Оставь для меня своё сердце

                         Несколько часов назад рассвет лениво поднялся над крышами домов, занимая свои позиции на такой недолгий световой день. Далёкий горизонт окрасился в цвета, перемежаясь с небесно-голубого до бледно-розового, диссонируя с серостью крыш. Белые барашки облаков хаотично расположились по всему небосводу, и, повинуясь ветру, тихонечко перемещались в одно большое облако, которое уже к вечеру нарушит такой погожий день.       Робкие солнечные лучи наощупь забирались в окна домов, оставаясь лежать на полу ленивыми котами. И только один луч, самый наглый, по-видимому, залез слишком глубоко под кровать, выдавая с потрохами многодневную пыль, что кучевыми клубками собралась в нескольких местах. Там же лежала и пустая пачка сигарет, забытая так давно, что и она успела покрыться пылью.       Посреди комнаты лежал огромный и толстый ковёр и, кажется, что неподъёмный. На окне красовалась, как статуя свободы, алебастровая пепельница с двумя окурками в ней и горсткой пепла. Ни цветов, ни каких-либо следов искусства, в виде картин или чего-либо похожего, не было. Вся комната была в серых тонах, от светлого постельного белья до тёмного ковра. Лишь тонкое покрывало служило каким-то бельмом, сверкая в заломах шоколадным цветом.       Большие окна были обращены на восток, к свету и вся комната грелась в лучах, такого редкого нынче, солнца. В комнате царила абсолютная тишина. Лишь тихое сопение изредка нарушало его и лёгкое шуршание под покрывалом.       Предчувствие...       Оно мягкими лапами по твоей спине ступает, крадётся, оставляя за собой какой-то щекотящий след и потом он забивается в самом затылке, наводя там свой шухер. От него внутри всё сжимается, ниточки обрываются, оставаясь трепещать на ветру. И хочется постоянно сглатывать несуществующую слюну, собирая её по сухому рту. Дыхание рвётся с каждым вдохом и непонятный страх забивается в ноздри. Далёкий стук входной двери отдаётся дрожью в коленях и проходит по телу непонятной слабостью, оставаясь далёкими раскатами.       Ресницы дрожат, тени отбрасывая на заметных мешках под глазами. Несколько раз крупно вздрогнув, они раскрылись и зрачки сразу стали меньше, принимая на себя свет комнаты. За окном, в самой тишине, кажется, что и птицы перестали крыльями махать. Хлопок двери автомобиля выстрелом разносится, эхом удаляясь куда-то в кроны деревьев. Движок взвыл и заскрипели шины по нетронутому за ночь снегу.       И отчего-то на глаза печаль тенью легла и игла разочарования больно под лопатку кольнула, когда он понял, что остался один.       Тэхёну показалось, что в комнате стало слишком душно и он раскрылся, сразу ощущая, как холодок по телу прошёлся. Волосы на шее неприятно прилипли к коже, собравшись в пучки, а лоб испариной покрылся. По спине мурашками побежали и он поспешил накрыться, пряча и половину лица под одеялом.       Воспоминания прошлых суток прочно закрепились на своём месте, расползаясь по телу непослушной волной. Неловкость и стыд тяжёлым грузом на плечи ложатся и дыхание, что ещё совсем недавно было спокойным, ускоряется в два раза. Щёки краснеют, как по команде и внутри всё щекочет от воспоминаний.       И что сейчас?       Он копается в себе, ищет ответы на свои вопросы. Что он должен делать сейчас?       Что обычно делают, когда просыпаются в чужой, постели после сумашедшей ночи? И тело само даёт о себе знать. Спину потянуло, словно там образовался огромный синяк. Между половинок запекло, память хлынула по нему прибоем, и он покраснел, закрывая глаза и, наверное, сейчас он и был благодарен, что остался один. Ему не нужно смотреть в эти чёрные дыры и снова проваливаться в них, не нужно искать какие-то глупые слова и улыбаться по-дурацки. Не нужно пытаться найти объяснения, как он попал в то безрассудство, в котором так бестыже утопал. Вот только обида глупая не проходит. Камнем огромным засела глубоко и давит.       Ему уйти самому или дождаться, когда ему это скажут в глаза? И почему он его оставил именно сейчас? Ему казалось, что они в кои-то веки достигли какого-то единения, сам себе усмехается, вспомнив глупое выражение,        «Через тернии к звёздам».        А на самом деле он находится совершенно один в абсолютно пустой квартире. Пустой кровати. Да ещё и с перемешанными запахами их тел. Внутри снова больно кольнуло, будто огромный шар взорвался, затрагивая все нервные окончания. Тэхён ничего не находит нужным, как одеться и, только подумав об этом, он спотыкается взглядом о аккуратные стопки из своей одежды и по-видимому чего-то домашнего. Рукой тянется, трогает так осторожно, пальцами ощущает, как его кофта стала сухой и пушистой. Голову поворачивает в другую сторону, к себе прислушиваясь, и вспоминает, что намочил одежду, когда падал. Ну конечно, это же Тэхён, клоун местного разлива. Кому бы ещё при людях падать, если не ему?       Самобичевание получается на «ура» и он глупо улыбается, прижимая одежду к себе, будто что-то такое ценное.       Чёрт побери... а ему ведь приятно...       Лицом утыкается в приятно пахнущую стопку, запах ландышей вдыхает и снова дурачком улыбается. И стыдно признаться самому себе, что он не хотел бы уходить вот так, не попрощавшись, добираться домой пешком, на такси всё равно денег нет. Хотелось бы в тепле позавтракать... и только подумав об этом, как желудок громко простонал голодным зверем в недрах его, слишком плоского, живота. Скоренько принял душ, смывая с себя ночь и его следы... их следы. Из одежды выбирает всё таки другую, домашнюю, что на пару-тройку размеров больше и, скептически рассмотрев себя в зеркале, остаётся доволен.       В кухню пробирался медленно, чуть-ли не по-партизански. И кто бы да отменил глупость такую? Не заметив зеркало в коридоре а лишь чей-то силуэт, машинально кланяется, руки прижав к бёдрам и что-то тихо бормочет себе под нос, такое невнятное, ругает себя, что он такой нерасторопный и на ходу бы да придумать историю, как же он попал сюда, и ловит себя на том, что не получает ответа и лишь краем глаза замечает, как и ему кто-то болванчиком кланяется, светлой макушкой в такт махая.       Не, ну не лошонок, а?       Вздрагивает, пятится назад, глядя на своё отражение, как оно пялится на него испуганными глазами. Он уж и позабыл, что проходил мимо него, да кто ж вспомнит, что делается в чужом доме? Вот и он не помнит. Не о том думал, мальчик. В груди тогда кипело и в штанах новые ощущения не давали нормально размышлять.             — Э-эй.. — потянул так жалобно, стоя посреди пустой квартиры, — Есть кто? — не сдавался в попытках отыскать хоть кого-то и замер на несколько долгих секунд, слушая тишину и чувствуя себя полным дурачком, — Ну и ладно... — ответил кому-то и пошёл в кухню, поворачиваясь по сторонам, чувствуя себя крайне некомфортно.       На пустом столе одиноко пульт лежал. Глазами буравил его с полминуты. Не ну а чё? Вдруг на нём надпись такая есть. Типа – «Включи меня». Вскинув бровями от собственной глупости, он включил небольшой телевизор, что примостился над холодильником. В кухне стало вдруг намного уютнее, когда он услышал голоса оттуда и попытался вникнуть, о чём речь, но весьма быстро оставил эту затею, почувствовав дискомфорт в животе. И только знакомая песня зазвучала, он сразу, по-хозяйски, добавил звук и открыл холодильник в поисках чего-то съестного, как сдулся, словно проколотый шарик. Несколько слайсов сыра одиноко лежали на тарелке, старый хлеб в пакете и почти пустая коробка от сока.       — Не густо, — потянул он и повернул голову, глядя на полки, которые высились под самым потолком, — И чем они только питаются? — снова у тишины спросил и улыбка прошлась по его лицу, когда он потянул тяжёлую спинку стула на себя.

***

            Мысли о горячей ванне, с пеной по самые края, не покидала его, пока он поднимался в лифте. Усталость ломала его изнутри. И только мягкая и тонкая ниточка на безымянном пальце вселяла в него счастье, пусть и омрачённое всей этой ситуацией.       Словно к панацее он касается, крутит его вокруг пальца за маленький узелок и глаза закрывает, слушая далёкий звук мощного агрегата, поднимающего на троссах кабину.       — Что простите? — посторонний звук отвлёк его и он резко повернул голову, вопросительно уставившись на попутчицу.       Средних лет женщина вытащила из уха наушник и воззрилась на Хосока.       — Да? — так коротко и всеобъемлюще и с тем также вопросительно, — Что простите?       Это игра такая?       — Нет ничего, — неловко так улыбнулся и отвернулся, замечая в тусклом зеркале, как она осмотрела его, так сказать, с ног до головы.       Хосок слегка голову повернул, чтобы увидеть, как его разглядывают, выискивая в чужом человеке недостатки. Лёгкое хмыканье слетает с незнакомых губ, заставляя его отвернуться. Неприятно. Судить человека по его внешнему виду он никогда бы не взялся, не зная самого человека. Хотя... Он может понять её, частично, и правда чувствует себя ещё тем фриком. И сам придирается к своему внешнему виду спуская взгляд вниз, замечая на себе отнюдь не свежий вид. Совсем не с иголочки одет и волосок не к волоску. Да и рубашка явно требует стирку и под мышками не розы майские цветут. И двухдневная щетина считается ему верхом неопрятности. И только очки ему кажутся верхом помпезности на всём его виде. Наглаша́я самому себе, он средним пальцем воодружает их на место, вскидывая брови.       И да!       Только сегодня утром ему сняли гипс, орудовать ногой ещё не получается на полную мощь и он, словно новобранец с новой винтовкой, не знает, что с ней делать. И так поставит и эдак, да всё ему как-то неудобно. Вот и стоит с тростью и ещё не научившись с ней обращаться. Руками поручни мнёт, топчется на одном месте, лучшую позу найти пытаясь.       Хосок сжал губы в полосу, являя своему отражению ямочки. Мазнул глазами по лицу и отчасти самому себе не позавидовал. Слишком уставший, слишком сонный, слишком влюблённый. Ему бы только пару часов, поспать и можно заново в бой. В мыслях к ней вернулся. К ней... И уже в ближайшие сутки они свяжут свои судьбы. От этой мысли чувствует, как слабые колени дрожат, как у подростка.       Сколько бы ни бегал Намджун по своим знакомым, верёвочки разные не дёргал, не смог найти свободное время, чтобы как можно скорее их расписать. Целую неделю ждали, каждый день отмеряя до заветной даты. Самое ближайшее это в канун Нового года, тем более, что упросить этого упертого ублюдка было делом не простым, пообещав ему устроить сына-бе́здаря в универ, чтобы не шлялся где попало.       Будущая госпожа Чон.       Теперь она его госпожа, пока их... Смерть не разлучи́т...       Он, когда рассмотрел в ней не просто красивую женщину, но и душу её чистую, тогда и понял, что именно с ней хочет провести всю свою жизнь, старея именно с ней. И он понимал, пусть и старался обходить эту тему, как кислоту соляную, что самое ценное, что у них есть — это время. А в их случае оно и есть роскошь. И он не отменял для них эту роскошь, вовсе нет. Он просто жил каждый день. Так жил, чтобы наполнить свой сосуд её тихим смехом, её улыбками, не замечая, как она порой засыпает на полуслове от усталости. Он читал ей какие-то книги, потом весело смеялись над неточностями перевода, или пересматривали её любимые дорамы. Он даже научил её играть в шашки. И радовался, как мальчишка, ей-богу, когда она его раз за разом обыгрывала, оставляя далеко позади себя. И ловил себя на том, что украдкой пытается слезу смахивать. А он просто защищал её да и себя заодно, от чего-то страшного, что возможно ждало их за тем самым поворотом. Запрещал грустным мыслям окупировать сознание, что так и ро́ились в его голове и, словно жемчуга́, нанизывал на нить самые счастливые моменты. А потом она засыпала. А он молился. И пусть не умеет и не знает как, и делает это на свой лад, глядя куда-то в небо, надеясь, что кто-нибудь, да его услышит.       Из размышлений его вытянул лёгкий сигнал прибытия лифта. Кое-как перешагнув порог, он выдохнул, надеясь на скорую встречу с горячей водой и пеной для, бритья. А ещё свой любимый кофе, с пенкой.       На площадке его встречает вездесущая соседка в сопровождении своего толстого кота. Мягкой тряпочкой она протирала листья любимого фикуса, что успел разрастись за несколько месяцев.       — Хосок-и, юноша, день добрый, — слащаво, как обычно, она поприветствовала его, успевая рассмотреть его, как заправская мисс Марпл, замечая в нём изменения.       — Добрый день, госпожа, — в голове такой каламбур, что он сначала пытался вспомнить её имя, а потом плюнул на эту затею и потянулся к своей двери, как можно быстрее исчезнуть с её глаз и избегая пустой болтовни.       И краем глаза он увидел, как она растерянно мнёт свою тряпочку и сжав губы недовольно смотрит ему вслед.       Закрыв за собой дверь, он ещё несколько минут чувствовал, как огнём горит его лицо и сел на пуфик, выпрямляя уставшие ноги. Лёгкая мелодия доносилась из кухни и он улыбнулся сам себе, закрывая глаза и затылком упираясь в стену.       Он дома.       Эти запахи. Сейчас Хосок чувствует такую усталость, что ловит себя на том, что засыпает. Состояние неземного покоя в собственных стенах навело его на мысль плюнуть на чистоплотность и сначала выспаться. Но звук из кухни манил его больше и он, как настоящий пенсионер, потянулся к своей палочке и, опираясь на неё, встал и медленно и аккуратно наступил на ногу, делая более уверенный шаг. И такая приятная фраза в голове звучит, что дома и стены лечат. На этой ноте он двигается к кухне, чувствуя предвкушение от кружки кофе...             Белый Мерседес припарковался на стоянке. Огромные ботинки ступили на снег и обошли машину. Открыв багажник, он взял несколько пакетов, нани́зав их на одну руку и нажав на кнопку блокировки, зашагал к подъезду. Не став ожидать лифт, он направился к ступеням, перешагивая их по две сразу.       В квартиру зашёл сразу, отвечая грубым молчанием на любезность любопытной соседки, польностью игнорируя её слащавую речь.       Первым делом он скинул свои ботинки и, поднимая все пакеты, обратил внимание на отцовскую обувь, что одиноко стояла в углу прихожей, и сразу бросил взгляд на закрытую дверь его спальни, в конце коридора. Чонгук направился в кухню, вытягивая голову и прислушиваясь к звукам телевизора...       — Пап, — Хосок стоял на пороге кухни, почти полностью закрыв собой обзор и просто смотрел туда, — Ты... пап? А ты..? — как-то глупо звучит его голос и замирает на последних слогах, его рот приоткрывается, когда они вдвоём стоят в проходе в кухню, глядя на...       Несколькими минутами ранее...             Стул стоял впритык к столешнице. На плотной обивочной ткани топтались босые ступни. Свободные домашние штаны снизу были подвёрнуты и на тонких щиколотках торчали смешные косточки, а розовые пятки сверкали, стоило только их обладателю встать на цыпочки. Любопытные глаза высматривали что-то интересное, а тонкие пальцы передвигали пустые коробки. Брови хмурились всё больше, губы в тонкую полоску сжимались, а настроение пустело с ним в унисон, как и все пустые коробки, что только занимали место на полках.        — Кофе.. кофе.. кофе... — перечислял он недовольным голосом и прикусывал губу, — Чем они питаются? — недоумение читалось в его глазах и в миг оно меняется, когда на глаза ему попадается начатая пачка печенья. Смешной рык медвежонка покидает пухлые уста, — О-оо, — протянул он довольно и залез в коробку.       Первое печенье быстро исчезло во рту, второе вскоре постигла та же участь. Настроение явно улучшалось как и музыка, что лилась из телевизора.       Незабвенный Майкл Джексон. Его вечный хит «Black and white» заполнил кухню ритмичными битами. Эйфория музыки полностью захватила мальчишку и он целиком отдался ей.       Не по размеру футболка, как нельзя кстати, свисала с его плеч огромной тряпкой и для удобства он завязал её на животе небольшим узлом. Широкий вырез горловины сполз с одного плеча, оголяя острые позвонки, обтянутые светло бронзовой кожей. На само́й талии футболка обтягивала его спину и между нею и свободным поясом штанов зияла полоса нежной кожи.       Растрёпанные волосы нечёсаны с утра и заломы торчат во все стороны, придавая ему инфантильности и забирая ещё так, пару лет.       И разве мог бы подумать наш великолепный Тэ-Тэ, что именно сейчас он является объектом наблюдения??       Та ну!       Конечно же нет!       У него дела поважнее есть, чем думать о ком-то, кто пялится в него в четыре глаза и очки!?       Взгляд Чонгука затягивается и рот невольно открывается, хотя он понимает, что рядом отец стоит, и он сам тушуется от такого вида и Чонгук мысленно тысячу раз благодарит его, когда Хосок тихо, едва слышно и почти не дыша, разворачивается и уходит, похлопав сына по плечу. А Чонгук понимает, что теперь не сможет взгляд оторвать от этой маленькой попки, что разошлась не на шутку и уже вертит из стороны в сторону, а босые ноги взор притягивают.             И вот великий Майкл поёт о том, что неважно, какого ты цвета, белого или чёрного, чтобы стать моей деткой, или братом, когда на экране меняются лица и расы людей, когда хочется прыгать под этот хит и тебя штырит не по-детски! Джексон выдаёт то самое,       Е - Е - Е       И попка Тэхёна выдаёт то-же, е-е-е и у Чонгука рот немеет, когда он смотрит на эту маленькую и резвую, как лихо он вертит ею из стороны в сторону, и мозги его кажется тоже вторят, – е-е-е...       Пальцы на его ногах смешно топорщатся, когда стопа приподнимается в новом движении. И то самое па, от которого так визжит пол-мира, когда бёдра вверх стремятся несколько раз. И кажется, что и член Чонгука стремится туда-же.       Вот же чертяка!       Явно картина не для слабонервных. А Чонгук никогда не отличался железными нервами, если дело касается именно этого мальчишки. Он, точно приворожённый, стоит и, как идиот, не двигается, и даже не чувствует тяжесть от пакетов, которые уже успели оставить следы от ручек на его коже и заломы на рукавах куртки. А вся тяжесть его сознания уже успела сконцентрироваться и сосредоточиться внизу, томной сладостью разливаясь в паху. И вскидывает брови, понимая всю остроту ситуации.       Отец с ними сейчас в одной квартире находится, а соблазн так велик и желание обладать этим бесстыжим, уже в голове чайником кипит и свистит, как ненормальное и бурлит и пар выпускает!       Он медленно и едва слышно спустил пакеты на пол, один за одним и, не спуская взгляд с ёрзающей попки, двинулся к нему, останавливаясь в нескольких сантиметрах от двух половинок, что так и манили своим видом.       И сейчас до него доходит тихое мычание в унисон музыке, что Тэхён оказывается и подпевает и, вместе с тем, ещё и сладко плямкает, поедая печенье из коробки.       Вот же проныра.       Ну чем ни панда По??       Чонгук сам себе улыбается, находя его таким непоседливым. И таким... горячим... Ох, каким же горячим...       И голос, которым он подпевал, так сладко вливался в уши, что он легко мог воспроизвести в памяти, как он стонал под ним и хрипел. И как захотелось ему снова услышать эти хрипы и стоны, прям здесь и сейчас. Мысль схватить его и обладать, и при этом проигнорировать отца, уже не кажется такой сумашедшей. Схватить его, раздеть, отлупить по этой самой, что вертит так заманчиво. А потом расцеловать. В глазах поплыло...       И тут музыка с телевизора стихает, в кухне становится до глупого тихо, но фантомный мотив ещё витает где-то в воздухе, напоминая брюнету, как ловко тот вертел своей пятой точкой перед лицом случайного зрителя.       — Ну и ладно, — сам себе комментирует Тэхён, звучно облизываясь и наклоняется, чтобы слезть со стула и... во что-то упирается и замирает, похоже от ужаса.       Для себя конечно!       Чонгуку, ой как приятно, что тот мягкой половинкой коснулся его груди и руки свои жадные успел протянуть, чтобы схватить наконец-то то, что отныне по праву принадлежит ему.       Большие ладони ложатся на половинки и он с улыбкой на лице наблюдает, как Тэхён сначала замер античной статуей, потом и дышать перестал, и уже в следующую секунду он схватился за самое дорогое, как наверное ему показалось и, таким образом, спрятал свою попку. И развернулся на стуле так, как будто он стоит на широкой поверхности и падать ему вообще-то некуда!       От страха он попятился назад и в сторону и нога сразу потеряла опору в виде мягкой обивки мебели. Мельницей он замахал руками, рот исказился в безмолвном крике, а глаза превратились в два огромных блюдца.       Именно в таком состоянии он оказывается в руках Чонгука, когда тот хватает его и, поддев руку по коленки, второй вокруг худой спины и прижимает к себе, не почувствовав и веса.       — Пушинка, — только и успел прошептать ему в ухо, когда тот оказался с ним так близко, что дыхание на несколько секунд прервалось, — Попался, малявка, — добавил он так же тихо, глядя смешливыми глазами на Тэхёна и с секунды на секунду ожидая бурю.       — Т-ты... т-ты... т-ты... — заикаясь на одном слове, Тэхён пялился в чёрные глаза, и хватал воздух открытым ртом, — Т-ты.. т-ты п-придурок, Ч-чон, м-мать т-твою! — наконец-то он смог выдавить из себя полноценное предложение, пусть и с такой расстановкой, — А если б-бы я... если б-бы я... у-у-у-п-пал??? — снова выдал из себя Тэхён и огромными глазищами зло пялился на смеющегося Чонгука.       — Я бы не дал тебе упасть, — прошептал ему на ухо тот, — Такие роскошные кости жаль упустить!       — К-какие к-кости? — не сразу сообразил Тэхён и уставился на него, ожидая ответа.       — Вот эти, — и одной рукой похлопал его по попе, указывая ему, именно какие кости он упоминал.       — Сам ты «кости»! — теперь уже разошёлся Тэхён и начал вырываться из крепких рук, — Отпусти меня, Чон.        — Чонгук.       — Отпусти меня, Чон!        — Чонгук.        — Отпусти, или я...       — Или что ты?        — Я тебя ударю!       — Ой-ли?       — Я серьёзно, ударю!       — Косточки свои не жалко ломать?       — Об твою наглую рожу — нет!       И снова шлепок по попе, только в этот раз посильнее.       — Эй!?       — Что такое?       — Больно же!!       — Да что ты??       — Вот прям щас и ударю, Чон, я не шучу!       — Чонгук...       — Ага, щас!       — Я понимаю... Мне стоит бояться, да? — и сам Тэхён не понял, как тот лихо спустил его, только не до самого пола, да только блондин успел за него вцепиться руками и обнять его за шею, что так понравилось Чонгуку.       И когда он ощутил, как Тэхён аккуратно, голыми пальцами нащупывал его ноги, чтобы найти в них опору, так и заулыбался яркой лампочкой. И самому себе стало так необычно, когда он прижимал его к стене за холодильником, так осторожно зажимая в тисках между собой и стеной.       — Ты слишком много болтаешь, — только и успел сказать, прежде чем заткнуть поток бранных слов, что уже начали срываться с пухлых губ.       Но сильные и требовательные губы не дали ему этого сделать, заткнув их на особый манер. Он лишь за подбородок его приподнял, устраивая удобнее для себя и впился своими губами в начинающий кричать что-то рот. Ещё несколько долгих секунд он получал маленькими кулачками по своим плечам, улыбаясь в поцелуй и языком проникая в его сладкий ротик, когда услышал, как тот пытается что-то сказать ему и явно это не комплимент.       — Язык откушу, — ему же в губы вернул на выдохе и мысленно отпраздновал, когда тот лишь немного приоткрыл свой рот, прощаясь с хорошими манерами в чужом доме.       А этого и хватило Чону, чтобы полностью захватить его внимание, целуя такого несносного и капризного. И такого вкусного. А тонкие руки уже поползли куда-то на затылок, путаясь пальцами в чёрных волосах, стискивая их у самых корней, пока ароматные губы, со вкусом печенья, отдавались в сладкий плен.       Они снова целовались гóлодно и жадно, сладко и так вкусно. Звуки поцелуев перешли все границы и звучали так пошло и развратно. Губы, закипали и горели огнём, но оттого и требовали ещё больше.       Ещё больнее...       Ещё слаще...       Ещё дольше...       Ещё... ещё... ещё...       И как же Чонгук сам себе завидовал, что только он целует такого сладкого. Сквозь тень своих ресниц он наблюдал, как мальчика разрывает желанием быть снова распятым под ним, и ощущал он в своих руках, как тело его, и без того хлипкое, в его руках становится поистине пластилиновым и таким горячим. И целовать его хочется до сумасшествия и наслаждаться им. Руками нагло по телу елозил, отмечая, как тот вздрагивал, когда живота его касался, как втягивал он и без того плоский животик, и руку просунул на несколько сантиметров, но и этого хватило, чтобы почувствовать, как там жарко. Как тонкая кисть легла на его ладонь и не мог понять Чонгук, то-ли боится он, что дальше пойдёт, то-ли отпустить страшно. Губы стекли на его подбородок, вылизывая слюну, что следом за ним потекла, потом на шею перешёл, жилку бушующую языком усмирить пытался, да куда там. Она пульсировала птичкой колибри и его сердце удары отбивало. Потом уха коснулся, замечая рой мурашек, что нежную кожу в гусиную превращали. И там устроил свою вакханалию, вылизывая нежную кожу. И Тэхён не выдержал. Простонал так громко и томно, что вибрация его желания передалась и Чонгуку. Сам того не понимая, Тэхён бёдрами вскинул навстречу, получая лёгкий толчок твёрдой плотью обратно. Как млел под его сильным телом и как непроизвольно потряхивало его. Как губами своими плямкал, безмолвно выпрашивая продолжения. Как он дышал громко и рвано и губы моментально сохли от горячего дыхания. Как Чонгук смотрел на него, пока его мальчика во́лнами прошибало и хотелось плюнуть на всё, и даже на то, что отец сейчас, наверняка, сидит в своей комнате, притихший, и уши свои наверное закрыл.       На яркий свет наплевать, что в окнах давно и надолго поселился, а так даже и лучше — он бы рассматривал его, пока любил бы его жарко. Но черт возьми...       Здравый смысл на пороге уже и шепчет ему что-то настойчиво и остепениться советует.       — Тише, оленёнок, мы ж не одни дома, — в самое ухо шепчет ему и снова впивается в сладкие уста, забирая в себя новые и новые стоны, проглатывая их один за одним, пока не почувствовал, как тело напротив начинает собираться в один комок.       Губы оторвались от него, разрывая поцелуй, от которого дуреть хочется и рваный шёпот вырвался из горячих уст.       — Чего?..       — А ничего, — легко парировал и вернул его лицо к себе, надеясь на продолжение.       Ну и пусть отец услышит, он слишком воспитанный человек, чтобы выйти и помешать, правда?       — Мы не одни здесь? — наконец-то Тэ смог выдавить из себя.       — Не-а, — так легко ответил Чонгук и проигнорировал, что Тэхён начал упираться ему руками в живот.       А у Чонгука будто заслонки срывает. Быть кем-то увиденным! Отчего-то желание быть врасплох застуканным стало таким жгучим. А в голове всё стук-стук да стук-стук — в двери здравого смысла снова постучались настойчиво, возвращая его на место.       — А кто? — уже весь похожий на маленького тигрёнка, что готов и рыкнуть на него, так смешно кривил рот, что и сам Чонгук засмотрелся на него, умиляясь его смене настроения.       — Батя, — коротко выдал и снова прижался к ароматной коже его щеки.       Нет!       Всё таки настолько безобразничать он не станет, а вот пощекотать нервишки своему тигрёнку — это дело святое.       — Чего? — теперь уже совсем собравшись, он с ужасом посмотрел на дверной проём, будто там и впрямь стоял учитель и пялился на это безобразие, — Отпусти, Чон!       — Не-а, — так запросто ему отвечает, а Тэхён готов со стыда сгореть.       — Отпусти меня, Чон! — уже на шёпот перешёл, не ну а вдруг, учитель подумает, что здесь воры и придёт и увидит… О Боже...       — Чонгук, — поправляет его брюнет.       — Хорошо! Отпусти меня, Чонгук, — прошипел он ему куда-то в шею и руками упирался в мощную грудную клетку.       — Ты угомонишься или нет? — громко на него зашипел Чонгук, растопырив и без того большие глаза, — Он спит! Доволен?       — Подожди! Подожди, Чонгук, — уже соскочить успел со своей волны, — Он давно здесь?       — Не-а, я почти с ним зашёл, — так между прочим снова шепчет ему, снова впиваясь в губы, затыкая его хотя бы на три секунды, которые затянулись на пару минут, максимум.       — Перестань, ну перестань же! — снова зашипел Тэхён ему на ухо и ущипнул его за живот, — И он... он что... видел меня?..       — Он тебя видел, да! Мы оба! Видели тебя! Как ты тут наяривал попкой, — с каждым новым его словом краска с лица сходила и теперь на Чонгука смотрела белая масса из огромных глаз, носика и открытых, бледных губ.       — Он видел меня?! — будто в неверии переспросил Тэхён и поскуливая медленно закрыл ладонями лицо, — Божечки... Божечки, какой стыд, — причитал он тихонечко, пока Чонгук уже целовал его тонкие пальцы, — Перестань, дурак, — уже молящим голосом он продолжал гнуть своё, уже не отпираясь от бетонного тела — а смысла нет.       — Дурак у меня в штанах, — парировал Чон, кусая блондина за мочку уха.       — Там у тебя не дурак, — простонал в свои ладони Тэхён и почувствовал, как его руки полезли под тонкую футболку. Ох.. если бы они были одни, — Там у тебя огромный кусок дебила, — выпалил он, открывая лицо и хлопая ресницами, когда Чонгук перестал на него давить.       — О-оо, — потянул тот томно и хитро улыбаясь вскинул бровями, — Прям огромный?       — Ты только это и услышал? — Тэхён громко цыкнул и резко ответил ему он, — А «дебил» ты не услышал, не?       — Не-а, — уже по привычке ответил Чонгук и запросто обнял его, подхватывая лёгкое тело под бёдрами.       — Ой, не льсти себе, — сощурившись на него смотрел Тэхён сверху вниз, упёршись руками в плечи, прекрасно понимая, о чем речь.       — А тебе и сравнить-то не с чем, — заулыбался Чонгук, глядя снизу вверх на блондина, который всеми силами пытается не засмеяться. И снова резкий хлопок по попе, — Или есть? — вскинув бровями он выжидательно глядел в карамель над собой.       — Ты такой дурак, — потянул Тэхён и сам наклонился, целуя брюнета, затыкая ему рот.       — То-то же, — только и услышал, прежде чем утонуть в новом поцелуе.       И уже в следующий момент замерли оба, когда услышали звон стекла и шуршание пакета.       — Что там?.. — Тэхён прижался к нему, с ужасом глядя, как в большом пакете что-то ползёт.       — Наверное крыса, — также шёпотом ответил Чонгук, слушая сердцебиение где-то у себя на плече. Вот же трусишка.       — Какая крыса? — почти пропищал Тэхён, сильнее прижимаясь к своему защитнику.       — Большая, — с серьёзным лицом ответил и не сдержавшись больше неподдельного страха в любимых глазах, рассмеялся, — Бу-у! — в самое ухо ему голосит и смеётся, пытаясь увернуться от нескончаемого потока кулачков по своим плечам.       — Вот ты дурак, дурак и есть!.. — обиженно посмотрел на него Тэхён, когда перестал его лупить, куда ни попадя.       — Я тебе купил варенье, клубничное. Твоё любимое. И оно разбилось… Наверное, — выдал предполагаемое.       — Клубничное? — а в глазах вселенская грусть.       И реснички так захлопали и как ему показалось, намокли озёра карамельные.       — Ну ты чего? — так нежно потянул Чонгук и посмотрел на него, как на ребёнка, — Глупенький, маленький оленёнок, который любит клубничное варенье, — уже тихо шептал ему на ухо, касаясь губами мочки.       — Откуда ты знаешь, какое я варенье люблю, — с надутыми губами спрашивает Тэхён, упёршись лбом в изгиб чонгуковой шеи.       — Ты не представляешь, сколько я о тебе знаю, — снова шепнул ему на ушко, — Я хотел приготовить тебе завтрак, — сменил он тему, — Но не нашёл ничего подходящего. И поехал в магазин, пока ты спал, — негромко ему говорил, пока Тэхён внимательно смотрел на него и как он увидел, даже голову наклонил, как это делают щенки.       — Я видел, — в том же тоне шепнул ему Тэхён, — Там у тебя нет ничего, кроме печенья в той полке, — и пальцем указал туда, где ещё совсем недавно стоял и бессовестно тырил чужое, — А я кушать хочу...       — Сильно? — также шёпотом спросил Чонгук.       — Угу, — и шмыгнул носом, — А ты чё купил?       — Иди и смотри, — он спустил его на пол и смотрел, как мелкий и любопытный «Чёкупил» копается в пакетах и каждый раз вздыхает восторженно, когда находит что-то очень вкусное.       Он по одному перенёс пакеты на стол и стал выгружать продукты, сразу заполняя холодильник.       — Зачем так много? Кто это всё будет есть? — вопрос оставался без ответа.       Чонгук смотрел на него и будь он проклят, если не согласился бы вот так наблюдать за ним всю свою оставшуюся жизнь. Видеть его любопытную мордашку и эту очаровательную улыбку, когда он свои глазища распахивает и улыбается так, словно Чонгук только что его именем звезду назвал. А он продолжает что-то щебетать своим ломающимся голосом, и то и дело бросать на него свой взгляд, полный ярких галактик. И понимает, что он что-то говорит ему, указывает на коробку с яйцами, тычет пальцем на несколько разбитых и кладёт их в мойку, и разворачивается резко, когда сильные руки обхватывают его и настойчивые губы впиваются в его рот глубоким поцелуем. И снова ему не до яиц и лишь краем глаза он замечает в пакете коробку с мороженым и восторг проходит волной по нему, он улыбается в поцелуй, ощущает язык, что уже по-свойски хозяйничает у него и, больше не сопротивляясь, льнёт к нему так близко, как только может.       И не замечают они оба, как тень мимо кухни прошла, как затерялась где-то там, за углом и притихла, выжидая, когда можно будет постучать в обналичник на двери.       А Хосок уже искупался и переоделся и не до сна ему теперь. В прихожей притих и рукой рот зажимает, боясь выдать себя с потрохами, и так и стоит, лишнее движение боится сделать, дабы не нарушить их гармонии. А что? Ну увидел и что? Любовь, она такая... И наверное он и не против. В размышления бы податься, да неловко ему. Тишина там прерывается лишь томными вздохами и непристойными звуками.       — Хочу вот так, с тобой, каждый день, — в самые губы шепчет ему Чонгук и снова тонет, понимая, что чужая щека мокрой становится.       Разрывает поцелуй всего-лишь на секунду, чтобы слизать соль с его щёк и впиться с новой силой в собственный сорт героина.       И не сразу услышали, как тихонько стучит кто-то, потом сильнее и настойчивее.       — Дети... — тихий голос током проходит по телу Тэхёна, когда он размытым взглядом понимает, что учитель Чон стоит на пороге, только смотрит совсем в другую сторону, — А давайте завтракать, дети, — тихо так, с расстановкой, чтобы не напугать.       Тэхён совсем расстворился от стыда — в руках сильных затрепетал, как испуганная канарейка, глаза помутневшие пряча и в сторону отскакивая, словно обжёгся о пламя. Руками себя обнял, голову в плечи втянул и щёчки пылают, будто с мороза только что. А Чонгук на него смотрит, как кот на сметану, языком по губам своим водит, слюну его со своих уст снимает и улыбается сыто. Языком за щёку толкается, к нему подходит и оставляет, самый что ни на есть, целомудренный поцелуй, в горячий лоб. Рукой по лохматым волосам проводит, в самые вихры забираясь и глазами указывает ему, чтобы посмотрел вниз. И как только Тэхён взор туда опускает... И зря... Ой, как зря...       Доли секунды ему хватило, чтобы увидеть, как топорщится его «огромный дебила кусок», разглаживая ткань на самой ширинке. Снова волна жаркая по телу проходит и он лицо прячет, ещё бы и табличку прицепил «Я в домике», чтобы уж для верности.       Как смог только что-то впихнуть в себя — не понимал. Завтракали втроём, так непривычно. Только было ли ему вкусно или нет, не помнит, ей-богу. Не знал уже куда и спрятаться, чтобы не сидеть бельмом за их общим столом. Хоть раствориться бы на время, только бы на него так не глазел этот мужлан неотёсаный. Так и стрелял глазами своими чернющими, в краску вгоняя пацана-бедолагу, который и куска нормально прожевать не может, глотает так, давится, несчастный, и как дурачок хмурится, когда его Чон ногой под столом трогает. И краснеет... Господи Боже... Как же он краснеет... И без конца покашливает, а его добрый учитель Чон по спинке-то бьёт, бьёт, и самое вкусное ему подсовывает. А Тэхён-то и на еду не может смотреть спокойно, ибо буравят его глаза обсидиановые напротив, да брови свои вскидывает, когда Чонгук, совсем не стесняясь отца своего, шлёт мальчишке свои воздушные поцелуи. А Тэхён и дышать не может...       — Дай ему поесть, сын, — вступается за будущего пасынка будущий отчим и укоризненно на сына зыркает, — Не видишь, мальчик совсем не может поесть, — и кидает одобрительные взгляды на блондина, да приговаривает, — Ты кушай, Тэ-тэ, кушай, не обращай внимания, — и зыркает на сына, брови хмурит так, мол, — «Чего над мальчишкой-то издеваешься, балбес?».       И зачем такое сказал?       Тэхён и вовсе есть перестаёт, пялится через стол на этого хама, как тот ловко рамён уплетает, громко в рот втягивает, облизывается. И на губы его блестящие смотрит, тушуется. И палится... Так палится...       Первым заканчивает Хосок и собирает посуду со стола, обоим так по-отечески даёт указания.       — Я к маме, — говорит, а сам на Тэхёна смотрит, — Джису меня ждёт, — и на сына взгляд переводит, — Чтобы порядок был, понял? — снова к сыну обращается, палец вверх поднимает и бровями так дёргает, мол — «Не шали, сын!».       И, целу́я в макушку Тэхёна, с Чонгуком прощается рукопожатием, как с мужчиной.       И только дверь входная за ним закрылась, как сразу шумно стало в кухне.       — Ну что, братишка, Тэ-Тэ, кто посуду мыть будет? — Чонгук смотрит так на блондина, как у того желваки на скулах заходятся.       — Вот ты и мой посуду, дебил! — подскакивает с места Тэхён, и как фурия несётся на ржущего брюнета и рот открывает, чтобы излиться матюгами на невыносимого парня!       А тот и был таков!       Чонгук подскакивает со своего места и, как пружина, ломится из кухни, не задевая ни проёма и ни стула, в отличии Тэхёна. Тот и стул свалил и ногой об стол ударился и плечом в косяк. Ох и синяков же понаставил! И тюленем огромным разнылся, когда на ходу бросил в Чона какую-то вещь, да только тот гад увернуться успел, сволочь! Чонгук в комнату свою влетел, на кровать прыгнул и подушку схватил, перед собой выставляя.        — Только и можешь, что прятаться за подушками! — зарычал на него Тэ и легко, как кошка, запрыгнул следом, готовясь к серьёзной драке, хватая вторую подушку, — Так кто из нас братишка, а Гук-и? — диким зверем рычит на него, скалится зверьком и своим видом невероятным вызывает полный восторг брюнета.       Чонгук ведь и не предполагал, что Тэхён может быть именно таким! И его сейчас распирает, его так распирает, что кажется и удержать себя не в силах от желания.       А Тэхён подушкой машет из стороны в сторону, грозится ею, как заправский дуэлянт, и пальцами подзывает к себе аппонента и глаза щурит. И губы лижет свои так ме-е-едленно, а у Чонгука и заслонки все срывает к херам! И как он резко, одним махом выбивает из рук подушку, что верным оружием служила, а Тэхён лишь взглядом проводил её, как та тяжело плюхнулась на ковёр и осталась там поверженым героем лежать.       Он глаза огромные на Чона перевёл и решил брать его так, голыми руками, так сказать. А тот только подножку ему делает, и так предусмотрительно за руки придерживает, чтобы не ударился. А Тэхён его уже и укусить пытается, да только замечает, как глаза у Чонгука потемнели, превращаясь в два колодца бездонных. Тот только увалился на кровать, ноги широко расставил, руками за грядушки ухватившись. А Тэхён... Вот же глупыш... На него сверху прыгает и сразу седлает его, радуясь победе! Ну и ладно. Ему просто позволили победить. И только руки сильные на талии своей почувствовал, как давят они его вниз, так и обомлел, на месте замирая. На улыбку его довольную смотрит, а сам краснеет безбожно, когда сел прям туда, где бугорок уже и не бугорок вовсе. Так и пялится на него, руками упирается в мышцы на животе и чувствует, как запекли ладони его от мощи такой. И в глаза заглянуть вдруг отчего-то стыдно стало. Так и бегают они по комнате, скользят, да только и не видят ничего, кроме его чёрных пропастей, что так и пялятся на него, в свою чёрную дыру манят. А пальцы на талии настойчивее становятся, к себе прижимают, он между ягодицами чувствует, как твёрдый член ложится вдоль половинок и сам того не ожидая, застонал так сладко и протяжно. Руки чужие по спине поплыли ниже и ещё ниже опускают к себе и совсем уж близко губы его и чувствует он себя так глупо, будто не они на кухне целовались, как полоумные. Уголки губ дрожат предательски, когда их чужая рука касается и в ладонь лащится, как котёнок, что ласку ищет. Глаза прикрывает и на ухо слышит шёпот.       — Ты снова дрожишь, — и как по приказу его дрожью пробивает.       Сам к губам его тянется и снова тонет в них, как в омуте, и не успевает сделать ничего, как его цепкие руки обнимают, и в одно мгновение под себя переворачивает. Мягкая подушка под затылком оказывается и Тэхён совсем не понял, когда под ним вновь оказался, не уловил, когда мягкие штаны с него полностью сползли, холодом обдавая горячее тело, когда по мягким бёдрам рука жадная поползла и перезвон бляхи в ушах разнёсся. И в глаза ему заглянул как-то по-особенному, страх знакомый почувствовал где-то внутри себя и увидел над собой чёрный взгляд, что читал его, как книгу открытую.       — Не бойся, — шепчет ему Чонгук тихо и сам же им засматривается.       А ведь он так много раз представлял его именно так, под собой, как волосы на подушке ореолом рассыпаются, как желанием томится и руки к нему тянет. И сам секс неоднократно воображал, во всех позах его имея. Но то, что он видит сейчас превосходит все его ожидания и пошлые и развязные мечты – Тэхён лучше любой его фантазии, Тэхён за гранью его снов. И он не мог представить, что он может быть таким многогранным. Таким горячим и дерзким, таким ранимым и нежным, таким застенчивым и в то же время развязным, что Чонгук с каждым разом изучал его заново. По крупицам собирал его новый образ, растворяясь в нём целиком.       Тэхён к нему руки свои тянет, лицо пальцами трогает, запоминает его. Чонгук же разрешает ему себя узнавать, голову приподнимает, мощную шею ему подставляя для поцелуев. А блондин и хочет её вкусить, медленно языком по кадыку проводит, соль собирая с кожи, наслаждается её вкусом и томные глаза прячет за густыми ресницами. И голос его, такой необычный, и заводит он Чонгука с пол-оборота, словно Тэхён между своими вдохами и выдохами заклятия шепчет, завораживая его ещё сильнее. Он только рот приоткрыть успел, как горячие губы в плену оказались, только простонать получилось на выдохе, когда Чонгук низко стонал ему в рот, смешивая их дыхания воедино. И кажется, что весь их мир сконцентрирован только на их близости, в этих ощущениях и чувствах. А в следующий момент Тэхён плоть горячую на своём члене почувствовал, и как дёрнулся весь, словно от кнута, как выгнулся дугой, ощутив руки его на своём возбуждении. Не осознавая ничего, в волосы отросшие цеплялся, рот шире открывая, и вдыхая такой уже родной аромат его парфюма и сигарет. Так чётко ощущал его яйца на своей мошонке, как тёрлись они медленно и томительно, будто растирая в пыль те милиметры воздуха, что остались между ними. Жар их тел с ума его сводил и Тэхён, как первоклашка, тянулся к новым познаниям, дрожа от новых предвкушений. И он задыхался от самого себя, от него, от своих ощущений, от своего желания и так дико стыдился своих порывов, что ловил себя на том, чтобы лишний раз хорошо бы и сдержаться.       И столько раз он слушал чужие разговоры, совсем случайно конечно, становясь невольным свидетелем откровений, и не мог понять, что же в этом такого, от чего так люди дуреют? Неужели они настолько в животных превратились, что хотели бы вот так вот жизнь свою провести, чтобы их без конца только и... трахали? Это слово сейчас так тяжело вмещается в его сознании, не ложится ему на языке, такое невкусное и оно ему откровенно не нравится. Нет. Он бы придумал другое, своё собственное, от которого дыхание трепещет и хочется чувствовать эти все касания. Это и дыхание в ушко, это и мягкие губы на своих устах, которые умеют до исступления доводить.       Любить...       Да, именно слово – «Любить» и подходит к его определению. Именно так бы он назвал то, чем они бы занимались. И эти руки... их кажется так много. Они везде. Они на его бёдрах, они на его животе, на его спине и ему и этого мало.       — Я готов тебя сожрать, — голос его врывается потоком в сознание и первый толчок меж ног своих ощущается, словно лава кипящая по нему полилась, когда он почувствовал, как два члена головками столкнулись и твёрдые яйца его о промежность плашмя ударились.       Как сам бёдра вскидывал не понимал, только не мог сдержать крика, когда большая ладонь им обоим делала невыносимо хорошо, и также невыносимо громко он стонал, когда брюнет ключицу кусал. Тэхён шире ножки раздвигал, когда Чонгук руками его запястья держал, пока его бёдра мощные, под разными углами, скользили по его горячему члену, своим огромным куском дебила... И такие пошлые звуки снова комнату наполнили, поцелуи переросли во что-то дикое и сладкое.       И замечает Чонгук, как Тэхён глаза вниз опускает, как лицо его пятнами исходит, пока он втайне хочет увидеть, что же там происходит, внизу, меж их животами. Робко прячется за веером густых ресниц, стесняется дико, да только любопытство сильнее его будет.       — Возьми его, — в самое ушко шепчет ему Чонгук и видит, как по шее вниз мурашки ринулись и загорелся весь мальчишка, словно его на танец пригласили перед всем универом, — Ну же, не бойся, возьми, — уже настойчивее ему предлагает и сам брюнет удобнее между его ног ложится и немного в сторону, приподнимая его ногу в коленке, чтобы не наслониться на него тяжестью своей.       И совсем немного приподнялся, позволяя свету проникнуть туда, куда так стремятся карамельные глазки. А Тэхён, кажется, и растаять готов от такого предложения — так сильно жмурится, голову отворачивает, в глазах своих жар чувствует, будто огнём они пылают. Руку его на своём запястье ощущает, как тот спускает её туда, вниз и уже в следующее мгновение он чувствует, как по пальцам скользит горячяя и гладкая плоть. И не впервой ведь ему это ощущать это, но всё равно, как от тока дёргается, а потом глаза распахивает и снова прикрывает их, будто спрятался мальчик, нет его, и расслабляет руку, позволяя себе в ладонь пустить его плоть. И он от неожиданности вздрагивает, когда его пальцы нащупывают жар и влагу и тонкую кожу, под которой он так явно ощущает все неровности и вены, расположившиеся вдоль ствола.       Пальцы его длинные скромно обволакивают эту толщину, каждая фаланга свою работу делает очень аккуратно, повторно с ним знакомясь. Уже полностью обхватив плотный ствол, он перемещается то вверх то вниз, ощупывая всю его мощь и снова поражаясь размерам. У самого́ основания он спускается, чтобы ладонью спуститься туда, где кожа более грубая, но от того не менее желанная. Он впускает в свою ладонь его мошонку, ощущая тугие яйца, и в пальцах их мнёт, поочерёдно, пробуя их тяжесть и только сейчас понимает, что Чон не дышит. Он глаза открывает и видит, как тот прикрыл их, как дрожат его ресницы, как открытый рот едва пытается воздуха глотнуть, да тот не заходит дальше, тут и толпится, на губах сухостью оседая, и теперь Тэхён так жадно рассматривает его, пока к одной руке уже и другая присоединилась и он понимает, как хорошо ему делает. И видит, как кубики его пресса напрягаются, как всё тело его сильное в ожидании замирает. В двух ладонях уже мнёт его крупные яйца и понимает, что ему очень нравится. Медленно на ствол возвращается, тонкую кожу на нём трогает, как будто у него не такое. Да и не такое наверное. Не такое большое, не такое горячее, не такое жадное. И до самой головки пальцами доходит и тут уже его любопытство разбирает и он сам голову приподнимает, вниз с интересом заглядывает и видит, как спускается крайняя плоть, когда он рукой вниз тянет. Как головка является ему, во всей своей красе, тонкая и тёмная кожа на ней натянута, уретра такая крупная, как ещё одна чёрная дыра на него смотрит, делит головку надвое и от смазки тёплой блестит и он смотрит с жадностью, как она снова прячется и тут же спускает вновь, приходя в восторг, как ребёнок. Пальцем по гладкой и скользкой головке водит, неровности уздечки цепляет пальцем и спускается вниз туда, где она трамплином заканчивается и снова наверх взбирается. Его так сильно затягивает эта игра, или не игра вовсе, и снова смотрит на Чона, с его взглядом пересекается и осознаёт, что его поймали на горячем. Жутко тушуется, снова краснеет, и чувствует на лбу его губы, как они касаются его кожи.       — Ещё так сделай, — тихо просит его Чонгук и Тэхён на него взор поднимает и просто пялится.       — Тебе так нравится? — так робко спрашивает, боясь услышать то, чего не хотелось бы.       — Очень... очень нравится...— бурчит Чонгук себе под нос и видит Тэхён, как капелька слюны с его губ падает, тянется, касается подушки и ниточкой так и замирает.       И рука становится храбрее. Он плотнее обхватывает его плоть, при этом и свою берёт и в унисон проводит по обоим членам вниз рукой, оголяя две головки. От такого вида дыхание спирает, он сильнее краснеет, ноздри порхают и стон тихий из него выходит, совсем непроизвольно. И так сладко от этого стало, что он поспешил повторить это немедленно. На выдохе Чонгук сжался пружиной и тоже простонал низко, в самое ухо, чем вызвал очередную волну мурашек.       — Ещё, — прохрипели губы напротив и он не смог отказать в удовольствии и даже сам только и ждал одобрения своим действиям.       Руки стали проворнее, урок пошёл ему только на пользу, и он осмелел, ускорив движения. И всё пялился, как две головки в унисон оголяются и прячутся тут же, чтобы снова показаться ему и тут ему крышу и снесло. Быстрее стал рукой двигать, соеденив потом их вместе и наслаждаясь каждой секундой. И сам того не заметил, как громко стонал, и как стонал Чонгук над ним, с каждым разом всё громче и слаще. Из его рта выходили несдержанные рыки, что так заводили Тэхёна, что он ещё ускорился, сам вскидывая бёдра навстречу. Рука перехватила их оба и он чувствовал, как изнутри становится горячо и узел, что так крепчал с каждым разом, вот-вот развяжется и выпустит то самое наружу, от чего так хочется визжать.       — С тобой, — сам того не понимая прошептал ему в губы, тут же получая ответ.       — Со мной, — и горячие и высохшие губы, слились в одном русле, когда тела дрожали вместе.       В стонах друг друга тонули и терялись, когда их сперма в одно смешивалась, по плоскому животику стекала, грузными каплями падая плашмя на простынь. А Тэхён губы свои ему протягивал для ленивого поцелуя, млея от приятной неги, охватившей его тело.       — Ты чудовище, — шептал Тэхён ему в самое ухо, когда Чонгук в изгиб шеи зарылся.       — Как скажешь, — и на своей коже вибрацию чувствовал.       — Ты такой мужлан неотёсаный, — хрипел ему сорвано.       — Конечно, — шептал ему голос куда-то в линию роста волос.       — Спасибо, — неожиданно тихо прошептал ему блондин, когда их взгляды встретились.       — За что? — а всё ещё цеплялись за его уста, такие опухшие и красные.       — Что не стал… Ну…туда, — Тэхён чувствует, как щёки пунцовыми стали, — Ну ты понимаешь...       — Понимаю, — не стал его тревожить своими «недогадками», — У нас ведь ещё есть время, правда, братишка? — не смог не цапнуть Чонгук.       — Ну ты и гад, — шутя разозлился на него Тэхён и хотел было развернуться, да как говорится,       «Хорошего по немногу».       Как он так неудачно кулаком в стену ударил, а хотел встать и развернуться. Боль жуткая по запястью огнём разлилась, а из глаз, казалось, и вовсе, снопы искр посыпались.       — Что? — не сразу понял Чонгук, да всё в шутку хотел перевести, да только увидел, как глаза любимые слезами топятся, так и сердце на миг стало, а дыхание и вовсе затерялось где-то там, в глубинах, — Тэхён?.. — и в голосе нотки другие появились, он вскочил, испуганными глазами пытаясь найти где что болит, да только ничего не видит, лишь слёзы и крик его, переходящий в скулёж, — Господи, Тэхён, что случилось? — и только сейчас понимает, что тот за запястье держится, и так жалобно плачет, что у самого волосы на затылке дыбом встали, — Маленький мальчик мой, — только и мог вымолвить, заикаясь от страха, и как наседка над ним трясётся, пока Тэхён плачем заходится, — Лучевая! Я знаю малыш, это лучевая кость, — шепчет, а сам его с кровати стягивает, в комок к себе притягивает и в ванную несёт.       — Т-ты ч-чего? — одурманенными от боли глазами Тэхён на него смотрит, сквозь призму слёз и не может понять ничего, — Ч-что т-ты х-хочешь? — едва смог выговорить и хлопает мокрыми глазами.       — Малыш, я не повезу тебя в больницу со следами спермы на теле, — отчеканил так быстро, что Тэхён на несколько секунд оторопел и послушно залез в кабинку, когда понял, что он уже совсем голый стоит.                   .....Мимо него пролетали события, смешанные между собой, как рой пчёл. Всё так хаотично и скоро. Как Чонгук одевал его и что-то бурчал себе под нос, между делом целуя в покрасневший носик и опухшие глаза. Как на лифте спускались, пока Тэхён зарывался в его курточку с головой, и чувствовал поцелуи на макушке. И смотрел на тонкое полотенце, которым он ему перемотал кисть и чувствовал, как рука опухает с каждой минутой, и держал её, прижимая к себе, как хрусталь. И тихонечко так поскуливал ему в шею, когда уже в приёмном отделении сидели.       В тёмной комнате аппарат гудел так страшно, пока дверь за Чонгуком закрылась и сердечко его в крошку ломалось, выжидая несколько секунд, пока снимок делали.       А потом со слезами на глазах Тэхён смотрел на доктора, который разглядывал снимок, говоря о какой-то неважной трещине. Жалобным голосом просил не выгонять Чонгука и послушно ждал, когда тот накинет халат, побитым щенком ожидая, когда снова увидит его. Руки его чувствовал на своей спине, когда ему гипс накладывали и голос в ухо лишь шептал.       — Мальчик мой... Ты у меня такой смелый, правда? — и прислушивался к его дыханию, когда он надрывно рычал, глядя на медбрата, чтобы не дай Бог, больно ему не сделал.       И совсем не отреагировали они оба, когда в их сторону посыпались нарицательные покашливания, когда Чонгук в губы его впился, всю боль на себя забирая. Как топил его в своих поцелуях, пока поверх бинта сетку цепляли и незаметно слёзы ему стирал со щёк его покрасневших.       — Осторожно, — шипел, как хищник на медсестру, когда Тэхён запищал от боли, получая успокоительное в вену и долго держал его на руках, пока тот не заснул, как маленький...       И снова нёс его на руках спящего, только теперь уже в палату. Долго и нежно волосы его гладил, пока тот спал крепко, после боли перенесённой, страха и укола. Руку гладил, вымазаную в белом гипсе и целовал тонкие пальцы. И только после этого долго в коридоре в себя приходил, когда сидел на стуле, как на руки свои дрожащие смотрел, как тряслись они. И волновался за него так честно и по-настоящему. И что-то щекотало его по щекам, что-то мокрое ползло, он только рукой смахивал и злился на эту влагу. А сердце заходилось галопом, когда мимо медсёстры проходили, или врачи. А его мальчик спал, губами плямкал и во сне руку сильную сжимал, только вместо этого одеяло мял.        А Тэхёну и хорошо.       И даже, наверное, согласился бы сломать себе ещё что-нибудь, только бы он был рядом и шептал ему, какой он у него сильный мальчик…

***

      Чимин потеряным взглядом смотрит на накрытый стол и видит руку, что тянется к высокой ножке бокала. Смотрит, как тонкие пальцы с безупречным маникюром проходят по тонкому и прозрачному стеклу, как жеманно и томно красные губы касаются к ободку фужера. Как по идеальным губам игристое вино свои салюты выпускает и часть напитка утопает в чужом рту. И улыбается этот рот так, как бы улыбалась чёрная мамба, глядя на свою жертву.       Его щёки вспыхивают, когда он встречается с женщиной взглядом, и понимает, что не дышит. Когда в лёгких не остаётся воздуха, он моргает так часто, что на глазах слёзы выступают. И под столом он ощущает, как чья-то рука сжимает его руку, как бережно его гладят по пальцам, только посмотреть туда боится.       И ему по-настоящему страшно. И Чимин чувствует, что нет сил и храбрости оставить этот бал уродов, этот пир среди чумы. В котором каждый готов палки в колёса вставить. Чимин как раз таки на первом месте желаемых, кому так хочется всадить не просто палку, а что-то покруче, да побольнее, да по самую рукоять.       — А ты не хочешь с нами пить потому, что брезгуешь нашей компанией, или на это есть другая, причина? — сладкий голос тянется ядовитой патокой через стол, заползая в уши и отравляя его.       Цепкий взгляд медсестры, такой вязкий и холодный, такой липкий и вонючий. Он словно прирос к Чимину и ползал по нему, оставляя на нём свой влажный и противный след, от которого так и хочется отмыться, исцарапать себя мочалкой до покраснения, кожу сдирая, чтобы не осталось ни одного мимиметра этого смрада. Он пробирался в самую душу его, разрывая его на частицы, на куски, на атомы. И ему ничего не оставалось делать, как опустить взгляд, покорно опустив голову, показывая своё уважение к возрасту и конечно, к женщинам, но внутри всё кипело и так хотелось ему вопреки страху смотреть прямо в глаза, и быть побитым, но не сломленым.       — Нет, — едва слышно отвечает Чимин, спустя несколько секунд паузы.       — Ему нет двадцати одного года, — слышит он голос возле себя, что своим тембром лечит и вселяет что-то невидимое и такое нужное.       — А ты его адвокат? — женский голос меняется, обращаясь к мужчине. Сейчас он звучит иначе. Ласковее. — Бедняжка, — звучит мерзко из этих красивых губ, — И что, даже не пригубишь? — не отстаёт. Понимает ведь, что провоцирует.       Вот и молчит.       Он здесь самый младший.       Ему ли что-то вякать?       Чимин смотрит, как по белому халатику напротив ползут пальчики с кроваво-красными ногтями, как они останавливаются на верхней пуговке, как она выскальзывает из петли, и от напряжения ткань расходится, являя зрителям плотные полушария, сошедшиеся в одном слиянии, прикрытые дорогим кружевом.       Во рту сушит и он отворачивается, и ловит взгляд чёрных глаз, которые были направлены отнюдь не в ту сладкую ложбинку, что манила собой, как русалка голодного, за лаской, моряка. Только бы в пучину утянуть.       — А ты почему не пьёшь, сладкий? — от этого обращения мальчика гнёт, будто прессом давит, особенно зная, к кому эти слова были обращены.       В горле неприятный комок собирается, а еда, что так красиво смотрится на столе, вызываешь неприятную тошноту. Перед ним всё было как в замедленом фильме, героем которого он был сам. И как здесь всё складно и хорошо, стоит только кому-то в ладоши хлопнуть, как бы отмечая начало и конец представления, в котором все люди марионетки. Все такие красивые и счастливые, а стоит только услышать два хлопка, как это всё глупое действие прекратится, и все будут чувствоваться натянутость между людьми. Ему порой кажется, что между самыми опасными зверями он бы чувствовал себя куда лучше. Звери они хотя бы честные. Если заложено природой тебя сожрать, они и сожрут. А здесь по-другому. Здесь улыбаются все, словно им за это заплатили. Где-то на фоне звучит напыщеный смех и звуки шампанского, разливающееся по бокалам. А Чимину уже откровенно тошнит от этого цирка. Он, извиняясь куда-то вниз, выходит и слышит, как смех затихает, как его спину прожигают несколько пар взглядов и чья-то рука, что легла на его плечо, кажется ему диким.       — Малыш, с тобой всё хорошо? — тихий голос раздаётся сзади и он машинально оборачивается и добрые глаза нянечки смотрят на него так ласково и так по-матерински, — Ты сегодня очень бледный, ты не заболел случайно? — она кладёт ему руку на лоб, потом прижимается губами и отстранившись от него пытливо смотрит в глаза, — Тебя никто не обижает? — и так на него посмотрела, будто душу выворачивает наизнанку.       А он бы бросился к ней на шею и всё-всё расказал бы ей, с самого своего рождения и до сегодняшнего дня. То, что болит, что печёт... То, что греет и лащится... То, что в покое оставить не хочет...              .........После того случая его словно стали стороной обходить. Некоторые с ним обращались как с хрупкой статуэткой, боялись коснуться его, чтобы не разбить или просто чтобы... не заразиться. Люди, как зомби, не хотели слышать и понимать, что именно сейчас он стал настоящим, подлинным, без фальши.       Кто-то наоборот пытался ущипнуть его за причинное место, потом явно насмехаясь, со стороны подкидывали до тошноты пошлые шутки, по типу — «Не там ты его трогаешь, бро, он заднеприводный». И дикий смех разносился по помещению.       А ещё его изматывала такая себе снисходительность окружающих. Каждый хотел бы свою лепту внести, свои пять копеек, как говорится, и не могли остаться без язвительного комментария, подчёркивающего своё внимание, а на самом деле им хотелось только лишь постебаться лишний раз с очень сострадательной физиономией. Чимину казалось, что он смотрит чёрно-белый фильм, где уже и красок не осталось. Всё стало слишком радикальным для него. Его или ненавидели или... Ненавидели его... И третьего не дано. Да и со вторым-то тоже поскупились.       А ему хотелось кричать!       Хотелось, чтобы его тоже услышали, поняли. И даже принимать себя не просил, только чтобы в покое его оставили. Он ведь тоже человек. Со своими слабостями. Или кто-то их не имеет? Ну что-ж! Тогда пусть первым бросит в меня камнем! Робкие камушки, маленькие, падали к его ногам, били по тёплым пяткам, и почти не было больно, только обидно. А потом, осмелевшие стали бросать камни побольше и чтобы больнее было, конечно, вот только заметил он что? В глаза боялись посмотреть ему, считая себя святыми. Они отворачивались, пока камни попадали по его телу, кривили губы и никто, никто не смотрел в глаза, боясь выдать и свои пороки. Публика упивалась чужой болью, прибавляя всё новые и новые подробности, которых и не было на самом деле, но разве можно доказать обратное, когда паровоз оскорблений и сплетен уже набрал свою силу? И даже старшие, которые могли встать на его сторону, закрывали глаза, боясь огласки, что кто-то из них посмелился заступиться за «неправильного». А самые его близкие друзья, если их так можно назвать, стали от него отворачиваться, боясь стать такими же изгоями. Они вели себя странно, по отношению к себе.       Двуличие.       Худшее из лиц.       Наедине они пытались его подбадривать, что-то говорили ему, типа, не бери близко к сердцу, а стоило только появиться третьему, четвёртому, как люди менялись, замирали на месте, и так аккуратно отходили в сторону, за тот круг позора, в котором стоял сам Чимин. И он видел их застывшие улыбки, когда уголки губ ещё трясутся, а в глазах страх заполонил раду́жку. Жалкое однако зрелище. И он порой больше уважал тех, кто искренне его ненавидел, чем старался быть другом «наполовину». И он тихо так говорил им, с улыбкой на глазах.       — У тебя скоро будет спазм лицевых мышц, поэтому лучше расслабься, чтобы навеки не остаться таким уродцем, — и вот тогда в его мыслях свистела пощёчина, хлесткая такая, жгучая и звонкая.       И самое обидное, что он продолжал это всё терпеть. Продолжал смотреть им в глаза, продолжать жить, а это казалось ему пыткой самой жестокой. И тогда в нём что-то прорвало, как нарыв на пальце, что так долго болел и наконец-то он мог сейчас освободиться от всей тяжести, которую носил с собой. Ему казалось, что это никогда не закончится, что его будут преследовать денно и нощно, желая чего угодно, но только не добра.        .......Почти год спустя он кажется научился заново дышать, научился верить в себя и сейчас, глядя в добрые глаза нянечки и чувствуя тепло заботливых рук, он исподтишка подглядывал на высокого мужчину, ловил его взгляд, краснел, маленькими пальчиками перебирал подол большого халата.       Ыну смотрел на него при каждом удобном случае. Обнимал его глазами, кутал в своём запахе, посылал ему свои флюиды и, как мог, наблюдал. А маленький мальчик терялся, таял под власным взором, испарялся, не чувствуя своего тела. Чимин не мог больше терпеть. Сорвался. События прошлого так крепко держали его на коротком поводке. А он рвался, столько раз пытался перерезать ту страшную пуповину, что связывала его с прошлым. И сейчас он начинает дышать новым, для себя, воздухом, но ему упорно не дают этого сделать. Всегда и везде будут находиться те, кто прямо или косвенно будут хотеть причинить ему боль. А за что? Только за то, что он не такой? Разве он не хочет любить и быть любимым? Ну неужели им этого не понять???       В санитарной зоне для персонала было ни души. Резкий запах хлорки кажется и в стенах застыл. Он посмотрел на себя в отражении зеркала. Маленький, худенький мальчик, с тем кремнем внутри, который каждый день он пытается укрепить, спасая от трещин и обид. Холодная вода полосонула по рукам и Чимин, охнув, прикрыл глаза, сосредотачиваясь на ощущениях.       Он не услышал, как кто-то тихо вошёл и закрыл за собой двери. Он почувствовал это несколько секунд спустя, когда по спине мурашки побежали, холод после себя оставляя. И, подняв голову, встретился с глазами той самой чёрной мамбы.       Она вальяжно прикурила сигарету и, не спуская с него взгляда, прошла в угол, усаживая своё, чего греха таить, красивое тело, на стул, закидывая ногу на ногу, оголяя красивые колени. Пальчиком ударила по сигаретке, и тёмные горячие пылинки полетели вниз, остывая ещё в воздухе. Глубоко затянувшись, она выпустила струю дыма в его сторону, показывая всем своим видом пренебрежение к нему. Молодая женщина смотрела на него, как на опасного насекомого, которого нужно обязательно убить, искоренить. Окидывала его взглядом, словно играла с ним в свою особенную молчанку.       — Я вот не понимаю, — начала она так внезапно, что Чимин, к своему стыду, невольно вздрогнул, — Конечно, если тебе сложно понять урок, так ты не стесняйся, скажи об этом, — новая порция дыма снова полетела в его сторону, смешиваясь с хлором, представляя сейчас поистине грозную комбинацию запахов, — Конечно, мне не составит труда напоминать тебе об этом ежедневно, но ты просто нарываешься, когда заставляешь меня повторять снова и снова, что чужое трогать нехорошо, — на последнем слове она снова струсила пепел под ноги.       — Не сорите, пожалуйста, здесь люди убирают, — Чимин смотрел на неё твёрдо, и это только видимость.       Внутри он дрожал зайчонком, которого застал страшный волк, и, перед тем, как сожрать его, сначала решил полакомиться его страхом.       — Уберут, им за это платят, — отрезала она и однобоко улыбнулась ему, хотя глаза горели ненавистью.        И в доказательство своей полной ненаказуемости она бросила окурок под ноги и надавила на него носком са́бо, несколько раз его прокрутив под подошвой.       — А вот так я поступлю с тобой и в следующий раз, если не оставишь в покое его, — она так многозначительно на него глянула, стараясь не наглашать, кого именно она имела ввиду.       — А если не оставлю?       Дерзкий.       Такой маленький и такой ранимый.       — О-оу... Даже так..? — женщина подошла к нему со спины, рассматривая его отражение, не преминув и себя оценить, — А ты, как я погляжу, совсем глупый мальчик, если решил со мной играть, да? — она снова улыбнулась ему, и уже через секунду больно схватила его за волосы, как это обычно делают только женщины, — Тогда я проучу тебя, и мне не составит труда это сделать ещё раз, поверь мне, — она вскинула бровями и сделала губы уточкой.       Потом наклонилась к самому уху и прошептала,       — Оглядывайся, малыш, — потом выпрямилась и похлопав по бледному лицу добавила, — Однажды, может быть, моя рука дрогнет над стаканом твоего сока и ты больше не проснёшься, — она так ему улыбнулась, что по его спине пошли мурашки, — Упс-с-с..       Потом медленно вернулась к двери и взялась за ручку.       — Я не отступлюсь! — услышала она в спину и замерла.       Тишина затянулась и было слышно, как за каменной стеной кто-то кашляет.       — А вот это ты зря... — теперь он видел её настоящее лицо.       Глаза пылали огнём, ноздри дрожали, а губы в оскал превратились.       — Я не отступлюсь, — уже тише говорит Чимин, словно он сам себе повторяет.       И чувствует, как ноги от страха подгибаются. И уже в следующее мгновение он почувствовал, как его лицо обжигает пощёчина и в шее что-то затрещало, когда его голова откинулась назад.       — Ты падаль, со мной играть вздумал?! — её голос оказался у самого его уха и ужас спустился к самым пяткам, — Я ж тебя со́ свету сживу, я ж тебя уничтожу и по́ ветру пущу! Я же тебя раздавлю, как мерзкого таракана! — она будто ядом плевалась.       Каждое, сказанное ею слово, она подкрепляла своими красными ногтями, впиваясь ими в шею Чимина. Он почувствовал, как по подбородку что-то тёплое потекло и коснулся рукой губ и краем глаза увидел в зеркале своё отражение. Жутко однако.       Женщина была похожа на медузу Горгону, с такими же змеями вместо волос и бешеными глазами, горящими огнями само́й преисподней. Губы искревлены в отвратительной гримасе и вся красота вдруг куда-то исчезла, являя настоящую сущность.       В своих глазах он страх заметил и слёзы, щека покраснела, а след от её руки был чётко отпечатан и явно, что сойдёт он не скоро. Она сильнее за волосы его хватает, причиняя острую боль, впиваясь ногтями в кожу. И смеётся дико, будто это всё ей приносит огромное удовольствие, хотя Чимин должен признать, что так и есть. И так сильно его толкает, будто он не весит ничего и Чимин больно бьётся головой, почувствовав, как над бровью лопнула тонкая кожа и тёплая струйка крови сразу же потекла по щеке. Грохот раздался, когда он опрокинул большой мусорный бачок и из него вывалилась часть мусора.       В голове на секунды темнеет, а в ушах свистит невыносимо. И спустя секунды он слышит, как она дышит над ним, как зверем рычит, и Чимин пятится от неё, шарит по стене рукой, пытаясь найти хоть что-то, чем можно было бы защитится от неё. Но под ладонями только холодный кафель.       — Вы ненормальная, — шепчет ей, надеясь, что кто-то заметит, что его уже давно нет и пойдут его искать, — Вы, сумасшедшая, — уже говорит он громче, и спешит к двери, дёргает её, но слышит дикий смех за своей спиной и понимает, что его охватывает паника и он начинает барабанить в дверь, что есть силы.       Но её смех нарастает и она вынимает из кармана ключи и трясёт их перед его лицом, а потом также медленно прячет их.       — Если я снова увижу тебя рядом с ним, — подойдя к нему, она наклонилась и глядя прямо в глаза ему шептала, — Я из тебя ноги повыдираю, я тебя кислотой оболью, кто тебя тогда полюбит, а? — и она залилась диким смехом, от которого по спине Чимина снова побежали мурашки, — И ты, маленький пидарёныш-недоросток, не стой на моём пути, иначе я могу пойти и на крайние меры! — на последнем слове в двери громко постучали.       — Чимин! — оттуда раздался голос Ыну и его глаза распахнулись, засветившись надеждой, — Чимин! Ты здесь? Открой мне, Чимин! — снова раздался резкий стук в дверь и за его спиной раздался дикий крик.       Не помня себя от страха, Чимин повернулся и обомлел! Женщина рвала на себе халат, оголяя красивое нижнее бельё и трепала себе волосы, срывая с ушей серьги. Потом с диким визгом она поцарапала себе шею возле уха и растёрла кровь по груди. И… Снова закричала не своим голосом, от децибелов которого Чимину пришлось уши заткнуть.       — Помогите! Кто-нибудь, помогите! — кричала она громко и, коснувшись своего лица, размазала густо накрашенные стрелки и ресницы, отчего мейкап растянулся огромными разводами по её лицу.       Чимин неверяще смотрел на неё, поражался её умению так легко притворяться и просто смотрел, с открытым ртом. И в этот самый момент раздался треск и дверь с грохотом открылась и отлетела, ударившись о стену. Ыну стоял на пороге и смотрел огромными глазами на картину, что предстала не только перед его взором. За ним толпой стояли сотрудники и норовили зайти вовнутрь, воочию увидеть, что же здесь случилось. И медсестра разрыдалась, оседая на пол, как подкошенная.       — Ты пришёл..! — шептала она сорваным голосом и её размазанное лицо скривилось в гримасе плача, — Наконец-то ты пришёл, — заревела она ещё громче и потянулась к нему руками, — Он... Он...— трясущимися руками она показывала на Чимина, который испуганным ребёнком сполз по стене и сел в углу и просто пялися на неё, — Это он со мной сделал! Он! Он хотел надругаться надо мной, — всё ещё причитала она, и Чимин увидел, как и правда по её лицу потекли слёзы, и запорхал ресницами, — Он хотел меня изнасиловать! — она растёрла помаду и её лицо превратилось в уродливую маску, — Он избил меня! — не переставая она тыкала в него пальцем, — Он порвал на мне одежду, смотри, милый. Это всё он! Он сделал! — разрыдалась она в итоге, низко опустив голову.       А Чимин всё ещё пялился огромными глазами на неё и медленно перевёл испуганный взгляд на людей.       — Нет... нет... я этого не делал, клянусь, я не делал этого, — Чимин посмотрел на Ыну и видел, как у того горят глаза и вздуваются вены на шее и лице.       — Что здесь произошло? — хриплым голосом он обратился сначала к ней, а потом посмотрел на Чимина, сидящего на полу с зарёванными глазами и огромным пятном на щеке. Он смотрел на забившегося паренька в углу и сердце птицей забилось, — Ты в порядке? — тихо он спросил у него и увидел, как его губы, что он так нежно целовал, затряслись и мальчик тихо заплакал.       Ыну глаза переводит на взбесившуюся сталкершу и кулаки его сжимаются, акцентируя костяшки на тыльной стороне. Слышит тихий всхлип мальчишки своего маленького и перед глазами всё плывёт от злости.       На толпу ротозеев оборачивается и почти каждому в глаза заглядывает, получая подтверждение своих догадок. Осознание случившегося до него доходит и он смотрит на женщину, что из кожи вон лезет, тщетно пытаясь доказать свою «невиновность».       И клеймо на неё ставит, что теперь не подпустит никогда её ни к себе, ни, тем более, к нему.       — Посмотрите, посмотрите, это он, это он со мной сделал! — вновь оживилась «жертва», продолжая очень убедительно играть свою роль, понимая, что внимание доктора ускользает от неё.       Она причитала и всем показывая на свой, ею же порватый халат.       — Он хотел меня изнасиловать, он меня ударил, вот, посмотрите! — она тыкала пальцем на оторванные пуговицы и рукой поправляла выбитые пряди из причёски, — Ты ведь веришь мне, сладкий?       Она смотрела на Ыну и вставая с пола, протягивала ему руку.       — Этот мерзавец... этот подлец... он... он меня обидел и ты должен наказать его... — не умолкала она, а публика, как заворожённая, только и делала, что вертела головой туда-сюда, наблюдая за, такими редкими происшествиями. Ну что ж... Любопытство не порок и оно всегда было есть и будет.       А мужчина тянется в противоположном направлении, туда, где сидит его маленький одуванчик, с поникшей головой, ноги под себя поджав, и уже не надеясь на помилование.       Ну конечно.       Кому поверят?       Ему?       Мелкому волонтёру, который совсем недавно здесь околачивается и даже пособие получает в виде плошки молока да кусочка хлеба? Или ей? Что является, по сути, хорошим специалистом и медсестрой, знающей на отлично своё ремесло?       Чимин вытирал свои горькие слёзы, тихонько скулил там, у стены и уже представлял, с какой ненавистью на него будет смотреть отец и как будет плакать мама, когда им доложат, на что позарился их неудачный сын.       Из огня, да в полымя, да?       Из одной гнусной истории, с печальными последствиями, не успевшей ещё остыть в их семье, да сразу во вторую, где их сынок отличился, позарившись на красавицу. Захотелось отведать и другое, да? Не только по мужикам пройтись, так ещё и по бабам.       И совсем не заметил, как перед ним высокая тень остановилась, только ему больнее стало. Он глаза открыл, когда почувствовал, как его щеки рука тёплая коснулась и вздрогнул от неожиданности, когда его пальцы болючих следов коснулись.       — Одуванчик мой, — тихо так ему шепнул.       И Чимин разревелся.       Как маленький ребёнок, опустил голову на коленки и плакал так горько, что взрослое сердце напротив не выдерживает и он прижимает к себе хрупкое тело, что так сильно содрогалось в рыданиях.       — Мой малыш, — услышал он последнее, прежде чем прильнуть к сильному телу и зарыться в него, спрятавшись от жестокого мира и найти пристанище в надёжных руках.       — Что? — прошипел голос за их спинами и Ыну обернулся на неё, — Ты ему веришь? — она дикими глазами смотрела на мужчину, который обнимал пацана и перевела взгляд на «присяжных», которые были обязаны ей поверить, — Вы ему верите? — теперь она уже спрашивала у них, — Ему? — и тыкала пальцем в предателей, которые сидели обнявшись на полу, а они, зрители, так послушно головы повернули и также синхронно вернулись к ней, — Но ведь это я жертва! Это я, жертва! — она крикнула и её крик эхом отскочил от стен.             .....И в этот самый момент дверь одной кабинки очень медленно открывается.....       И все, как заворожённые, и даже Чимин с Ыну, повернули головы, лицезрея, как оттуда, как призрак, как кульминация всего происходящего, выходит молодая девочка... или мальчик... Их не поймёшь сейчас... С телефоном в руках, и лыбится так, что только что снял фильм на Оскара!       — Вот это я попал… — мальчик, ага, с этим разобрались, — Вот это крутя-а-ак…!!! — на его, ещё детском лице, был такой неподдельный восторг, глаза светились так ярко, а улыбка растягивалась до самых ушей! — Вот это я попал!! — потихоньку завизжал он и все синхронно вздрогнули! — Ну блин, взрослые, вы даёте, а ты чувак, ваще-е-е-е крутой!! — и тычет пальцем на Чимина, который на половину был прикрыт белым халатом доктора.       Чимин невольно икает и Ыну глянув на него, захлопал ресницами. А камера на его телефоне всё ещё продолжает снимать.       — Мадам... — так смешно тянет парнишка и переводит телефон на неё, — Ваша игра выше всех похвал, бли-и-ин, я такого ещё не видел! — он засмеялся и издал довольный клич, — Ю-хуу!!! Оскара в студию, Оскара!!! — так завопил и перевёл камеру на толпу, что ещё стояла в проходе и молча пялилась, открыв рты, — Вы видели такой прикол, когда совы пришли на утреннее совещание, не??? — и мальчишка сам себе засмеялся, — Вы прям они, ей-богу! — его смех казался сейчас таким неуместным и гремел в небольшом помещении, отскакивая от плиточных стен. — Бля буду, ребята, это шедевр! — он уже перестал смеяться и тут апогеем всего стало, когда медсестра, поняв, что случилось что-то непоправимое, и всё это снято на камеру какого-то ублюдочного хама, она кинулась на него диким зверем, пытаясь вырвать телефон из рук!       Но мальчишка, как оказалось, был на чеку и сразу сообразил, кто является главным героем и забежал в кабинку, закрывая за собой дверь и весело вирища на весь мужской туалет.       — Открой, сука, открой!!! — как ненормальная она колотила кулаками в дверь и та сотрясалась под её ударами!       А зрители не двигались и глазами хлопали, как те смешные совушки на видео, что сидят на ветке и хлопают глазами, сюрфая по бесконечным просторам интернета.       — Я ж тебя, суку, достану, я ж тебя, мразь, со́ свету сживу! Ты у меня, говнюк, слезами кровавыми рыдать будешь!!! — как полоумная она кричала и теперь уже всем было понятно, кто есть кто в этой ситуации.       Пока она вопила, как ненормальная, видео уже расходилось по многочисленным адресатам, в котором злая тётка избила какого-то пацана. Вот жаль только, что мальчишку на этом видео видно не очень хорошо. Светленький такой, маленький, медбрат наверное, или пациент, всё лицо прятал, хоть и досталось ему конечно. А вот её хорошо было видно, это да! И как одежду рвала на себе, и волосы трепала и косметику размазывала по лицу. Об одном лишь мальчишка жалеет, что не стал снимать сразу же, это ведь неприлично. Это всё-таки, как никак приличная больница да и кто подумает вообще-то снимать в туалете? За это и штраф могут выписать. А потом школа... родители... Выговора... Эх...       И всё равно, он доволен как слон, что вытащил телефон, снимал как мог, то через кабинку, то под самой дверью кабинки. Жаль, что доказать не сможет на словах, что поругалась-то они из-за кого? Из-за мужика какого-то!!! Вот это прям жаль, был бы трешак!!! Но! Он всё равно радуется, что теперь станет королём тусовок и девчонки побегут к нему одному! Так он сидел и мечтал, пока не ворвалась охрана и вывела женщину из санпропускника. И жалеет, что имён тоже не было, а разве это важно? Важен сам процесс!       Спустя несколько минут, когда уже всё стихло и вся «массовка» удалилась восвояси, он ещё некоторое время посидел на стульчаке, переваривая события в голове, и открыв дверцу кабинки, так и оторопел, когда увидел двоих.       Как целовались жадно и...       Засмотрелся...       И глазами хлопал, когда высокий мужчина целовал того мелкого, светленького. И как целовал? Так сладко, что у самого в штанишках неспокойно стало. Так и пялился, как чужой язык по пухлым губам скользил, как в плен сладкий эти розовые губы вбирал, как слёзы на щеках блестели у мальчишки того и будь он проклят, если не завидовал им сейчас безбожно. И головой даже неосознанно крутил, чтобы лучший ракурс узреть. И сам ведь целовался столько раз с девчонками, но чтобы так… И звуки его будоражили и коленки предательски затряслись. И ему захотелось! Вот так же... Стоять и тонуть в руках взрослого и опытного мужчины. А как это? Целоваться с мужчиной? От мыслей таких горячих по спине озноб прошёл и застрял где-то внутри, связывая все внутренности в один тугой узел. И глазки поплыли, и язык его по губам сам и заскользил и во рту так сладко вдруг стало.       — Не вздумай, — голос тихий и мягкий ему в уши прорвался и мальчик сам того не ожидая, дёрнулся от неожиданности, — Иди, — так же тихо сказал ему мужчина и в глаза коршуном посмотрел, — Иди...       И он пошёл.       Как тот пингвинёнок пошёл. И боялся оглянуться, а так ведь хочется. И краем глаза увидел, как прильнул ко взрослому мужчине тот пацан и чёрт бы его побрал, если он ему не завидовал. И с такой горечью смотрел, как двери за ним закрываются. И куда-то вдруг делась та эйфория, пока он видео снимал и только сладость незнакомая доселе по телу его нетронутому бродила, вызывая какие-то новые ощущения и к своему стыду представлял, что это он стоит там, не тот мальчишка светленький, а он... и льнёт к такому красивому брюнету с таким потрясающе красивым лицом и губами. Чёрт возьми...       — Я так люблю тебя. Ты моё солнышко...       И в этой тишине кажется ещё тише стало. Вода в трубах притаилась и шаги в коридорах замерли. И даже птицы, что до этого так громко щебетали на заснеженных ветвях, стихли на мгновение. И Чимину словно воздух выбили из лёгких. Он глаза на него поднимает, такие круглые и зарёванные, такие любимые ореховые сердцевины, что глубоко уже корни пустили в душе мужчины.       — А если я расскажу тебе о тьме в моей душе, ты будешь на меня смотреть, как на солнце?..       Чимин понимает, что если бы не сильные руки Ыну, так бы и сполз тряпочкой на пол и лежал бы там, ожидая ответа. Впитывал бы в себя ту тишину, что залегла между ними, каждым атомом своим и фибрами души.       — Я заполню собой всю твою пустоту... Я все твои осколочки склею и соберу тебя заново... — тихо говорил доктор, — Я руками тьму разведу... Я пеплом по ветру развею всю твою печаль... Я по твоим венам разольюсь и наполню тебя своей любовью...       От шёпота и признания в любви голова кругом шла... Чимин и моргать не решается и вдохнуть боится, а вдруг ему это всё только кажется? И чувствует, как чужое сердце стучится через его кожу, хмурится совсем немного и спустя секунду понимает, что это его собственное с ума сходит, грохочет где-то внутри него, пробивая плоть.       И чувствует, как солёные слёзы наружу просятся, всё то, что так долго в себе носил, выпустить хочется. И кажется, что впервые плачет от облегчения. А Ыну так нежно ему волосы приглаживает, руку на затылок его кладёт и к себе прижимает, пряча от всех бед и запахом его дышит и улыбается, как мальчишка, и ему теперь всё равно, что их видели вместе и пусть. И пусть судачат, на то и люди, чтобы судачить.       Чимин его обнимает поперёк туловища, куда-то меж ключиц его дышит и оживает. Чувствует, что оживает. И носиком так тихонечко шмыгает, и не может сообразить до сих пор, что закончились его хождения по осколкам собственной души, что обрёл в этом человеке свою защиту и нежность, любовь и спокойствие.       И кажется ему, что он в какой-то сказке сейчас, и он главный герой там, что так долго по лесу бродил, от демонов разных прятался, изорвал на себе не только одежду, но и себя самого, прячась там, где всё равно на виду оставался. И наконец-то он на свет вышел из той тьмы, и оглядываться ему больше не хочется и солнечные лучи его своим теплом ласкают, всю боль превращая в пепел, который сейчас разлетается пылью, превращаясь в воспоминания, в дурной сон, который вскоре и забудется.       И пока они так и стоят вместе, обнявшись, слушая дыхания друг друга, где-то там, в кабинете главной медсестры, что совсем ещё до недавнего подругой звалась, на ноутбуке видео досматривала и толпа любопытная, забыв, что там шампанское выдыхается, пялятся на первую красавицу отделения, и переглядываются между собой, глазами диалоги ведут и смотрят, как дрожащая рука пишет заявление на расчёт по собственному.       — И даже не вздумай что-то сделать, — кто-то из толпы подкидывает и показывает новой звезде интернета на застывший кадр, где с оскалом она бросается прям в объектив камеры, — Сразу на Мадагаскар и вали, — подкидывает кто-то другой и раздаётся смешок.       Она повернулась и глазами встретилась с подругой. Они долго друг на дружку смотрят, объединнённые отчаянием и безысходностью ситуации. И сказать-то нечего, всё есть на видео — и угрозы и вся правда горькая. Только лишь тему закрыть как и глаза от позора. Да к губам тем она уже не прикоснётся. Чем не лучший финал? Только отчего-то и не смешно. Ха-ха...?                   ***       Самюэль в поту холодном просыпается.       А в груди болит что-то. Разве может? Там ведь пустота уже давно царит. И стоит ли судьбу просить, чтобы вернула ему хотя бы часть того, что имел когда-то? А счастье по заказу не получают, его дважды не выдают просто так, его заслужить нужно.       Долго на постели сидел, на стопы босые смотрел, шевелил ими лениво, кровообращение восстанавливая. За голову хватается, больно самому себе сделать пытается, только бы душевно стало легче, хотя бы чуть-чуть. Не отпускает. И не отпустит никогда. Будто паутиной соеденены между собой. И кажется ему, что парусник его бумажный в бухту свою причалил, только капитан, оловянный тот солдатик, всё ещё боится судно своё хлипкое оставить, и сидит в своей каюте, в иллюминатор смотрит да на волнах качается. И последний взгляд его простить себе не может. А за окном снег и холод. И бутылка недопитая на столе. Он давно уже стал одним из толпы, с растерзанным сердцем. И новый рассвет в холодной и пустой постели медленно терзает душу на ошмётки.       Как в тумане часы пробегают. Всё на автомате. Машинально и уверенно руки делают свою привычную рутину. Кофе в одиночестве и завтрак — полная безвкусица.       Такси холодное везёт его куда-то. А сердце грохочет возле кадыка.       — Господин Ким Самюэль!       Его по имени позвали. Коряво как-то оно прозвучало, но он уверен и ему это не приснилось. Голос с именем его на чужих устах вырвал его из объятий сна, в котором вот уже сколько лет. Страх и внезапное осознание чужого места заставляют его вздрогнуть всем телом. Действие кофе давно закончилось и он снова закунял немного, сидя у окна и, как кот, прикемаривший в лучах солнца. Возле него стояла пустая чашка кофе, хотя убейте его, но он совсем не помнит, когда выпил его.       Его имя снова прозвучало в длинном коридоре. И как-то оно звучит сейчас по-другому. Как-то непривычно и так по родному. И ему почему-то захотелось встать и, подняв руку, маякнуть, что он здесь, но вовремя спохватился, по-глупому сам себе улыбаясь. Как-будто эхом что-то прошелестело и перед ним появилась миловидная девушка, глядя на него красивыми раскосыми глазами.       Поклонившись ему, опять-таки непривычно, она улыбнулась и пригласила пройти в кабинет главного. И успел заметить, как на него посмотрела — с лёгким таким неверием и сомнением.       А ей ведь сказали, что прибывает лучший трансплантолог, а вместо него прибыл какой-то юнец с перепуганным взглядом.       Шум за его спиной набатом гремит и нарастает. Шаги тяжёлых подошв по коридору, отчеканивают каждый шаг, как на плацдарме. И ему кажется, что они отовсюду. И над ним и под ним.       Самюэль оборачивается, глядя на солидных господ, что идут по коридору, нога в ногу. Они ему в глаза смотрят, а он теряется на время и отходит в сторону, пропуская их вперёд, но они неожиданно останавливаются и синхронно кланяются, обдавая его морозным воздухом. Он в их лица смотрит и к своему огромному стыду совсем не находит в них различий, и поклонившись, отводит взгляд и судьбу благодарит, что перед ними открывается массивная дверь. Перед входом он тормозит и слышит, как за его спиной стало слишком тихо.       Солнце по кабинету распозлось вдоль и вширь, забираясь на столы, где лежали стопками документы. Едва дождавшись, он сел на место, предоставленное для него и только сейчас почувствовал, как затекли у него ноги и он, усевшись, вытянул их под столом, тихонечко выдыхая.       Чопорные и одинаковые, по его мнению доктора, смотрели на него, как на диковину, считая его слишком молодым и не столь опытным, но перечить главному врачу и обсуждать его выбор не посмел никто. Коллеги друг на друга смотрели, едва заметно вскидывая брови, кидая на него взоры.       Адреналин похоже взял бразды правления на себя и Самюэль никак не мог сосредоточиться на совещании. Несколько пар глаз, вопреки хорошему тону, были устремлены на него и он чувствовал, как они буравят его. Выпрямив спину, он сел ровнее и прокашлялся, но в этот самый момент двери снова открылись и вошла секретарша, неся перед собой разнос с кофе.       — Thank Good, — промямлил он и сразу взял одну из кружек, — I'm sorry, gentlemen, but I need a lot of coffee, — бурчал себе под нос и сыпал какую-то по счёту ложку сахара.       Перемешивая бархатистый кофе он окинул взглядом присутствующих. Рука невольно замерла, пока маленький вихрь в кружке продолжает совершать обороты. Он кашлянул в кулак и улыбка легла на его губы.       — Простите, ради Бога, господа, я немного... — он не стал договаривать, посчитав это лишним, да и объяснять каждому, что это просто сила привычки ему было, честно, лень.       Горячий напиток совсем немного привёл его в чувство бодрствования, хотя в его теле энергия бурлит и без него, не даёт спокойно ни дышать, ни думать.              — Может быть Вы хотите что-нибудь другое? — над ухом раздался голос и Самюэль вздрогнул от неожиданности.       — Я бы выпил имбирного пива, — ляпнул первое, что пришло на ум и тут-же опешил, когда в кабинете воцарилась гробовая тишина.       Девушка замерла с открытым ртом и он поспешил исправить ситуацию и улыбнулся своей самой очаровательной улыбкой.       — С удовольствием выпью его, когда закончим дела, — и с облегчением отметил, что и хмурые и молчаливые коллеги выдохнули, хотя он и отметил, что парочка из них, при упоминании этого напитка, успели облизнуться.       Дверь открылась и в кабинет вошёл невысокий мужчина. Весь его вид, уверенность и твёрдость говорили о хозяине положения. Немного тучное тело мешало пружинить шаг и он, завидев за столом того самого человека, из-за которого так много и долго страдал его лучший друг, хотел притормозить, но по инерции он прошёл на шаг дальше, не сумев притормозить раньше, и ударил носком ботинка в ножку стола, а толстым бедром в самый угол.       Шихёк немного стушевался, губы поджал, обошёл стол, но так и не смог оторвать взгляд от такого, по-демонически, юного лица, со следами мудрости и, соблюдая правила хорошего тона, слегка наклонил голову. Тот поспешил встать, буравленный взглядом и молча склонил голову, приветствуя его.       Какая-то гнетущая тишина прошлась по кабинету, затрагивая каждого своими ледяными пальцами и лишь серебрянная ложечка продолжала биться о стенки фарфоровой кружки, будто своим цоканьем отсчитывала время. Шихёк прокашлялся и бросил взгляд на всех присутствующих.       — Все здесь? — негромко спросил он, оглядывая лица и ещё раз прошёлся взглядом по людям.       И сам не понял. То-ли облегчение почувствовал, то-ли беспокойство, когда среди всех не заметил одного лишь,       — Где Ким? — хриплым голосом спросил, сам не узнавая голоса. Все зашевелились, зашептались.       — Так у него же там свадьба!       И ложка биться перестала...       И он кажется всё перестал...       И поднимать голову не хочется...       И в глазах потемнело...       И кажется, что так сильно потемнело, что он непроизвольно ухватился за подлокотник, боясь упасть с удобного стула. И вслушиваться в шёпот, что проходит по поверхности стола холодной тенью тоже не хочет. Голова такой тяжёлой стала, словно ему на шею повесили груз из огромного камня и поставили на краю обрыва. И секунды остались до того самого пинка в спину. И даже показалось ему, что ветер в лицо солёными каплями подул.       Самюэль изо всех сил пытается нормально дышать, до мозга костей чувствуя, как его бьёт ознобом. Нет желания возвращаться туда, где ещё минуты назад, он спокойно сыпал сахар в небольшую кружку и строил из себя крутого парня, которому и море по колено, пока сам захлёбывается в жгучей боли.       И не хочется верить в те слова, что так просто покинули красивый ротик с розовыми губками, и их обладательница сейчас смотрит на своего шефа, который глаз не спускает с молодого врача, застывшего с чайной ложкой в руках.       А слова на повторе вертятся приговором. На заевшейся пластинке крутятся, как на старом атракционе. И каждый раз оно звучит всё медленнее и где-то сзади отчётливо слышит визг несмазанных шестерёнок, как они скрипят металлом о металл, и последняя из них утопает в щелчке пальцев перед ним.       …И да, ему бы разреветься сейчас, в самый раз. Ему казалось, что у него отобрали ещё и зрение. И слух... И всё обратилось во тьму, такую непроглядную. И какое-то глупое осознание. Господи... А на что он надеялся? Что он будет ждать его? Чушь. Бред. Полный бред и ему захотелось рассмеяться. Господи, какой же ты идиот!!       И ему кажется, что его собственное сердце не выдержит встречи с ним, а она, черт её подери, неизбежна. И улыбка на лице ползёт, что больше на рваную рану походит, и ему бы сейчас быть тем донором, который готов своё сердце подарить. Ему бы только лишиться его, только бы не чувствовать, как оно, ненормальное, бешено стучит и колотит, пытаясь разорвать плоть изнутри. И в подтверждение…       — А, ну да... свадьба... я и забыл... — Шихёк замешкался и глянул на замершую секретаршу, — И надолго? Надолго он там? — а по кабинету уже и лёгкий смешок пошёл, такой осмелевший.       — Ну, со свадьбы его навряд ли так скоро отпустят, — и все врачи, как один, заулыбались.       А что?       Свадьба же!       Она ведь всегда вызывает только положительные эмоции, вот они и улыбаются. Все, кроме двоих. Хотя... Один из них ещё дышит и живёт. А вот второй... Второй кажется и жить уже не хочет.       — Ты бы не пил так много кофе, на сердце влияет не очень хорошо, — парадокс, правда?..       И встречается глазами с его. А там только боль. Или он просто себе так возомнил?       Шихёк смотрел, как эти самые глаза, такие весёлые всегда и лишённые здравого рассудка и возрастных изменений, на глазах просто стекленеют. Становятся какими-то неживыми. И в этот момент он видит какой-то сумасшедший переход. Из мальчугана во взрослого мужчину, профессионала своего дела, без малого профессора. Он видит, как тот залпом выпивает свой остывший уже кофе и, тут же откладывая кружку в сторону, берёт документы в руки.       — Приступим, — хмуро так вещает и только сейчас Шихёк видит в нём ту метаморфозу, с которой ещё никогда не встречался.       Он смотрит, как Самюэль склонился над бумагами, как красивые брови на переносице сошлись, как умные глаза, треснутые где-то внутри, вчитываются в строки, изучая все данные. Самюэль исподлобья кидает взоры на коллег, которые продолжают сидеть истуканами, и только один его взгляд, и все кинулись к документам, делая вид, что очень сосредоточены.       А Шихёк в себе только горько улыбается и честно признаётся, что всё-таки сделал правильный выбор. В кабинете раздаётся его приятный голос, умные фразы и термины потоками ринулись и теперь уже на него никто не смотрел, как на мальчишку, а взрослые дяденьки, что считали его салабоном, впитывали каждое его слово.                                     ***                          — Н-ну… и-и-и... к-как... я в-выгляжу?       Костюм двойка. Бабочка... Брюки трубочки, рубашка белая. Лицо тоже белое. Туфли блестят. И глаза такие бешеные и дышит, как паровоз и с каждым выдохом такое плотное, ху-ух…       — Как жених, — слышит он в ответ, а по спине мурашки.       Жених.       Вот же чёрт побери.       Жених.       А у самого колени подгибаются. И видит Хосок, как огромная спина отворачивается, как руки что-то делают, и лишь потом звук такой знакомый.

...кыл-кыл-кыл-кыл-кыл-кыл...

      — Ты с ума сошёл? — он шёпотом кричит на Намджуна и сразу оборачивается, на двери глядя, не вошёл бы кто. И тут второй заход!

...кыл-кыл-кыл-кыл-кыл-кыл...

      — Ты издеваешься, да? — за ручку двери держится, на стрёме стоит, как пацан, а сам уже на стаканы пластиковые смотрит и язык по губам уже лижет в предвкушении.       — Ты себя видел? — Джун протягивает ему стаканчик и, не давая ему возможности сопротивляться, чокается с ним и сразу вливает в себя такое себе успокоительное.       Хосок спустя секунду повторяет за ним, и жидкость полилась вниз, обжигая пищевод и так приятно хлюпается вниз, растекаясь теплом по животу.       — Оно, да...? — Намджун вскинул бровями и ждёт реакцию.       А она уже и туточки.       Здр-рас-се...       Хосок выдохнул и глаза закатил кверху, дыхнул алкогольными пара́ми и кажется, что и порозовел.       — Ну вот, теперь и к алтарю можно, — он так улыбнулся виновато, акцентируя свои ямочки и поражая друга своими габаритами и такой невероятной улыбкой, — А к настоящему алтарю мы вас позже отведём, вот увидишь, — и хлопает его по плечу.       — Ну где вы там? — в дверь просовывается лицо с улыбкой на половину того самого лица, и глаза сразу распахиваются, а руки по бокам ложаться и взгляд... — Ага... Без меня значит... Ну-ну...— побитая чайка кидает последний клич и хотела бы уже улизнуть, как сильная рука его хватает и затягивает его обратно.        — Спокойно, леди! Солдат ребёнка не обидит, — и Намджун протягивает Джину бутылку 0,25.       — Чё, прям с горла? — если старший даёт добро, значит нужно пить, и пару глотков улетают в неизвестность.       — Всё? — смешинки в глазах ректора Кима сдерживаются, чтобы не сорваться в хохот, — Видишь, тебя не забыли?       — Ага, а начинали-то без меня, — обиженно промычал Джин, угрюмо уставившись на друзей.       И уже в следующий момент он нависает над Хосоком, обнимая друга и так многозначительно смотрит на время, потом переводит взгляд на него,        — Последние минуты твоей холостяцкой жизни, да? — и сам же хохочет от своей шутки, заливаясь смехом, переходя с высоких тонов на ещё более высокие.       А Хосок и побледнел, как полотно, как будто он не жениться собрался, а на эшафот прямиком.       — Не дрейф, дружище, научим, — и хлопает Чона своей рукой по спине, будто всю пыль, что застоялась в нём без женского внимания, выбить хотел.       Намджун снова в карман полез и достал бутылку, в которой плескался алкоголь. И так показывает всем, типа — добьём? И все как один, так головами кивнули — угу. И пошла она родимая по кругу, до последней капельки. Когда очередь дошла и до самого Джуна, он лишь успел взять её в руки, лишь пригубить хотел, как...       ...Двери открываются и на пороге появляется такая маленькая, такая хорошенькая и такая прелестная...       А огромный шкаф, по имени Ким Намджун, слюну проглотил, сжался так в комок, до са́мых молекул, и стои́т увальнем и глазищами хлопает, и так и смахивает на дурачка, плечами пожимает и смешок глупый с его губ слетает, — Хи-хи..       — Мг... — кивок женской головы, и здоровый дядька бледнеет, как школьник, — Вся троица в сборе, а мы там вас ждём, да? — Айю руки на груди складывает и в упор на мужа пялится, и кажется, что сейчас он упадёт в обморок, и только потом, он набирается смелости, так выдыхает, мол, всё путём, красотка, всё зашибись.       И улыбается так, неважнецки, только не верит никто его такой вольготности и лёгкости, когда у самого-то уголки губ, вон как, трясутся.       — Так мы ж по чуть-чуть... — перед маленькой девчонкой стои́т, оправдывается, и бутылку опускает и за спиной прячет, пока супруга глаз с неё не спускает и руку протягивает и ладошку свою перед ним открывает.       И две пары глаз внимательно за экзекуцией наблюдают, сами не желая попасть в их шторм, и стоя́т, как воды в рот набрали. Не ну, а чё? Щас поди-ка за друга заступилась, а потом смело в очередь на пилюлю! Вот и стоя́т, как птенцы испуганные, глазами хлопают, показывая, что они ещё не соляные столбы. Намджун послушно бутылку отдаёт, словно отдаёт мамке пачку сигарет, стыреную от папки.       — Мы же по чуть-чуть, милая, — блеет мужик, совсем не под стать грозному ректору, а молодая женщина смотрит на остатки алкоголя в бутылке и на всех мужиков здоровых смотрит поочерёдно, ну прям взглядом расстреливает и…       Открутив крышку касанием ладони сама допивает до конца, и кокетливо моргнув ресничками много раз, как это умеют делать только женщины, натягивает на себя улыбку невинной соблазнительницы, и покидает комнату, напоследок пальчиком махнув. И Джун первым за ней пошёл, как послушный телёнок, и ему бы в самый раз и колокольчик на шею повязать, и за спиной услышал смех озверевшей чайки. Намджун повернулся на секунду и увидел довольные рожи друзей, что ещё немного и порвутся в хохоте. И хитрые такие глаза Джина и его палец в воздухе нарицательный!       — Карма, — шепчет ему вслед и тихонько так хихикает.       Супружеская чета Ким выходит первой, а за ними и эти два придурка, застрявшие в пубертате, глядя на поникшие плечи самого строго босса. Сокджин, по сути, как новенький в их обществе, посмотрел на друга и перевёл глаза на хрупкую леди, что шла по коридору в красивом изящном платье.        — И чё ему будет-то, а? — не может угомониться он и всё допытывается и тычет пальцем Хосоку в бок, сгорая от любопытства.       — Ой, молчи, — пространно так ответил Хосок, закатывая глаза, — Это его Железная Леди, — коротко и ясно, — Она его вот здесь держит, — и показывает свой сжатый кулак.       — В смысле? — хлопает глазами Сокджин и смотрит на парочку впереди себя.       — В коромысле! — шёпотом отвечает Чон, — Яйца его где? — и поворачивается к Джину, а у того уже и картинка в голове ясно нарисовалась!       Ну где-где? На месте, явно!       И сам ненароком трогает то святое место, где колокольчики его драгоценные в тепленьком месте хранятся.       — Это твои там, придурок! — легко «читает» своего друга, с улыбкой на лице, — А его яйца в её ладошке! В одной!! — и сам показывает ему раскрытую ладонь, а потом и один палец, — А если чё не так, то — хрясь!! — и Хосок резко сжимает свою ладонь, а Джину и звуки в ушах прозвенели, от треска их, родимых, — Вот тогда ему и хана! Понял?       — Понял, — с каким-то страхом Джин смотрит на женскую спину и её лёгкую походку и внутри такое тепло разливается, что и на самого крутого перца покруче перчинка найдётся!!       И улыбается, глядя на босса, как огромный мужик увивается возле хрупкой женской фигурки.                   В коридоре стало как-то тихо и все замерли на месте, рассматривая бледного, как поганка, жениха.       Возле стены стоял Чонгук, придерживая сонного Тэхёна, пока у того загипсованная рука была согнута в локте и белая лента, перекинутая через шею, держала её навесу.       — Балбес, — одним словом охарактеризовал отец сына, глядя на руку блондина.       — Ой, па... — только и ответил Чонгук, недовольно сжимая губы в тонкую полоску.       — Ба-албе-ес, — тихонько на ушко ему повторяет Тэхён и ловит улыбку, дёргаясь слегка, когда тот его ущипнул за попку.       — Поговори мне ещё, — куда-то в шею ему ответил Чонгук и незаметно чмокнул.       Все девочки были на месте, включая и самую маленькую. Сонна́ кружилась пчёлкой меж ними, и старалась запомнить всех, и огромными и яркими глазами впитывала в себя всю эту ситуацию. И часто липла к Тэхёну, обнимала его руками робко и в глаза его красивые заглядывала и смущалась так мило, и потом уходила к маме. И так аккуратно искала руку Соры, а женщина её по щеке гладила и улыбалась.       — Всё хорошо, милая, — тихонько ей шептала и получала кивок головой.       Хосок вошёл в палату и просто замер на самом пороге, как вкопаный. Обзору мешала высокая спина доктора Кима и рядом медсестра, которая со слезами на глазах улыбалась, глядя на ту, которую Хосок уже совсем скоро назовёт своей законной супругой.       Перед койкой стоял небольшой столик и прятал за своими ножками белый шёлк её платья. Сильная рука накачивала грушу на медецинском танометре, пока сам стетоскоп был в ушах доктора. Потом он снял их, по привычке повесил на шею и наклонился над своей пациенткой, о чём-то тихо разговаривая с ней.       — Хорошо, как скажете, только я прошу Вас, не нервничайте, — и выпрямившись, он отошёл в сторону и столик на колёсах отъехал в сторону.       И Хосок забыл, как дышать.       Перед ним сидела она.       В простом белом платье, может быть даже слишком скромном, но это точно было по его вкусу — зачем ещё больше украшать невесту, если она и есть украшение? Волосы были собраны в причёску, а на голове аккуратный венок и букет ландышей в руках. Она сидела на кровати и просто смотрела ему в глаза, пока на её улыбку слеза катилась.       — Они разрешили мне встать... — первое, что было сказано шёпотом и Хосок поймал себя на том, что он не дышит.       А Джису на платье своё смотрит, любуется, пальчиками трогает воланы на спущенных плечах, и как обычно делают девочки, приподнимает его, чтобы увидеть, насколько оно лёгкое и воздушное.       — Вот бы покружиться в нём, да? Это наверное было бы красиво, да? — она плечами пожала на его молчание.       А Хосок и говорить не может. Он только и смотрит на неё и глаз оторвать не может.       — Время, товарищи, время! — откуда-то из коридора послышался не совсем довольный голос и все невольно обернулись, — У меня, как бы, всё по минутам расписано, знаете ли!?       И первым набычился Чонгук.       Тэхён почувствовал, как тот напрягся, как его корпус наклонился вперёд, готовый прям сейчас броситься в мордобой. Блондин ему руку на грудь кладёт, взглядом мягким успокаивает и, о чудо... Чонгук руку его в костяшки целует и покорным становится, как домашний кот.       Намджун укоризненно посмотрел на молодившегося работника ЗАГСа и, нахмурив брови, сжал губы, показывая ему своё недовольство.       — А что, разве есть и мужчины? Мужчина регистратор? — откуда-то из коридора посыпались любопытные вопросы, и только Джису пожала плечами, прижавшись к Хосоку.        — А какая разница? — шепчет она ему тихонько, хотя, сама смотрит и не может припомнить такое на своей памяти.       — И правда, никакой, — тут же согласился с ней Хосок, но повернув голову и на друга всё-же посмотрел вопросительно.       — Свободных не было никого, — поднял брови и как-бы отчитался Намджун, — Регистрация будет и это самое главное, правильно?       Всех это устраивало конечно, вот только этот регистратор был самой, что ни на есть яркой звездой. Он и на свадьбе невеста и на похоронах покойник! Стоял так, ножкой топ-топ, так нетерпеливо, и всё на часы свои посматривал, намеренно громко цыкая и вздыхая, будто он и правда спешит куда-то. Руки на груди складывал важно, и всё недовольные взгляды кидал на людей, и так и посматривал на свои идеальные ногти. Павлином наверное себя представлял, важным таким, твою ж ты матьнихай.       Только вот позабыл поди, что даже под самым красивым павлиньим хвостом скрывается самая обычная куриная жопа. Да только пафоса ему-то и не отнять. И ему бы сейчас да по-быстрее уйти — уже от запаха медикаментов тошно и вообще, что это такое, подождать нельзя? Ну неужели так прям необходимо в больницах-то расписываться?       В стороне стоял высокой громадиной Ким Седжин, волнительно глядя на свои часы, в своих мыслях пребывая. И два вопроса в голове его стрелами бросаются. Дают ли добро на операцию и где Он сейчас находится.       Только подумал о нём, так сразу взгляд перевёл на молодых и смотрел на них, таких радостных и волнующихся. Как Хосок-щи маленькую руку в своей сжимает, а она влюблённой девочкой на него смотрит.       Дети их в сторонке жмутся друг к другу и Тэхён голову на плечо старшему положил и видно, что волнуется малой. И долго так в глаза друг другу смотрят, о чём-то о своём безмолвный диалог ведут и не сдерживается Чонгук, не может больше эти губы видеть и не касаться их, совсем незаметно целует его и лбами прижимаются, словно и не было между ними горестей. Чонгук в который раз глазами и губами прощение просит и знает ведь, что получит его, стоит только в эту карамель золотистую погрузиться.       Тэхён мамин взгляд ловит, краснеет... А Джису сама щёки алые прячет, да только честно радуется счастью ребёнка, ведь он весь изнутри светится, сто́я рядом с брутальным парнем, и стесняется, видит всё мать, да только сын улыбку сдержать не может, она на лице его устраивается и он лишь в чужой свитер зарывается лицом и запахом его дышит.       А Седжин...       А что он?       Он часто вопросом задаётся. Как бы они жили, как бы их отношения были бы признаны обществом. Простил бы он себе, если бы нарушил его планы стать тем, кем он стал? И он не знает ответ, честно не знает. И однажды, дав себе обещание любить его всегда, он сдержал его, даже оставшись без него. Только его встретив он понял, что любовь может не только тянуть на дно. Она может и крылья дать и сама же их обрубить. И он всем отвечает, что с ним всё хорошо, хотя знает, что это ложь. И сколько раз по ветру пускал свои воспоминания, сколько себе обещал страницу перевернуть, только легче от этого не становилось и он не становился после этого честнее с самим собой и прятал с глаз долой всё, что так душу грело и рвало на части и продолжал работать, залечивая чужие сердца, своё же вылечить не в силах. И когда он нырял в чёрную бездну, чтобы вытащить кого-то из страшных лап смерти, он оказывался в той ситуации, когда не мог вытащить самого себя. Боль всегда возвращалась к нему, стоило лишь глаза прикрыть и они шипами роз вонзались в него с новой силой. Наверное он уже и привык к своей этой вечной печали и мало кто видел, как он умеет смеяться. А умеет ли? И часто с ветра́ми беседы вёл, что врывались к нему в окно, дабы спросить, — Ну как ты сегодня, дружище? — и улетал восвояси, ответа не дожидаясь.             Джису сидела рядом с Хосоком, а два свидетеля стали по сторонам. Сора и Намджун переглянулись и замерли на местах оловянными солдатиками. Все, как по команде, напряглись, кто-то включил вальс Мендельсона, только вот невеста с женихом оставались сидеть на месте. Хосок чувствовал, как она руку его сжимает, как волнуется она, видел он, сам пóтом заливался, что текли в три ручья, и глаза на букет ландышей перевёл, чтобы не разреветься. А они на её платье лежат, такие хрупкие и нежные, головки их ещё такие свежие и где только друзья откапали, по каким магазинам искали? Отблагодарить бы их потом! И запах такой нежный источают, словно весной запахло.       Надменное покашливание по коридору прокатилось, как раскаты надвигающейся беды. Все головы повернули, и ядовитая улыбка легла на лицо регистратора, рассплываясь в нелепом и слащавом оскале.       — Ну что-ж...— вот и его минута славы, — Итак, здравствуйте!       Первая фраза вихрем возносится куда-то под потолок, наступает пауза, и мужчина оглядывает присутствующих, убеждаясь, что он здесь главная птица.       — Сегодня самое прекрасное и незабываемое событие в вашей жизни! Уже сегодня вы пойдёте рука об руку по этой жизни, вместе переживая, как радостные моменты так и печальные! — на этом слове он сделал паузу и снова взглянул на брачующихся.       Он опускает глаза, ищет нужное ему продолжение и, открыв было рот, чтобы изречь какие-то важные слова, брезгливо скривился, глядя на невесту. Несколько раз прокашлялся и приложил платок, неизвестно откуда взявшийся, ко рту, прикрывая тошноту. Около дюжины пар глаз уставились на него, не понимая, что могло его так перебить, и все посмотрели туда, куда он так не хотел смотреть.             ...На белый букет ландышей капала яркая кровь, своими грузным каплями попадая по нежным бутонам. Джису не сразу поняла, что случилось и, лишь почувствовав неприятную влагу, коснулась ладонью лица. Её рука в красный окрасилась, когда она смотрела с ужасом и только потом взгляд перевела на Хосока.       — Ч-что...— только и смогла она выдавить из себя, когда Хосок искал полотенца или салфетки, да что угодно.       Она наклонила голову, глядя на испорченные цветы и сразу кровь попала и на платье, уродуя и его. Её нижняя губа затряслась, когда кто-то крикнул.       — Врача!       По коридору шум пошёл и все всполошились. Волны страха по телу Джису пошли, одна на одну наслоняясь, и шум в ушах так резко возник, что она не сразу поняла, что он перекрыл все звуки, что без проблем до неё доходили ещё несколько секунд назад. Сердце забилось в груди, и между лопатками, казалось, обручем сдавило и кипятком обдало. Жжение по всему телу прокатилось и будто бы её кто-то копьём пронзил. Воздух застрял в лёгких и Джису лишь могла рот открывать. Глаза пеленой покрылись и по рукам пошёл озноб. Последнее, что она увидела — это любимое лицо, перепуганное до смерти и такой далёкий-далёкий крик младенца, так напоминающий её сынишку...       ....И голос бабушки, тихо напевающий ей на ушко, когда она в своей колыбели не могла уснуть.

      «Ты словно майский цвет

      Прекрасных ландышей

      Что собирал я на поляне

      Так бережно

      И так прекрасно

      Остался в сердце у меня...»

      — Да что же это такое!? Вы дадите мне закончить? — через всю какофонию звуков голос мерзкий пробирался, громче всех крикнул, обращая на себя внимание, — Или дайте мне уже сделать мою работу, или... Хоть что-нибудь сделайте, в конце-то концов!? — и он брезгливо посмотрел на невесту, что в белом платье упала на кровать, — И вообще, вы будете расписываться или нет? Мне за ожидание никто денег не заплатит!! — потом посмотрел на свои ногти, и так, между прочим бросил скучающий взгляд на чужую боль, закатывая в нетерпении глаза.       И вовсе и думать не собирался, что иногда слова и поступки могут иметь свою цену и довольно тяжкие последствия, чтобы успеть их исправить, и не жалеть после всю свою жалкую, оставшуюся жизнь.       Он и не понял, когда на него набросилась огромная чёрная туча, снёсшая его наповал. Как чьи-то сильные руки молотами били по его лицу и корпусу, навсегда уродуя перекроенное, до этого, лицо, у хирурга-косметолога. Удары были настолько сокрушительные, что уже через несколько секунд мужчина не мог видеть ничего, кроме окрашенной, в красное, тьмы. Он не мог видеть противника, который сверху сидел и просто калечил его, превращая лицо в безобразную маску, которую в последствии придётся прятать от людей. И он уже не слышал дикого рыка того, кто напал на него, не мог видеть толпу, что около них вилась, подобно стае собак, только собаки, в образе людей не нападали, нет, они пытались оттащить потерявшего над собой контроль Чонгука.       Чужие руки и лица перед ним мельтешили, как зажённый в ночи огрызок древесины. Ему кричали со всех сторон, просили остановиться, за руки хватали, но всё было напрасным, пока...             ...сильная рука со свистом пролетела, опаляя щёку. Чёрные волосы взорвались вихрем и упали обратно и следом вторая щека вскипела от пощёчины и только потом он увидел лицо, такое знакомое и родное.       — Долбаёб! Сука, ты блядь, долбаёб! — кричал на него Юнги, крепко ухватив того за лицо, — Ты ж его чуть не убил, ты, придурок, блядь!!! — он цепкими руками тряс его, пытаясь привести в себя, — Сесть, сука захотел? Придурок, ты конченый!!! — кричал друг низким басом, — Ты об отце подумал? Идиот, сука, ты подумал о нём??        Ещё несколько секунд такого треша и Чонгук уже явно перед собой друга увидел, только не понимал, что тот ему говорил. Он глазами искал совсем другое. Светлые волосы, что пахнут клубничным шампунем и губы в вишнёвом бальзаме.       Тэхён сидел на полу в палате и распахнутыми в ужасе глазами смотрел на картину перед собой. Руки дрожали особым тремором, а рот исказился в жуткой гримасе страха. Перед маминой койкой, как тигр в клетке, метался Хосок, так похожий на зомби. В глазах дикий страх и лицо перемазанное кровью. Пиджак на полу ненужной тряпкой валяется и бабочка с шеи сорвана. И он плачет...       Тэхён никогда не видел, чтобы мужчина так плакал. Хосок заходился воплем, он губы кусал до крови, он за волосы себя хватал, только бы не верить в то, что он видит… Он словно в тот свой страшный сон вернулся и помочь не может ничем своей любимой…       Спина доктора Кима над ней склонилась и аппаратура страшная в действие приведена была. Несколько медсестёр рядом стояли, свою работу выполняя, пока доктор сильными руками платье разрывал, маленькую грудь оголяя.       Шприцы наполнялись прозрачной жидкостью и в посиневшие вены лекарства впрыскивали. Все движения их были слишком сосредоточены и спокойны, со стороны казалось, что люди просто выполняют лабораторную работу, совсем негромко переговариваясь друг с другом.       — Всем выйти, — негромко скомандовал Ким, и Хосок вздрогнул, моляще глянув на врача.       Доктор выдохнул от безнадёги и кивнул на затихшего Тэхёна, что тенью сидел на полу.       — Мальца выведи, нечего ему на это смотреть, — вполголоса сказал ему и жалобно посмотрел на перепуганного парнишку.       — Сын! — крикнул Хосок, и брюнет вбежал в палату, пялясь на оголённое тело женщины, на реанимационные действия врачей, на отца и врача, — Уведи его… — и только сейчас Чонгук оборачивается и находит того, кого искал уже по коридорам.       — Тэ, пошли со мной, малыш, — и опять начинается с начала.       Его снова, как ребёнка, пытаются увести от страшной картины, как в прошлый раз.       — Нет... — Тэхён сразу понимает в чем дело, и пятится назад, отталкивая чонгуковы руки от себя, — Я не пойду, не трогай, меня! — предупредительно зарычал он на него, и уже громко крикнул, — Не трогай меня, Чон!! — а у Чонгука от такого имени и мороз по коже.       Только не это...       Только не сначала...       — Тэ-Тэ, пожалуйста, милый, — как можно мягче он обращается к нему и сам смотрит на врачей, как на панели горят показатели и медсестра льёт электролит на электроды.       Не успевает он опомниться, как на всю палату выстрелом раздаётся приказ врача.       — Разряд!       От стона блондина кровь в жилах застывает...       — Пойдём со мной! — уже требовательнее просит Чонгук и тянет его на себя, голову его пряча у себя на груди, и сразу переводит взгляд на мониторы, потом смотрит на персонал, как те неслышно говорят.       — Ничего...       Аппарат противно запищал, и снова резкий голос.       — Разряд! — лёгкое тело совсем немного резонирует под электродами, и Ким, отбрасывая приборы в сторону, складывает руки на груди и начинает непрямой массаж сердца.       И с каждым нажатием он смотрит на Джису и на мониторы.       — Давай, девочка, не подводи меня, давай, милая… — на мониторе появляется жуткая полоса и с монотонным звуком тянется через весь экран…             ......Вопль разносится по этажам и стенам, и даже птицы вздрагивают на деревьях, когда боль вселяется в его сознание......       Дикий крик людей пугает...       Кто-то выходит посмотреть, а кто-то боится и носа показать... А в Тэхёна словно бесы вселились... И откуда сил столько взялось?? Несколько человек не могут справиться с тоненьким мальчишкой. Крик не разобрать совсем и только дикий рык из губ любимых.       — Тэхён! Тэхён!! — и тщетно...       Не слышит никого и не видит... И только тонкая полоса по экрану и мамин взгляд застывший... Криком заходится, в жуткие рыдания переходит плач его, и сам Чонгук теряется от пелены и жжения в своих глазах, и сумбурная мысль обжигает огнём, когда Чонгук решается на отчаянный шаг       — Прости меня, Тэхён, прости!! — кричит ему, а сам молится, что Тэхён сейчас не в адеквате.       Ударом в скулу вырубает его и Тэхён валится, как подкошеный... И сам того не понимая, Чонгук ревёт, что не простит себя, что ударил того, кого так любит...        — Прости меня, хороший мой, прости, — только и бурчал он, слёзы глотая, когда его на койку укладывал, руками дрожащими волосы убирал и в краснеющую скулу губами упирался, пока капельницу чьи-то руки ставили...                   ...По длинному коридору, спотыкаясь, человек бежал. Дыхание сбивается, кашель рвётся наружу, во рту пересохло. Он натыкается на двери, толкает их, на него смотрят люди и боятся дорогу перейти, а он бежит, не замечая никого вокруг себя...       На этаже кардиологии творится Бог знает что!

«Кровавая свадьба»

      Так её назовут и будут ещё очень долго обсуждать...       Возле палаты такое столпотворение, что поначалу кажется, что здесь находится какой-то селебрити и его обычный люд хотел бы хоть глазком посмотреть. Высокий брюнет на руках уносит какого-то бесчувственного паренька, пока в палате…              Монитор отсчитывает слабые толчки сердечной мышцы, и это наверное самое лучшее, что Хосок видел за последние годы. Никогда он не думал, что будет радоваться этим маленьким скачкам, и тихие и монотонные звуки для него станут лучшей музыкой.             ......Громкий топот бегущих ног рикошетом отдаётся от стен и тяжёлое дыхание сипит на всю громкость.....             — Есть сердце! — в палату вбегает молодой парень, почти на выдохе, почти шёпотом, — Одобрили!       — Господи... Слава тебе, Господи...       Седжин снимает очки, трёт переносицу, и смотрит на маленькую фигурку женщины и переводит взгляд на Хосока.       — А теперь молитесь...       Он встаёт, и, проходя мимо коллеги, тихо даёт распоряжение.       — Готовим к операции, немедленно.. — и выходит, оставляя их наедине.