жена его ненасытная мурашками покрывается, как лоно под тяжестью его члена трепещет, испуская соки. Млеет она под его сильными руками и позволяет ему руководить процессом и он понимает. Бёдра её слегка приподнимает, ладони под пышные формы проводит, ноги широко расставляет и что есть силы вбивается в неё, сам переходя на долгий и томный стон...        Перед ней мелькнула рука. Громкий щелчок пальцев громом раздался в её голове, и она пространно уставилась на непонятный туман перед собой и часто заморгала ресницами, сгоняя наваждение. Уже через секунду терпкий запах спаленого кофе забивается в её ноздри и она только сейчас оглядывает перед собой картину. Вся варочная поверхность плиты залита тёмными разводами, на комфорке ещё пузырится жидкость, с каждой секундой превращаясь в пыль. Запах гари заполнил кухню, медленно окупируя всю квартиру.       — Господи, милая, что с тобой? Ты в порядке? — бормотал вокруг неё Сокджин, включая вытяжку над плитой и хватая её за руку, усадил на стуле. Сам же отошёл в сторону открывать окно, впуская в комнату свежий воздух.       — Ты решила устроить фейерверк прям перед Новым годом, не дожидаясь праздника? — решил пошутить он, снимая напряжение, но по-видимому это вышло как нельзя плохо. Он вернулся к ней и присел на корточки, заглядывая ей в глаза.       — Что с тобой? — улыбка сползала с его лица, когда их взгляды встретились, — Милая, — тихо прошептал, когда она потянулась к нему рукой, вытирая остатки пены для бритья.       Он машинально повторил за ней, стирая щёку, вытирая ладонь о толстый банный халат.       — Ты меня пугаешь, девочка моя, — его рука коснулась её лица и он только сейчас почувствовал, какая у неё кожа прохладная, — Сора, — а у неё перед глазами всё поплыло, — Сора, — теперь его голос звучал уже совсем по-другому.       Глаза с волнением смотрели на неё, когда он приподнявшись обнял её лицо и губами коснулся её щёк.       — Милая, ты чего? У тебя температура? — Сора резко вдохнула запах пены для бритья и в первый раз она показалась ей настолько отвратительной.       — Как же это воняет, Господи, — неожиданно для него она озвучивает свои мысли и отталкивая от себя любимого мужчину, поспешила в ванную комнату, в которой на всю мощность работала вытяжка, унося в вентиляционные каналы пар после душа.       Яркий запах геля для душа добавил ей отвращение и она задрав крышку унитаза склонилась над ним, выпуская потоки вчерашнего ужина с желчью. И где-то далеко, словно на другой стороне земли, она слышала, как возле неё Джин причитает, как сорвавшаяся во все грехи монашка, увидевшая случайно мужской половой орган. Когда всё содержимое её желудка успешно отправилось путешествовать по необъятным просторам канализационной системы столицы, встречаясь с собратьями и отходами жизнедеятельности человека.       Сора встала во весь рост и шатаясь, как пьяненькая открыла кран и опустила руки пол струю холодной воды. Несколько секунд она так стояла, потом под бурными потоками стала умывать лицо, чувствуя, как ей с каждой секундой становится легче, будто бы она скинула ненужный балласт.       Потом перекрыла кран и, глядя на вопяшего двухметрового лося, как любит его называть Хёна, просто подошла к нему и приложила ладонь ко рту, тем самым затыкая этот бесконечно громкий будильник.       — Ты чего орёшь? — её спокойствие выбивает почву из-под ног самого смелого и сильного мужчины и она теперь уже себе прикладывает палец к губам, призывая его к молчанию, — Цыть!       Лишь одно слово и он замирает на месте, боясь лишний раз потревожить неизвестную женщину, которая внезапно оказалась в теле его ласковой жены. Она медленно, словно идёт по подвесному канату, прошла мимо него и лишь взглядом приказала молчать, когда увидела, что он собрался что-то озвучить, едва лишь приоткрыв рот. В глазах его загорелась мысль и тут же погасла под лютым взором супруги.       И он так и стоял.       Просто смотрел, как она уходит в комнату, шуршит халатом и громко дышит. И следом за ней идёт, как бледный призрак, боясь и вдох испустить... Неторопливо и как-то аккуратно она садится на диван, понимает, что муж с неё глаз не спускает и оперевшись на диван только слегка похлопала по мягкому покрытию и уже через секунду, закрыв глаза, услышала торопливые шаги и ощутила, как диван возле неё сминается под тяжестью его тела. Прохладная рука коснулась её головы и она под лёгким давлением опустила голову на его плечо, всё ещё ощущая, как он напряжён.       — Прости меня, — едва слышно прошелестела Сора и только сейчас почувствовала вину, — Прости, милый... не знаю, что на меня нашло, — она ближе прижалась к нему, протягивая к нему руку, нащупывая пояс от халата.       Она так и продолжала теребить его, пальцами прослеживая толстую и мягкую ткань, как петелька входит в петельку и крепче прижимается к мужу, опуская голову, чтобы он ни под каким углом не увидел, как она жмурится.       — Ничего, милая, бывает, — шепчет ей Джин и только сейчас она ощущает, как он расслабляется и уже прикасается губами к её лбу, легонько целуя.       — Милый...       — М-м-м...       — Я тебя очень прошу...       — Мг...       — Поменяй пену для бритья...       — Что?..       — Она так воняет...       — В смысле?..       — Как стадо нестриженных овец...       На последнем слове Сора заскулила, как маленький щенок, зажимая носик пальцами, пряча обоняние от несносного запаха.       — Но... Ты ведь сама покупала и... тебе нравился этот запах, — попытался он воспротивиться и только лишь почувствовал, как её рука упирается ему в ребро, щипая тёплую кожу, запричитал сразу же, — Хорошо, хорошо, как скажешь, милая!       — Я люблю тебя, — вместо благодарности отвечает она и, как понимает Джин, она также ждёт ответного хода. Слышит, как Сора не дышит, замерев на секунду.       — И я тебя люблю, — и с лёгкостью понимает, что его жена расслабляется.       Каким-то своим чутьём он понимает, что жена улыбается и сидит вкопаным тюленем, боясь лишний раз пошевелиться. Всё, чем он может двигать, это его глаза и он даёт им волю и они, пялясь куда-то вдаль, хлопают, создавая движение воздуха. И только почувствовав, как жена замерла, прислушиваясь к нему, замер сам, прекратив любое движение. И только огромные глаза закатывались вверх, проводя ими дугу.       — Я слышу, — резко говорит Сора и отталкивается от него, встречаясь с испуганным ребёнком, сорока лет от роду.       Несколько долгих секунд она смотрела ему прямо в глаза, чувствуя, как багровеют её щёки, и виновато улыбнувшись, она ловко забралась к нему на колени, привычно оседлав его бёдра. Он, так привыкший к её любимой позе, в этот раз как-то опешил потому, что явно понимал, что не для того самого она залезла на него и просто пялился на неё, пока она пальчиками рисовала узоры на его груди. Прочистив горло он осмелился первый.       — Ты хочешь о чём-то поговорить, — он не спрашивал, он утверждал.       За столько лет совместной жизни, они выучили и дыхания друг друга. И в ответ получил лишь кивок головы. Руки его коснулись её рук и поплыли по предплечьям, огибая локти, останавливаясь на её ключицах, аккуратно оглаживая нежную кожу. Пальцами он перешёл к её шее, совсем слегка притягивая её к себе для поцелуя... но...       Её ладонь аккуратно легла на его рот, пальчиками перебираясь по контуру губ и пытливо заглядывала в глаза.       — Я весь внимание, — тактично он намекнул ей и смотрел, как она прячет взор за густыми ресницами.       — Милый, — весьма многообещающе.       Он должен был бы расслабиться, но какая-то волна прошлась по его телу, затрагивая все нервные окончания. Тепло остановилось в самом животе, вызывая всплеск адреналина.       — Ты же знаешь, как я люблю тебя, — и он сжался внутри, понимая, что разговор не сулит ничего хорошего.       Во рту пересохло, как в пустыне и он смог лишь головой кивнуть, соглашаясь с ней. Сора несколько раз вдохнула воздуха, готовя себя к нелёгкому вопросу.       — Скажи мне, пожалуйста. Только честно, — предисловие выбило из него последний воздух и он вздохнул так тяжело, что и Сора почувствовала себя неловко, уже ругая себя за такую напористость. Но. Деваться некуда и начало положено, — Для кого ты купил те... — она часто заморгала ресницами, отводя взгляд, чтобы с новыми силами заглянуть в любимые глаза, — Те игрушки... Прости... Я случайно видела в машине... я...ия туда совсем случайно полезла... и я... я не ожидала... и я хотела об этом поговорить... и только не знала, как начать, — она убирала со лба прядь, потом какие-то несуществующие волосинки и потом провела по губам, ощущая их внезапную сухость.       Потом она встретилась с ним глазами и долго смотрела, пока его лицо было таким спокойным и таким родным. Мягкий взгляд скользил по её лицу, в который раз он сам себе завидовал, что сейчас на его коленях сидит поистине королева красоты и она целиком и полностью принадлежит только ему одному. Он кивнул ей, понимая что кивает и себе также.             Говорил он тихо и долго. Не утаивал ничего, смысла нет. И не переставал накручивать её локон на свои пальцы, так сказать, руки занять. А Сора с каждой минутой так внимательно слушала своего мужа, видела его совсем с другой стороны, словно заново узнавала его. Она в его глазах видела то, чего раньше не наблюдала — боль, когда он говорил о тех детях, которые остались совершенно одни.       Каждый человек, что-то наверное потерял в своей жизни, пусть и ненадолго, на какое-то время и только тогда понимал, как нелегко жить, когда у тебя что-то или кого-то отбирают. И тебе есть с чем сравнивать. А им не с чем. Они брошенные дети, кого-то бросили намеренно, кто-то остался один из-за страшных обстоятельств и они возможно так и останутся там, в том маленьком Детском доме, пока не вырастут, так и оставшись брошенными детьми.       А кому, как не ему, это знать. И та боль, что сковала его сердце, сейчас прорвалась, показывая свою личину. Порой не получалось слёз сдержать, когда он рассказывал про этих малышей, которые так и не познали родительский ласки и любви. И какими глазами они смотрели на высокого дяденьку, что иногда посещал их скромную обитель. Как котята выглядывали из своих укрытий, держась в сторонке, пока младшие коалами сидели на руках у детей постарше.       — Пока у человека есть мама, он ребёнок, и не важно сколько ему лет, — слишком тихо сказал он и с вымученной улыбкой посмотрел на жену, которая молчала, боясь прервать его длинный монолог, — Я знаю, что такое детство и любовь, забота и внимание, пусть родители порой и делали ошибки, пуская заботу не в то русло, но я благодарен им, что они были со мной иногда более строги, чем...— он не стал договаривать.       Имя брата всё ещё больно кололо в груди и те события он не в силах стереть из памяти. Он замолчал на несколько, как ей показалось, долгих секунд.       — А эти дети... Они... они с самого рождения не видели своих родителей, — на последнем слове его голос дрогнул и нижняя губа задрожала и, прикрыв глаза, он почувствовал, как упирается в её шею, когда она обняла его, как своего ребёнка.       Святые угодники...       — И как жаль, что не существует таких пластырей, которые можно приклеить на сердце, чтобы оно быстрее зажило. А оно болит, вот здесь, — и он потрогал несколько раз себя по груди и две дорожки слёз побежали по его щекам.       С каждой минутой она проникалась его историей и только сейчас вспомнила, что говорила ей Хёна. А она ведь так и сказала, что им нужно просто поговорить. Сора улыбнулась, вспомнив свою маму, как она приходила к ним не так часто и не так много она ей уделяла внимания и времени, что ей, взрослой женщине, стало стыдно. И руки онемели, пока она крепко держала пояс от халата, перебирая его в пальцах, а где-то внутри растекались непривычные чувства. Её муж настолько тонко чувствует чужую боль и почему-то вспомнился тот мальчик с огромными глазами и необычной улыбкой, которого они так мало в гости звали. И те разговоры, что чаще всего заканчивались неудачно, порой даже слишком неудачно. Она какое-то время находилась в состоянии полного вакуума, вникая и впитывая в себя всё то, что раскладывается по её сознанию совсем в другом порядке. А в его глазах она явно видела и страх, от возможного её непонимания и боль разочарования. Страх и боль.       Понятия разные, и чувства тоже разные. И боль разная. Только в груди ком огромный собрался и давит несносно. И словно прозревает она. Словно ей только сейчас понятна его боль и все мольбы, когда они так долго обходили эту тему о ребёнке. И какая-то новая сила в ней поселилась, будто взорвались в ней мириады маленьких миров и резонанс сейчас расходится по её телу. И она чувствует ту жизнь, ту настоящую, когда может для кого-то быть всем. И кажется ей, что сердцу её сейчас места мало и оно может выпрыгнуть, не замечая преград! Она, что есть силы, прижимает к себе опешившего мужа, целует его неистово, сама слезу роняет и резво из его объятий выпутываться, по комнате маятником забегав, туда-сюда.       — Мы должны туда поехать, сегодня же, — она горящими, как звёзды глазами смотрит на него а он и поверить не может, — Нет! Сейчас же! Мы поедем туда сейчас же! — Джин все ещё сидит истуканом в махровом халате и неверящими глазами на жену пялится, как её разносит от эмоций.       Смотрит, как с любимых губ срываются слова, которые казалось, он не услышит никогда. И почему-то чувствует себя, будто на высокой горе стоит, вниз смотрит, на весь тот горизонт, что перед ним распространяется, и дух захватывает от переполняющего счастья. И буря внутри него, что когда-то неспокойная была, сейчас сияет чистотой, вóды свои успокаивая. И восхищается. Женой своей восхищается, что смогла она его расслышать, каждое слово его понять, каждую эмоцию и каждое его молчание понять правильно. И уже не скребёт внутри боль от неприятия её, а тихо гладит, словно нежная рука по сердцу проводит, печаль навсегда забирая с собой.       Не выдерживает, и, вскочив, хватает её в свои крепкие руки, долго и нежно целует это лицо, что так и улыбается и словно тает, рассыпается в её объятиях и смотрит куда-то вверх и вкус солёный на своих губах ощущает. И огонёк внутри него зажигается, путь указывая ему, и теперь он знает, что делать!       Вместе убегают в спальню, как подростки сталкиваются, смеются, на доли секунды лишь краснеют и словив взгляд друг друга, без слов понимают.       По дороге, такой знакомой дороге, ехал он, сжимал потной ладонью руль, зачем-то мял его, словно на нём могут остаться вмятины. Бросал взгляд на заднее сиденье, полностью забитое подарками и не только тем, что припрятано им было. Сора настояла заехать в супермаркет, набрала всякой всячины, иногда не соображая, нужно ли это. А Джин понимает, что можно найти выход из любой ситуации, стоит только захотеть.       И руку её дрожащую почти всю дорогу сжимал, пока она по сторонам смотрела и видел, как боится она, боится с чем-то встретиться, и от этого огонь в её глазах лишь ярче становится.       И уже на парковке, перед самым Детским домом она замерла, стараясь слюну тугую проглотить и от волнения только руки потирала и оглядывала себя — не слишком ли вычурно оделась для такого заведения. Он притянул её к себе, в ушко нежно поцеловал, запах её в себя втянул, как дозу храбрости и вышел из машины. Пару секунд он смотрел в небо, как снежинки медленно и красиво падают на его чёрное пальто и кузов машины. Повернул голову и посмотрел на маленькое окошко с занавеской наполовину и приложил руку туда, где сердцу места мало было.       На деревянных ногах обошёл автомобиль и дверь открыл своей женщине. Она в глазах его поддержку увидела и улыбка по её лицу прошлась. Хотела сказать что-то, да волнение полностью дар речи отняло. Лишний раз повернув голову, увидел, как колыхнулся тюль в гостиной комнате. И озноб по спине прошёл. Пока Сора стояла и смотрела на небольшое здание, украшеное новогодними гирляндами, Джин взял из салона все пакеты, а их оказалось четыре и дал ей один из них, что полегче. Ещё раз переглянулись и вместе шагнули навстречу чему-то новому.             Если бы в другом месте была бы, то ей-богу, подумала бы, что она стоит в кругу позора. Словно на каком-то постаменте стоит, впитывает в себя их любопытство, которое слоями нагромождается одно на одно. На неё обращены так много глаз, что она просто теряется и чувствует, как её щёки огнём полыхают. Скрипят половицы, шёпот разносится и дверные ручки о стенку бьются и она слышит топот быстрых шагов и в коридоре появляется девочка лет десяти, а на руках её маленький мальчик, лет так, наверное, двух, не больше. Сора пытается им улыбнуться, но вместо приветливой улыбки получается растянуть губы и в этот момент она чувствует себя голой! По коридору слышатся более тяжёлые шаги и она стоит вся, в ожидании, слушая, как в висках гремит собственное сердце.       — А вы? — голос сзади звучит неожиданно и Сора вздрагивает, почти подпрыгивая на месте, — Добрый день, — приятной наружности женщина появилась в большой прихожей, оглядывая незнакомку. Одета явно не по погоде. Почти королевская осанка, будто кровь голубая по венам вместо красной. И словно с подиума сошедшая. Вся одетая очень изыскано и весьма не дёшево. Узкое платье, подчёркивающее её роскошные формы и тонкое пальто, совсем немного длиннее самого платья. И туфли на высоком каблуке. В завершении образа красивый шёлковый шарф нефритового цвета, что совсем ненавязчиво прикрывал шею, ниспадая по её плечам. Собраные на японскую заколку волосы в ракушке венчают голову, будто короной и только несколько завитков обрамляют её утончённое лицо.       — Здравствуйте, — тихо ответила Сора, поклонившись и выдохнула, понимая, что зря чего-то боялась.       Из-за спины хозяйки положения появились ещё несколько девушек, рассматривая незнакомку.       — А Вы собственно... — спросила она, вытирая руки о полотенце, рассматривая посетительницу, что мялась в углу прихожей, как в чём-то провинившаяся девочка.       И так по-доброму улыбнулась ей, замечая, как она едва дышит и по лицу пятна расползаются.       — А я с мужем пришла, — на выдохе отвечает Сора, понимая, что от неё ответа ждут и поворачивает голову, смотрит вдаль коридора, куда отправился Джин, пообещав вернуться побыстрее.       — А к кому? — продолжала свой допрос женщина, рассматривая пакеты на полу, у её ног.       — Не знаю, — теперь уже Сора замялась и только сейчас принюхалась, — Это пахнет... — она ещё раз втянула ноздрями и почувствовала тот самый запах, — Это... — она вопросительно посмотрела на женщину.       — Это молочный суп для детей, — так радостно улыбнулась она, и немного развернулась, указывая рукой в сторону кухни, где работа кипела и во всю гремели поварёшки и сотейники, — Не хотите ли попробовать? Это очень вкусно, дети обожают этот суп, мы его часто готовим.       — Нет-нет, благодарю Вас, госпожа, я совсем не голодна́, — звонким голосом отнекивалась Сора, беспомощно глядя, как ей молодые девушки уже несут тапочки, а детвора хихикают из-за углов и большой коридор стал наполняться детворой, что так и таращилась на красивую женщину.       А неугомонная повариха ближе подошла и так ласково сказала, что Сора почувствовала тепло, там, внутри.       — Вы не стесняйтесь, милочка, у нас здесь всегда вкусно и тепло, — подмигнула ей так запросто, словно они уже и подружиться успели.       И самые любопытные детишки, что огромными глазами вдоль и поперёк рассмотрели тётеньку, стоявшую на одном месте в прихожей, уже принялись рассматривать полные пакеты, открывая их маленькими пальчиками. Сора сняла свои туфли, разминая пальцы и обула мягкие тапочки для посетителей. Получая немое разрешение от персонала, она прошла вглубь и села на стуле, пряча ноги под ним.       — А ну-ка, любопытные сороки! — громкий голос одной женщины из персонала заставил её вздрогнуть и она наблюдала, как малыши разбегались по своим комнатам с весёлыми визгами, пока крупная женщина смеялась им вслед, — Ох и любопытные, — сказала больше себе и поклонившись женщине направилась в ту сторону, откуда исходил сладкий запах молока.       Сора так и осталась сидеть в пустом помещении, слушая своё сумашедшее сердцебиение.             Тихий стук в дверь нарушил абсолютную тишину в комнате. На кровати, прислонившись почти вплотную, спали трое. Пухлые щёчки девочки порозовели, ротик открыт и тонкая струйка слюны оставила след на подушке, пока густые ресницы откидывали тень на её щеках. Первой голову подняла Омма, прикрытыми глазами глядя на дверь. Кошка повернула голову и несколько секунд смотрела на свою маленькую хозяйку и не дождавшись никого важного она потянулась и сладко зевнула, сгребая в охапку своими лапами, спящего детёныша. Тот тихонько пропищал что-то во сне и мама тут же окликнулась, что-то промурлыкав ему.       Снова раздался негромкий стук и не получив ответа ручка опустилась вниз, впуская гостя.       В проёме стоял высокий мужчина и с улыбкой смотрел на этот маленький мир, в котором всё было спокойно и тихо.       Он улыбнулся и тихо подошёл к кровати, заглядывая через её плечо и умиляясь, как они сладко спят. И сейчас он понимает как сильно скучал. Скучал по её такому живому темпераменту, что весенним ветром влетел в его размеренную жизнь. Скучал по запаху её волос и бархатистой мягкости её ладошек, когда она так нежно касалась его небритых щёк. И ему хочется отныне не выпускать эту маленькую руку из своей и лихая мысль проскочила в мыслях, выбивая воздух из лёгких.       Сумасшедшее желание когда-нибудь отвести её к алтарю, вручая своё сокровище в руки какого-то баламута-оболтуса, обещая повыдёргивать ему всё, что можно выдернуть! Хочет любить её разную. Красивую и счастливую. Порой без настроения или со слезами на глазах. Нежную или с истечением времени со своими тараканами в голове. И приходит к пониманию, что это не просто его воздушные замки, это жизнь, которую он видит. Сначала кажется, что это сложно построить, а порой и даже невозможно, но только вникнув, он принимает её, эту новую жизнь, которая ещё только в зародыше, но он уже безумно влюблён в неё. И в эту девочку влюблён особенной любовью. Влюблён в её, не по годам, умные глаза и совсем не детские взгляды на жизнь.       Тянет руку, поправляет волосы, что тёмным ореолом рассыпались по белой наволочке. И тут первой встала Омма. Потянувшись, она выгнула спину, снова зевнула и пошла по подушке, наступая мягкими лапами девочке на волосы.       Время дневного сна заканчивалось и Сонна немного приоткрыла глаза, переворачиваясь на спинку, нащупывая котёнка руками. С глубоким выдохом она перевернулась на другую сторону и уткнулась носиком в мягкую и пушистую шерстку.       Сокджин взял тот самый маленький и до ужаса неудобный стульчик и с гримасами уселся, сгибаясь в неудобной позе. И пока он поправлял пальто, на которое сел ненароком и пытался найти более удобное расположение для длинных ног, он совсем не заметил, как за ним наблюдали две пары глаз.       — Господи, да как же неудобно-то, а?.. — смешно причитал он, уже опёршись о спинку маленького стула и громко цыкая, помогал себе рукой и недовольно убрал подол пальто в сторону, привстав с него, на несколько сантиметров, оказываясь в весьма неудобной и неоднозначной позе.       Повернув голову, он опешивает, застывает в этом жутком и неудобном положении, с красным лицом и просто пялится в огромные глаза напротив.       — Какой же ты беспомощный оказывается, — Сонна приподнялась с подушки и смотрела на него так просто, будто бы они виделись совсем недавно, — Ты ничего не можешь сам, — с выдохом она прошептала, глаза закатила и цыкнула.       Все женские замашки на лицо, конечно. Она села на кровати, свесив ноги и прижала к себе ещё сонного котёнка, который тряпочкой доверчиво повис в её руках. Она смотрела на мужчину, сдвинув брови, но смешинки в глазах удержать не получилось. Не мешкая больше ни секунды, она спрыгивает с кровати, отложив в сторону помятого от сна малыша, который смотрел круглыми глазками в сторону людей и потом жалобно промяукал. Омма в секунду подскочила на кровать и клубочком улеглась, пряча своего ребёнка.       — Я так верила, что ты придёшь, — шепнула ему на ухо, когда обняла сильные плечи, — Я изо всех сил верила, — тихо шептала ему, а в голосе слышались тихие нотки обиды.       Джин, сражённый ею, уже совсем перестал смущаться, когда в который, раз плюхнулся на пол и просто обнял маленькое тело, нежно прижимая к себе и запах её вдыхая.       — Прости, что так долго, — только и смог выдавить из себя и снова почувствовал, как горло перетянуло эмоциями и сильно зажмурился, когда понял, что Сонна тихонько плачет, — Милая, прости, прости меня, — шептал ей в макушку, нежно целовал тёмные волосы а в груди чья-то рука невидимая сердце в тисках зажимает и мнёт, так больно мнёт.       Совсем немного отстраняет её от себя, в глаза, такие полюбившиеся, заглянуть хочет, ведь там, в них, он уже будущее нарисовать успел.       — Нет, не смотри на меня, — бормочет куда-то ему в шею, скулит так тихонечко, как щенок обиженный, — Я некрасивая, — рывками проговаривает и слёзы глотает, — Я хочу для тебя быть всегда красивой, — добавляет, по-видимому тихонько успокаиваясь.       — Когда человека любишь, то принимаешь его любым, — озвучивает свои мысли и сам замирает в нерешительности. Он это вслух сказал?       А всё, уже... всё…       И она отстраняется от него, словно в замедленной съёмке и глазищами своими по нём перебирается, будто пальчиками лицо его исследует и глазами своими мокрыми и честными будто заново его изучает. Потом почему-то её мимика меняется, в ней появляется боль какая-то, словно изнутри иголками колет её и новая порция слёз заполняет ясные глаза.       — Если ты так не думаешь, то лучше молчи... я ведь не выдержу, если это не так, — а Джин только вопросом и задаётся — сколько же всё-таки лет этому созданию, что так рассуждать умеет?       — Я с первых дней, как увидел тебя, так и понял, что...       — Что?.. — на выдохе копирует и ждёт, так честно ждёт, что задыхается от эмоций.       Маленькая грудная клетка дрожит отчего-то и взгляд отводит, как это умеют делать только женщины.       — Что ты моя частичка, — тихо говорит ей, а кажется что в рупор кричит и наблюдает, как она расслабляется, воздух шумно из себя выпускает, задержав его там на время и улыбается. Улыбается так, словно солнышко внутри раскалилось и греет её изнутри — Я... Я пришёл не один, — говорит ей и видит, как она вся трепещет, ручками маленькими душу свою прячет, одну ладошку к шее прижимает, пока вторая сама на рот ложится.       И хлопает ресницами, будто веера́ми. И лишнего больше не говорит, кажется понимает, что там ждёт её. Дрожащими руками платьице натягивает, скоренько слезу́ со щеки смахивает и поворачивается к своим питомцам, что снова уснули сладко в обнимку.       — Я скоро, — шепчет им и целует две сонные мордочки.       Малыш не долго думая снова в мамин животик укутался, а Омма ещё некоторое время смотрела, как двое из комнаты выходят и оставляют их одних. Глаза прикрыв, сладко зевнула, лапы вытянула, оголяя когти и сладко потянувшись снова уснула, прижимая к себе сонного ребёнка.       Маленькая рука так правильно легла в его ладонь и от тепла, прошедшего волной по его телу, стало и боязно и горячо. Очень горячо и этот жар по телу прёт, сшибает всю смелость, колени в вату превращая. Каждый шаг по коридору даётся ему нелегко, будто на плаху идёт, перед народом голым представая. Душу свою на всеобщее созерцание бросает. Голову опускает и в глазах её видит своё отражение, свой страх и понимает, что маленькая рука его ладонь сжимает, якобы поддерживает, пока он пóтом топится, что на его лбу уже в три ручья течёт.       И чувствует себя последним трусишкой — ему бы в пору зайкины ушки на голову нацепить и поскакать в кусты, скрыться там в пуху и переждать, пока буря не пройдёт.       И с каждым новым шагом сердце его падает вниз по ступенькам, раз-два-три, вот уже и поворот в большую прихожую маячит и запахи, что такими сладкими были, сейчас в нос забиваются, тошноту вызывая. А всему виной страх. Он-то и рисует себе в его мозгу картинки, что не пойдёт всё как надо. А как надо-то? Он ведь и сценарий не готовил, с бухты какой-то причалил, что Барахтой зовётся, вот и не знает, чего ждать ему. А рядом идёт маленькое чудо, что видать смелее дядьки этого будет, вперёд его ведёт, тянет, увидеть хочется ей, кого же привёл с собой, папка названный. И душа детская трепещет, будто маленькая паутинка, что меж веточек застряла и рвёт этот ветер перемен её и подгоняет.       Сора шаги услышала, что мягко ступали по ковролину, и взгляд едва смогла оторвать от узора на затёртом коврике, что некогда был ярким, да со временем стёрся поди, от бесконечно неугомонных ножек.       Зачем-то встала и дальше ступить не получилось, ноги столбами тяжеленными в пол вросли и шагу сделать не получилось. Руки плетьми повисли, хотя деть бы их куда-то, мешаются, будто и не её вовсе. Только немыми пальцами вцепилась в сумочку и так и стояла, хоть картину пиши с неё. Лишь глаза моргать начали как-то часто, предчувствуя. И ей стало настолько страшно, что сравнить и не с чем было.        В горле высохло всё, лицо пламенем внутренним обожгло, голова вмиг закружилась и всего-лишь на миг потемнело в глазах, когда на повороте показался Джин, ведя с собой за руку маленькое чудо.       Едва доходившая ему до бедра, она крепко держала мужскую руку, прижималась так, по-родному к её супругу. И только что и смогла сделать, так это рот слегка приоткрыть и почувствовать, как в глазах печь начинает. Вдох тяжёлый по груди прошёл, будто огня сглотнула и сил не нашлось более сил стоять на одном месте. Так и присела на стуле, сумочку выронив. Сидела статуей на том стуле и кажется, что меж двух миров застряла. Девочка руку высвободила из ласкового плена, глядя во взрослые глаза снизу вверх и первый шаг к ней сделала, будто путаницу между ними разрывая...       Первые, такие тугие нити, что движения сковывали, расслабились, и второй шаг был уже чуточку легче.       Огромные глаза.       Пушистые ресницы.       Коротенькая чёлочка.       Удивлённый взгляд.       Глаза влагой стали наполняться, а рука маленькая к ней потянулась, хотя между ними и было несколько метров.       Шаг.       Ещё один.       Маленькие ножки в розовых колготках и тапочках с котятами, несмело приближались, и какой-то страх невидимый её останавливает.       Она голову поворачивает к мужчине, моляще смотрит на него и видит, как он рукой рот зажал, пуская по согнутым пальцам слёзы, что не могли больше томиться в заточении.       И снова поворачивается. Ведёт своим взглядом по ней, рассматривает, с головы до ног, взором изучает. И всего-лишь несколько шагов их теперь разделяют. Несколько шагов...       Своим взглядом неиспорченным и чистым на лицо засматривается и первая, такая робкая, как крылья мотылька, появляется улыбка и...       ...Сонна срывается!       Разворачивается, убегает, на ходу что-то бормочет и остаются лишь они вдвоём, смотрят друг на друга и слов найти не могут.       А внутри пустота какая-то образовалась, будто кругами по воде пошла, затрагивая все ноты души ранимой. Сора на мужа смотрит, глазами с ним говорит, а он и сам окаменел кажется, только рот открывает и голову немного поворачивает, прислушивается.       А ведь и сам не знает, что делать ему теперь?? Взор опускает, стену нащупывает и упирается в неё, будто сил вдруг лишился, и дёргается, когда снова за спиной быстрые шаги слышит. От страха и повернуться боится, в пол пялится, узоры не может разглядеть от влаги и жмурится. А мимо него вихрь проносится.       Перед Сорой девочка останавливается и безмолвно протягивает свои рисунки. Они к ней на колени ложатся, и она видит на них одну и ту же женщину, нарисованную детской рукой. И наверное цены для них отныне не сыскать, на них мечта изображена...       — Это правда? — она тихонько всхлипывает, — Правда, что нас с тобой разлучили и ты меня забыла? — вопрос бьёт набатом и она на Джина вопрошающе смотрит, разгадку хочет найти и видит, как он голову склоняет, просит принять её правду.       Сора часто моргает, вникнуть пытается, печаль в детских глазах видит, что душу надвое раскалывают.       — Папа мне всё рассказал, — на помощь ей приходит Сонна, понимая, что чары ещё не сняты, помнит ведь историю всю о заколдованной принцессе и её дочери, и то волшебное слово, что разорвёт эти чары, ещё сказано не было, — Я всё понимаю, но ты не бойся, потому... потому, что и я тоже боюсь, — рукавом кофточки слезы смахивает с лица, — Нас разделили с тобой, я знаю, ты не помнишь, но это не страшно, да пап? — она повернулась к мужчине и увидела его полную поддержку.       Сора снова на мужа смотрит, брови вскидывает и улыбается, глотая солёные слёзы. А в голове лишь слово застряло, что так просто из детских уст вылетело.       Папа.       И ему так идёт.       Правда, ему идёт.       И в тот же миг чувствует, как мягкие ладошки на её лицо опускаются, словно душу ей исцеляют.       — Ты моя... мама?.. — шепчет ей прямо в нос, обдавая горячим дыханием.       Улыбается так лучисто, так честно,       — Просто вспомни меня, это же так несложно...       Несколько долгих секунд они смотрели друг на друга, и... ...Сора заплакала...       А внутри что-то переключается. Что-то на свои места становится, пазлы складываются, на свои места возвращаются. Сердце стучать начинает с какой-то другой силой, словно кто-то новую энергию туда закачивает. Огоньки рождаются, будто маленькие вселенные, и звёзды свой волшебный свет испускают. Сердце так странно трепещет от волнения и это всё для неё так ново, дыхание спирает, словно от сильного ветра.       И с этим новым чувством хочется породниться, хочется впустить его в себя, чтобы оно корни свои пустило! В груди такое ощущение, будто через толщу льда новая жизнь пробиться хочет, к свету тянется ростком маленьким! В мощное дерево обещает вырасти! И ей так тепло становится и уютно, словно так и должно быть. Это чувство её распирает и в руках его не удержать. Оно силой своей неимоверной запускает каждую её клеточку, в движение приводит, как часовой механизм, что так долго был без движения. Наполняется она какой-то внутренней силой и любовью.       — Прости меня, прости, — из неё слова сами лезут, она их не контролирует, не может, — Девочка моя... — и маленькие ручки тянутся к ней, вся вжимается в неё, срастись с ней хочет, в одно целое влиться, — Я не знаю, что было со мной, — голос её дрожит и Сора чувствует треск где-то внутри себя, будто лёд от «колдовства ведьминского» разбивается, на мелкие осколки рассыпается, чары вечные с её сердца снимая, — Я не знаю, как такое могло произойти, — словно извиняется перед ребёнком, хоть и сама не ведает. Но внутри понимает, что так надо.       — Теперь всё в порядке, — детский шёпот ей на ухо звучит.       Женщина на неё, как на мираж смотрит и пошевелиться боится. Кажется ей, что стоит двинуться с места, так и исчезнет она как дымка. Такая необычная и настоящая. Во все глаза смотрит на неё, будто-бы сканирует. Каждая родинка на её лице отпечатывается в мозгу. И ей хочется смотреть и глаз с неё не спускать, впитывать её в себя, как губка. Голосок этот нежный, что разливается в ней, по сосудам плывёт, меняя её всю, кто-то бы сказал, к заводским настройкам. И этот её дурманящий запах. Она неосознанно втягивает его ноздрями и глаза прикрывает. Тонкий запах обычного мыла и самого недорогого порошка. А ещё запах манки, той самой. И ещё ребёнком пахнет. Так пахнут только дети. Сама руку к ней тянет, ладонью плывёт по нежным изгибам детского подбородка, огибая пухлую щёчку и, зарывшись на затылке, пропуская сквозь пальцы шёлк её волос.       — Доченька...— через веко тяжёлая слеза перекатывается, захватив с собой немного туши, растекаясь вниз потемневшей дорожкой.       — Ты больше не будешь болеть? — в голосе ребёнка боль проскакивает, а уголки губ дрожат непроизвольно.       — Нет, милая... я больше не болею... Я выздоровела, — принимает её сказку и благодарно на мужа смотрит, который кажется все слезы уже выплакал, пока наблюдал со стороны. А её глаза стали такими огромными, словно она что-то вспомнила.       — Она больше не болеет! — искренностью своей сражает наповал, — Мама больше не болеет! — снова кричит, а вдруг её кто-то не расслышал?       На возгласы несколько женщин появляются в прихожей и так и замирают, когда видят такую картину. Мужчина у стены стоит, рыдает, как мальчишка. Женщина перед девочкой на коленках сидит и в объятиях друг друга согреваются.       — Мама... Мамочка моя...— тихонько так шепчет, на вкус пробует новое для себя слово.       И только потом чувствуют, что их обнимают сильные мужские руки и так и замирают втроём, сидя на полу, на потёртом от времени паласе. И совершенно не замечают, как стало тихо. Не замечают, как десятки глаз на них смотрят. Кто-то спокойно, больше обращая внимания на несколько пакетов, из которых игрушки торчат в обёрточных бумагах. А кто-то и слёз сдержать уже не в силах и просто плачет, полотенцем вытирая красные глаза.       — Мы с папой о тебе будем заботиться, — в тёплом кружке из объятий тихий шёпот раздаётся, — И ты больше ни-ког-да меня не забудешь, честно-честно, — и глаза пеленой закрыло и только молилась она, чтобы это был не сон.       И в этот самый момент она чувствует, как её руку крепко сжимают в большой ладони, как бы вопрошая о чём-то своём. Она голову поворачивает, видит глаза, самые любимые, родные, в которых ещё страх затаился и выжидает свой какой-то вердикт. Несколько раз она проморгалась и заглянула в эти глаза, что ответа ждали.       — Я помню день, когда ты в первый раз меня поцеловал, — голос от эмоций охрипший, она даже не прокашливается, боясь мысль потерять, — Помню каждое слово, когда клятву тебе приносила, — на его губах появилась улыбка, когда он припомнил их день венчания, — Я помню все наши дни и ночи, когда я тебе в любви и верности клялась... — она так громко шмыгнула носом, так по-детски, что Сонна кинулась ей на шею, забирая боль, какой бы она ни была, — В моей жизни есть несколько человек, которые для меня всегда были опорой и смыслом жизни.. — и он кажется понял, к чему она вела, — И я хочу сказать, — она тыльной стороной ладони вытерла слёзы, собираясь с последним броском, — Я хочу сказать, что я готова принять и... нашу девочку... нашу дочь... в нашу семью... Как и было раньше...— она закончила свой тяжёлый монолог и почувствовала, как маленькие пальчики вытирали тушь потёкшую.       — Папа отвернись, — прошептала она ему на ушко, прикрывая ладошкой поплывшую косметику, — Девочки должны быть красивыми, а у нас проблемка, — слишком серьёзно высказала, чем вызвала смех у обоих своих родителей, разбивая до боли сложный момент.        Джин, как подобает истинному джентльмену, поднялся с колен и отошёл в сторону, благодаря случай, что может и себя привести в порядок.       А Сонна взяла сумочку, без труда нашла там пудру и салфетки и с серьёзным лицом стала поправлять «маме» макияж. Сора улыбалась и дышать боялась.              .....Возможно и нелепо выглядели они, когда, сидя на маленьких стульчиках, за такими же маленькими столами. Нелепо и смешно. И отовсюду слышался детский смех, сопровождаемый взрослыми нареканиями.       Нянечки шикали на детей, когда те, вместо того, чтобы кушать, смеялись и поворачивали любопытные лица, глядя на двух взрослых, которые смотрелись до невозможного комично.       Расставив широко ноги, Джин наклонялся над столом, погружая в рот ложку за ложкой. Тихонько себе мычал под нос, наслаждаясь супом с таким необычным вкусом. Сора максимально старалась выглядеть покультурнее, она ведь девочка и должна вести себя соответственно, и, дабы не расплескать еду, она подняла пиалу и запросто наслаждалась едой, перемигиваясь с детьми и светилась вся, будто изнутри.       Да, отказаться от угощения им не удалось, да и не очень-то и хотелось уйти и не отведать то, что так нахваливали женщины. И только Сонна смотрела на свою уже почти семью и в маленьком сердечке радость росла.                                     *** Много лет назад, когда Самюэль был несмышлёным пацаном и также, как и многие мальчишки его возраста, смотрел в небо, провожая далёкий гул самолёта, которого порой и не было видно из-за облаков, но с лёгкостью мог определить, куда тот летит.       Со временем, люди, перестав быть детьми, становятся более приземлёнными и полёты воспринимают как что-то обычное и порой неинтересное. И время от времени, находясь в огромных салонах воздушного судна они забывают, что ещё совсем недавно, с трепетом и волнением погружались в железное чрево, чтобы переместиться в другой город или континент и дрожали от восторга, что теперь он переживёт этот драгоценный опыт не только из разговоров своих корешей, но и сам почувствует всю эту магию.       А никакой ведь магии-то никакой и нет, на самом деле. Просто правильный расчёт аэродинамики и сложные формулы.       Открытый ноутбук лежал на его коленях с открытой вкладкой о истории болезни. Но как-то не читалось вообще. Глаза, то и дело, пытались смотреть в сторону, где пейзажи не менялись, кроме огромных…       — Облака! Смотрите какие облака! — возглас какого-то ребёнка вырвал его из размышлений и он кинул взгляд назад, не увидев ничего, кроме высокой спинки сидения и сразу потянул руку к наполовину спущенной шторке, освобождая для себя вид из иллюминатора.       И действительно.       Вид завораживает!       Самолёт, будто зависший на одном месте, пробирался через огромные белоснежные облака, такие пушистые, похожие на сладкую вату. И у каждого из них свой неповторимый рисунок, как и у снежинкок, который никогда не повторяются. И, кажется, только руку протяни и коснёшься их, почувствуешь мягкость ворсинок и может и запах. Солнечные лучи преломлялись в их густоте, обогащая их множеством оттенков. На фоне лазурного неба цвета преломлялись, взрывая красотой. От коралловых оттенков до малиновых, от нежнорозового до алого.       Самюэль полностью отключил ноутбук и воззрился на всю эту красоту. И уже через несколько минут он совсем забыл, что штудировал в скучных записях, а в мыслях только и было, что облака и бесконечно лазурное небо. С огромной высоты он смотрел на раскинувшийся ландшафт, что простирался далеко к горизонту, будто гиганская шахматная доска. А потом он смотрел, как самолёт спускается и огромная тень его корпуса падает на землю и искажается на секунду, чтобы потом снова крылья распрямить и всё ближе и ближе прижиматься к такой родной земле, на которую он не ступал более десяти лет.       — Чудо какое-то... — шепчет он себе под нос, снова превратившись в мальчугана, когда его подкинуло на сидении, почувствовав резкий толчок, когда самолёт пошёл на снижение.       И это говорит человек, который своими знаниями и опытом вытаскивает с того света людей, вставляя в них органы чужих людей, как запасные части Лего конструктора.       Именно он вещал с кафедры свои новые победы и замечал, как на него, как на диковину, смотрели порядка тридцати пар глаз, и удивлялись, как такой молодой, а уже без пяти минут профессор.       И сейчас сердце это человека скачет с бешеной скоростью, отбивая громкое тудум-тудум, когда мощные шасси касаются взлётно-посадочной полосы, как полосы отчуждения, оставляя там жжёный след.       В горле комок тугой поперёк горла становится и он с каждой секундой чувствует, как потеют ладони и мурашки ползут по телу.       Взгляд переводит на овальный иллюминатор, встречаясь со своим двойным отображением, в котором сам же и запутался. Будто судьба над ним насмехается, разделив его надвое, и так и тянется жизнь его непонятная двумя параллелями.       Сколько раз он взлетал и приземлялся? Сколько раз он переступал порог воздушного судна, не жалея ног своих. Сколько солёных истерик за своей спиной оставил и не сосчитать. Все те неоправданные ожидания сжигал за своей спиной, слушая по радио истории о чужой любви. А сейчас признаётся себе, что сбежал ото всех, сбежал от себя и в душе надеется, что в этом решении останется верным себе.              В номере отеля царила тишина и аптечная чистота. Отдалённо знакомый запах хлорки, что за многие годы работы навечно вбился в его закромах памяти, прикрытый цветочными ароматами распылителя воздуха, приятно ударил в нос. Он почувствовал себя немного дома, в своих родных стенах. Вечернее солнце лучами заката ещё проникало в номер, окрашивая в розовый белый тюль.       Но слишком хорошая погода, что на улице, отличается от той, что внутри. Ему бы в пору зонтами обложиться и спрятаться за собственными упрёками в том углу, где ещё живёт его любовь однобокая.       Он закрывает дверь и остаётся совершенно один. И ему не привыкать. Шипучая таблетка упала на дно высокого стакана, подпрыгивая, вулканом, выбрасывая из себя пузырьки, салютом покидая воду, оседая мокрой пылью на полированой поверхности стола. Самюэль отпил половину, слегка зажмурился от большого количества газов и откинув тюль посмотрел в окно. Допил всё до конца и спустя несколько секунд громко подрыгнул.       Стопы от усталости пекли и вибрировали, и он, не раздеваясь, упал на мягкую кровать, раскидывая руки в стороны. Открыл глаза и только сейчас увидел потолок цвета индиго, который так правильно гармонировал с соломенным цветом спальни. Золотые окантовки по потолку красиво оттеняли темноту индиго и он представил себя где-то между этими золотыми песками и тёмным небом, как два полушария песочных часов, что застрял между ними, не пересыпаясь ни в одну из них.       И вспоминает те длинные пальцы, порой такие несуразные и дрожащие. Как по его шее ползли, когда он спящим притворялся, и на подбородке цеплялись, потом по контуру губ елозили, так нежно и почти невесомо. И щетину его, что с его щеками соединялась, щекотно так дышал ему в шею, пока сердечные ритмы сбивались. И он улетает в мыслях. А память... Память – это ниточки нашей жизни, переплетённые между собой. Иногда путаются, иногда теряются на фоне ярких событий и красочных эмоций. И это и есть то самое ценное, что хранится в терабайтах людской памяти. И самое время создать новые, сплести их в свои паутинки, бережно охраняя те, что остались в закромах.       Реальность больно бьётся, когда стук в дверь его возвращает на землю.        — What the hell, — пробурчал себе привычное под нос и пошёл открывать дверь.       Перед ним стояла молоденькая девушка из обслуживающего персонала и что-то щебетала быстро, глаза вытаращив на красивого посетителя.       Самюэль некоторые время смотрел на неё, склонив немного голову в бок, как это обычно делают собаки и внимательно смотрел на движения её губ.       Девушка замерла на полуслове, хлопая длинными ресницами, а потом вспыхнула спичкой, когда поняла, куда смотрит красивый мужчина неопределённых лет. И не юноша уже, и до аджосси ему ещё, лет так, пятнадцать. Уловив тишину, что застряла между ними, Самюэль отвёл взгляд, тушуясь, что был весьма неучтив, когда просто пялился на юную девушку.        — П-простите, — он с трудом переключился на родную речь, ощущая, как приятно она ложится на его язык, — Вы что-то хотели, — вернулся он к разговору и отошёл в сторону, пропуская девушку в номер.       — Вам просили передать, — она протянула ему конверт, и, поклонившись, снова посмотрела на него, и вышла из номера с пунцовым щеками.       Трясущимися руками он вскрывал конверт, пробегал глазами по непонятным строчкам, спешил куда-то, будто если вовремя не прочтёт, не успеет, то буквы растают. И в самом конце, он замечает перечень имён, которые имеют прямое или косвенное отношение к этому мероприятию. И имя одно, что якорем в нём держится полжизни, в глаза бросается. Он его по буквам читает, в слоги собирает, на языке пробует, проглатывает. Оно его душу бередит, ураган в нём вздымает, над землёй поднимает и о́ земь бросает.       Без сил садится на небольшую тахту, пот со лба рукой стирает и понимает, что рука дрожит. Смотрит на неё, как будто она и не принадлежит ему, не слушается совсем. В кулак сжимает, ногтями на ладони полумесяцы оставляет и смотрит, как костяшки от напряжения белеют.       И губы сохнут и во рту пустыня.       И знал ведь, что рано или поздно, они встретятся, что судьба сведёт их двоих, лбами если нужно столкнёт. Знал. Только поделать с собой не может ничего. Бросает на тахту документы, к холодильнику кидается зверем голодным и просто рукой оттуда вываливает содержимое, не глядя вовсе, открывает бутылочку, выпивает и не чувствует вкуса.       Зачем-то оглядывает стены номера, понимает, что не выдержит одиночества. Смотрит на время и хватает пальто, берёт с собой небольшую сумку, бросает туда самое необходимое, и конечно письмо, и выходит из номера, плюя на усталость.       Проходя по длинному холлу, он в отражении зеркала видит кого-то. Погруженный в собственные мысли, он не сразу понимает, что это он. Шапка спутанных волос, мешки под глазами, немного осунувшееся лицо, от недостатка сна и переизбытка эмоций в одном флаконе — ядерная смесь. И в самый раз, к такому состоянию ещё и верёвку с мылом и порядок.       Закатил глаза сам себе от своих мыслей, и фыркнув на своё отражение, он поправил волосы. Несколько раз провёл по ним пальцами, как гребнем. И сейчас ему плевать на своё имя, статус, на свои часто появляющиеся фото в газетах, в конце концов он человек, со своим слабостями. А именно сейчас у него есть жуткая потребность высказать всё, что так долго было грузом на его душе. А кому рассказать-то? Уши свободные найти бы да и засесть на них пластинкой заевшей... Но он и не знает ушей таких. Не знает, что ему делать!! Если только не кричать его имя в пустоту. И не может больше удержать себя, от обуревающих чувств.       Срывается в вечерний сумрак, перед собой только снег видит, что хлопьями ему в лицо летит, как на амбразуру. Люди вдруг каким-то одинаковыми стали, все на одно лицо. К этому ему тоже привыкнуть нужно, но это потом. Гнев и раздражение сменяются неудержимым смехом и он спотыкается, смеётся, сам себя пугается, спешит куда-то, дороги не разбирая. И едва ли себе отчёт отдаёт в своих действиях.       Из небольшой двери выходят люди и он врезается в них. На него, как на полоумного смотрят, а он и сам растерявшись, не удержав равновесия, валится. Не просит помощи, сам встаёт, кланяется. Его стороной обходят, по бо́льшей мере игнорируют. А в душу какие-то стрелы летят, колят.       Пару шагов сделал и вернулся в небольшой магазин, между полками быстро прошёлся, алкоголь с полок хватая и... пару сэндвичей в придачу. На самом выходе напихал в карманы конфеты и жвачки, и прихватил бутылку кока-колы. Такой себе незамысловатый набор. Девушка на кассе его с ног до головы рассмотрела, однобоко так улыбнулась и сразу отвернулась. Самюэль вышел на свежий воздух, как из бункера, хватая кислород полными лёгкими.              — А знаешь, что самое смешное, а? — он посмотрел на отпитую на четверть бутылку и закрутил крышку, — Столько лет прошло, а я до сих пор его люблю... — язык уже заплетается, или заплетак языкается, только от этого ему не легче.       А он-то думал, что сто́ит залить за воротник, так и полегчает. Ан-нет. Только печаль бóльшим грузом на плечи легла, переползая потом и на сердце. А на улице, тем временем, уже совсем потемнело.       — А ведь завтра Новый год, приятель. Ты знал? — он поднял голову к небу, губы облизывая и чувствуя, что пожалуй на сегодня хватит, — Понимаешь, я ведь трус... Да... я трус... только ты — чш-ш-ш... Никому не говори, лады? — он повернулся в сторону и посмотрел на собеседника опьяневшими глазами, — А хочешь, я тебе чего-то покажу, а? — он улыбнулся и поднял палец вверх, посмотрел в другую сторону на лавочку и достал письмо, что получил сегодня, — Вот... видишь… — он тычет пальцем в строчки, в самом низу листа, но от выпитого алкоголя не может прочитать ни одного слова.       Цыкнул громко и недовольно.       — Не видно... ладно... — он тяжело вздохнул и закрыл глаза, — А зовут его Ким Седжин, — он снова повернул голову к собеседнику и не получил никакой реакции, — Тебе это имя о чём-то говорит? — нахмурился смешно, фокусируя взгляд на молчаливом собеседнике, — Нет, братан, не говорит, — он снова вздохнул, — А я его люблю, представляешь. А он меня любит, а? Как ты думаешь? — а собеседник молчит… — Я тебе наверное неприятен, да? — он снова пьяно улыбается, — А чего ты с пьяного возьмёшь? — и затих на секунду. — Слушай... Может быть ты есть хочешь, так у меня есть, — он полез в карман и вытащил конфеты, — Не-а, это ты точно не будешь, — сам себе головой мотает и лезет в пакет, вынимая оттуда два сэндвича, — Один тебе, один мне, лады? — он развернул пахнущую булку и аккуратно отдал свой незамысловатый ужин приятелю, что так умеет внимательно слушать, совсем не перебивая.       Два круглых глаза благодарно посмотрели на человека и собака очень аккуратно взяла из его рук угощение, располагаясь на земле.       — Вкусно? — сам себе головой закивал и сам же на свой вопрос отвечая, — Вкусно, — прожевал кусочек и замер, когда пёс перевёл умный взгляд с человека на надкушеный им сендвич, — Так ты своё уже съел, братан, — обиженной моськой он посмотрел на пса, что глаз не сводил с еды, — Ладно, ешь, — снисходительно так улыбнулся и отдал ему свой несостоявшийся ужин, — Ешь, братан, тебе нужнее, — он смотрел, как тот быстро расправился и с этим угощением и благодарно замахал хвостом, — Ты классный, ты знаешь, — он наклонился к нему, почесал за ухом и пёс облизался, прижав уши, — А зовут-то тебя как? — Самюэль наклонился к ошейнику, — Бам... Чон Бам... — и только сейчас заметил на его ухе бирку питомника, — Так ты не уличный, не? Ты где-то тут недалеко живёшь? — он с ним говорил, как с человеком, абсолютно веря в то, что собака его понимает, — Ну, Бам, тогда до встречи, дружище, — он улыбнулся ему, а пёсик доверчиво вложил ему свою лапу в его руку, — Спокойной ночи, Бам-и, — Самюэль встал, выгибая спину, только сейчас понимая, что он-таки немного продрог.       И с улыбкой смотрел, как собака, задравши хвост, побежала по своим делам. Он один раз обернулся и что-то сказал ему на своём, на собачьем языке.       Уже в своём номере Самюэль долго стоял под душем, согреваясь после долгого и содержательного общения с новым и очень внимательным другом. Потом, закопавшись в тёплые барханы одеяла, он утонул во снах без сновидений.