Оставь для меня своё сердце

                               Сигаретный дым дрожащей лентой медленно поднимался, располагаясь под потолком. Неприятная тишина разрывается лаем уличной собаки. Чонгук проводит рукой по чёрным кудрям, откидывая их назад, открывая лоб и ровные брови, и долго всматривается в глаза. А там где-то далеко страх и растерянность. Именно они делают его немного уязвимым, и он соглашаетется с тем, что ему впервые это чувство не мешает. Да, оно есть, но оно вроде и не лишнее. И понимает, что он никакой не супергерой...       Отголосок внутри подтверждает лёгким всплеском неприятного жара. Желваки напрягаются и губы растягиваются в кривой улыбке, пока он смотрит на себя в зеркало. Потом снимает с себя куртку и бросает её на стул. Закатывает рукава и открывает кран. Вода разрывает тишину своим шумом и он тянет руку к пепельнице. Делает глубокую затяжку и снова возвращает сигарету на место. Выдыхает дым в потолок и внимательно рассматривает ранку на щеке. И снова в памяти само воспроизводится.       Как удар под дых.       Как замахивается, как кулак летит, совсем несильно касается его нежного мальчика но и этого ему хватило, чтобы Тэхён сильно ударился от его жёсткой оплеухи, и затылок с глухим звуком коснулся стены. И кажется, что у самого в глазах потемнело, когда тот рухнул на пол, как тростиночка.       Какое-то время Чонгук жмурится и снова открывает глаза, глядя на своё лицо. Царапина почти перестала кровоточить и кожа вокруг неё опухла и покраснела. На шее, возле ключицы, след от ногтей, словно их там дикая кошка оставила. Он их трогает пальцами, шипит тихо и улыбается грустно. А внутренний голос шепчет ему так тихонько, типа,       — Ну вот, теперь и он заклеймил тебя...              На столе стоит бутылочка с антисептиком и ватные диски. Он вымыл руки, а потом аккуратно промыл ранку на лице и просушил её салфеткой. Обработал антисептиком и заклеил прозрачным пластырем. Потом перевёл взгляд на три рваные царапины на ключице, подсыхающие по краям и, приблизившись к зеркалу, внимательно рассмотрел их.       — Прям произведение искусства, — знакомый голос прошепилявил за спиной, — Здо́рово он тебя, — хмыкнул Юнги и прошёл в уборную, закрывая за собой дверь и неторопливо прошествовал вглубь помещения, вольготно усаживаясь на небольшой стул и закурил сигарету.       Чонгук наблюдал за ним в отражении и хмыкнул, когда тот закинул ногу на ногу и немного прикрыл глаза. Глядя на своего друга Чонгук тепло улыбается. Его ничто никогда не поменяет. Всегда тихий, размеренный, никуда не спешит. Ему бы поучиться его сдержанности и этой самой размеренности, но... Чонгук сделан совсем из другого теста, с такой перчинкой и полной обоймой петард и переделать его может разве что... тот мелкий, что спит сейчас под седативами.       Он тронул царапины и под лопатками кольнуло, когда он вспомнил, как Тэхён кричал и бился в истерике, не соображая от боли, которая его сердце разрывала. Как удивлялся Намджун, не веря своим глазам, что у мальчика столько сил, что его едва могли усмирить несколько взрослых людей, словно в него бесы всесились.              Глядя на своего оленёнка, когда он диким зверем кидался на близких людей, пытаясь вырваться из крепких рук, Чонгук его понимал, как никто другой. Всего-лишь несколько месяцев назад сам сидел в таких же коридорах, переживал за отца, рассвет встречая на твёрдых стульях, чтобы наутро скрипеть, как потёртое седло.       И сейчас он жалеет.       И вишенкой на торте — яркая оплеуха от Япончика!       Вот кого надо было бояться-то! Как развернул его посреди коридора и вцепившись за грудки, чуть было не повалил следом в нокаут, вопя в голос, что он, придурок, его племянника убил! Вот уже и насмотрелась толпа представления, надолго всем хватит кости перемывать. История для бестселлера, ей-богу!       И ему кажется, что сейчас он может с уверенностью сказать, что этот мальчишка для него стал кем-то важным. И ему больше не стыдно признаться, что он влюбился и наверное надолго. А может быть... Навсегда? Так это бывает, да? Взгляд, вздох, касание.       У них же пошло́ как-то по-дурацки, что-ли. Не было у них ни касаний каких-то нежных, ни взглядов ни поцелуев, да и быть не могло. Чонгук не тот, который к соплям привык и ему всегда было плевать, что о нём будут думать и как его будут оценивать. Сколько по нему будут страдать и будут ли вообще. Воспитан в собственном прайде, где сильный побеждает слабого. Он поступал, как его дед. Не щадил никого, не думал, не приценивался и не ждал. Но очень скоро понял, что он просто искалеченный мальчишка во взрослом теле, который строит из себя Бог знает что.       А сейчас?       Сейчас Чонгук заботливо ему подушку поправлял, укрывал тепло и всё к нему прислушивался и так одержимо всматривался, упустить боялся его малейшее движение или вдох. И в который раз жадно по нему глазами мазал, насыщался им, впитывал в себя всего его, без остатка, пока в глазах рябить не начинало и локоть с коленки съезжал, ломая шаткую конструкцию из себя самого. На его неспокойные ресницы смотрел, что изредка трепетали, на ноздри, что дрожали от резкого вдоха.       И порою вздрагивал, когда слышал посторонние шаги, что кажется, к нему в палату идут и, как последний трус, вскакивал со своего места насиженного, в сторонку отходил, иногда быстро причём, и там стоял, воришкой мелким, на месте застывая, якобы в окне увидел кого-то, а сам не дышал.       И матерился сквозь зубы на себя самого. А он просто стеснялся показать то, что чувствует к этому космическому. И он наверное и не такой на самом деле, есть в нём теперь хорошие и добрые черты́ характера, что перешли к нему от отца, только он боится их на свет Божий вытаскивать, будто они солнца боятся и при виде первых лучей испарятся.       А ведь где-то глубоко в себе, настолько глубоко, что и ему самому неведомо, он способен сочувствовать и сопереживать, понимать и помогать. Но опять-таки, эти качества настолько погребены, что достать их оттуда будет очень тяжело. Но ведь он упёртый правда же? И если нужно будет, он назло всем докажет, что и он тоже может.       И тихонечко, почти на цыпочках, он возвращался на место и снова смотрел на него, с поломанной костью и наверное такой же душой и что-то видать, снится ему — тонкие веки дрожат. А Чонгук и всех демонов разогнал бы, только начать с чего не знает. В груди его что-то назревает, такое робкое и маленькое, словно росток пробивается через бетонные плиты и охарактеризовать это ему не получается, ему боязно пробовать это, но только с уверенностью может сказать, что это что-то очень хрупкое и нежное. И касаться его не коснёшься — оно, как маленькая сфера, которая робко светится изнутри и её можно лишь почувствовать и представить. И может явно увидеть в ней какие-то неровности и трещины, что указывают на его страхи и глубокие раны, нанесённые равнодушием самых близких людей. И эту боль перекрывает что-то другое. Оно тёплое и ему чуждое. Он отталкивает от себя, боясь быть непонятым и прозванным размазнёй, но его тянет туда, это что-то новое его обжигает, только обжигает без той боли, к которой он привык. Без того самого чувства, когда после одной фразы хочется броситься в драку. И что с ним делать — правда, не понимает.       Ему бы туториал какой-то, приложение или пульт с настройками, где можно было бы всё наладить по-своему. Клик и всё в порядке. Вот только синяк на красивом лице расцветал и Чон смотреть не мог, всё глаза отводил, стыдно. И горечь от собственного поступка ему теперь огнём горит и дымом по венам плывёт и совсем не причём новая затяжка и следом ещё одна.       Внутри грусть какая-то и молчание скорбное затянулось слишком. А душа просит чего-то, пусть и мáлого, да только не молчать. Навязвивое ощущение собственного идиотизма не отпускает и друг его пугает молчанием своим и тенью безмолвной и дико кричащей в углу сидит и зрит… В его корень зрит и откуда у него такая способность?       — Юнги, блядь...       — Хён.       — Хён, блядь. Не молчи...       — Говнюк ты, Чон, понял?       — Понял, — и даже спрашивать не хочет.       Он знает, что Юнги его насквозь видит, как книгу открытую читает. Ему лишь в глаза этому Шалтай-Болтаю заглянуть и всё, как тот сам начинает выдавать всё на горá.       Юнги и не дурак, видит, что у Чонгука собралось слишком много всего. Нет той пустоты и брéши, а переполнен он сейчас другим; прут с него другие чувства и эмоции, только не может он ими управлять. И понимает, что младший в нём нуждается и пусть даже в роли его инквизитора, который только взглядом заставляет из себя всё дерьмо наружу вытаскивать. И выворачивает его, как ту подушку, лишь перья во все стороны летят, только бы до самой сути добраться. А Юнги такой. Он и на защиту этого придурка станет, его бронёй будет, если нужно, он и ремня ему всыпать может, если больше некому. Он всегда его держал в своих ежовых рукавицах и помогал ему справиться с собой.       Юнги сквозь пелену дыма наблюдает за ним. Понимает, что несмотря на его габариты, сейчас там мальчишка маленький прячется, в самый угол забился и ждёт, сам не знает чего. А Чонгук по пластырю пальцами проводит и совсем не для того, чтобы убедиться в его надёжности, ему просто руки некуда деть да и закрыться бы от стрел его молчаливых, что без слов ранят и уму-разуму учат.       — Ты думал, что я за батю твоего не узна́ю? — негромко так хмыкает Юнги, а Чону кажется, что тот кнутом воздух рассёк, — Почему я узнаю́, что отец моего друга-говнюка женится, и я это узнаю́ не от самого говнюка?       И если бы кто-то другой осмелился бы только рот открыть, чтобы назвать его таким словом, он бы не закончил и второго слога, а уже зубы свои на ладошке считал! А это Юнги. Он ему перечить не будет, тем более, что и смешинок-то во взгляде и нет. И он, как мальчишка, губу прикусывает, кожицу тонкую тянет, чувствует, что печь начинает, но уперто тянет и оторвав крохотный кусочек эпидермиса, чувствует вкус крови. И так сильно старается отвлечься от тяжёлого взгляда, что чувствует, как в уголках глаз огнём горит. И пальцами щёлкает, чтобы руки унять. И как-то позорно себя по кускам собирает, складывая по-новому, по-другому. Слепить бы себя заново, да только в одиночку не выходит. Он бы и хотел, да страшно ему. Слишком много взял на себя, из рук все его амбиции недоказанные ва́ляться, что через край навалились, вот удержать их и не может.       А он бы сейчас побежал к отцу, прижался бы к нему, пусть и без слов, молча, и сказал бы ему что он рядом, что он с ним и что бы не случилось, он будет здесь.       И перед Тэхёном душу разложить и пусть смотрит на него, каким он был и пусть теперь выбирает — вместе дальше или... О том, втором «или» он и думать боится. Он бы...он...       И не понимает, когда тяжёлый хлип вырывается из него и глаза запекли, словно в них песка насыпали. И картинка исказилась перед ним, и он отчасти рад, что не видит свой позор в глазах друга. Он давно не плакал по-настоящему и не думал, что будет снова слабость свою демонстрировать, только ему сейчас кажется, что это именно то, что так ему нужно. И вздрагивает, когда чужая рука на его плечо ложится, и ладонь плотно сжимается, наглашая, что он всё-таки не один и ему это и нужно было знаеть.       — Ты не в порядке. Я же вижу, — и за какие такие заслуги его судьба другом таким одарила?       Он ему так благодарен, что тот из него клещами не тянет истину. Нужно будет, сам расскажет. А нет — тот на него управу найдёт быстро.       — И не прячься от меня больше, слышишь? — словно опережая, взглядом напоминает ему о их последнем разговоре.       Чонгук, наверное, впервые сильно краснеет. Как преступник малолетний, которого добродушный дяденька полицейский пожурил, что нашёл что-то ненужное и говорить об этом никому не будет, оставляет его один на один со своей совестью, если она у него есть. Чонгук в ответ только кивает и громко шмыгает носом, сам пугаясь, как от стен звук отскочил. И это срабатывает триггером. Чон не в силах удержать то, что рвётся наружу. Юнги видит, чувствует и понимает. Просто ближе подходит, в глаза мокрые смотрит, в них нет и намёка на сарказм или шутку. Просто руку в чёрную шевелюру запускает и голову его буйную на своё плечо кладёт и ощущает, как руки его цепляются за свитер, в кулаках зажимают сильно и мнёт, что есть силы.       А силы там и немерянно, только она сейчас на другом плане. И плачет он, как ребёнок, хлипы в себе душит, горло они ему разрывают, а грудная клетка дрожит от рыданий.       И ему бы, да сказать одно лишь только слово из шести букв, что порою так тяжело на свет выходят, а Юнги и так всё понимает, по затылку его легонько так хлопает, может быть хоть немножечко мозгов туда вобьёт и улыбается своей улыбкой с розовыми дёснами, что ещё не всё так и плохо и есть надежда на «излечение» этого булыжника.       А Чонгук уже прильнул к телу друга и сам себе позволяет быть слабым. Ну и пусть. Юнги его видел разным. И пьяным и голым и когда на душе паршиво. И не торопит его, не отчитывает прям сейчас, даёт ему возможность прореветься, хотя это удел девчонок, да и собраться с мыслями, а потом и можно будет из него спесь выколачивать любыми способами. А пока..       Пока они стоят, два лучших друга, такие разные, что по темпераменту, что по ориентации и никогда не посмеют перейти ту черту невозврата, когда одним лишь неверным словом можно потерять годы дружбы. Он, как его хён, поможет залечить то, что нужно и все осколки от него спрячет, чтобы вновь не порезаться. Чтобы всё начисто, добелá, чтобы весь мусор из себя.        — А ты, не один пришёл, — не спрашивая, а больше утверждая говорит Чонгук и Юнги слышит, как его голос более менее успокоился, но всё равно так и стоят рядышком, плечами касаясь, — Она красивая у тебя...       — У меня... — первое, что сказал Юнги и снова улыбнулся, только уже какой-то другой улыбкой.       И глаза скользнули куда-то в сторону, будто там где-то образ его девочки замер. Её чёрные, слегка кудрявые волосы на ветру будто бы запутались и по плечам рассыпались и глаза смотрят куда-то вдаль, будущее своё разглядывая.       — Красивая... — он так сильно вдыхает воздух и крепче прижимает к себе мелкого оболтуса и говорит, больше наверное себе, чем ему, — С ней хочу просыпаться, знаешь, — и сразу почувствовал, как замер Чонгук, прислушиваясь к каждому слову друга, — С ней вижу себя и... и я никогда не говорил ей об этом, но... — он задумывается и вспомнив, а в принципе и не забывал, где они находятся, он осмотрел помещение больничного туалета и тихонько хмыкнул, кивнул сам себе головой, — Но сегодня наверное скажу. Ты же видишь, как жизнь может поменяться на сто восемьдесят, — и сам ощутил, как Чонгук кивает головой.       А сердце щемить не перестаёт и напоминает о прошедших часах. От друга отворачивается, не решаясь с ним столкнуться взглядами и мысленно благодарит, что не тот не ищет нужных слов, а просто отходит в сторону, давая ему свободу и каким-то нутром понимает, что он стал старше. Из мальчика в мужчину превратился, хотя мало кто давал ему такого шанса. Только Юнги до последнего кажется верил в него, что он просто не встретил ещё того самого, от которого и упадёт больно и птицей возродится.       Возможно он понял, что чужая боль тоже может болеть и чужим ожогом можно заразиться.       И маленький огонёк в его душе силу набирает и он теперь знает, куда его приведёт. И чувствует какую-то гордость, что-ли, будто он не человека в нём воспитал, а тигра приручил и теперь с лёгкостью может отпустить, не боясь за него. И знает, что наугад жить больше не захочет и рваные раны историей станут.       Чонгук резко одевается и оставляет всё на умывальнике, аккуратно сложив в аптечку, а остальное побросал в мусорное ведро. Сделал две последние затяжки, одну за одной и сразу затушил.       — Далеко идешь? — негромко спросил Юнги.       — Нет... тут рядом...       — Он спит... Оставь его, — он хлопнул его по плечу и потянул за собой, — Идём поедим, — прошепелявил тот и глянул на часы, — Ох... оказывается... Новый год, вот-вот...       Они молча проходили по коридору, спускаясь в ночное кафе, и краем глаза заметили, как несколько салютов взмыли вверх. Яркие краски в ночном небе вспыхнули и с шипением потухли, оставляя за собой белёсый след.

–—————————————

       .....Синее-синее небо взгляд его притягивает. Тэхён глаза щурит сильно, прячась за густым слоем ресниц. Рукой пытается прикрыть взор, чтобы разглядеть маленький предмет в небе. Руки боятся упустить толстый жгут и он обмотал его вокруг запястья, придерживая его конец в ладошке. Так тихо вокруг и только лавандовые поля шелестят, будто шёпотом переговариваются. Он бежит вперёд и всё в небо смотрит, а горизонт уже и смешал давно всё свои краски, купаясь в пурпурных лучах начинающегося заката. И он смеётся. Весело и так задорно смеётся. И он не знает почему и даже не задумывается над этим. Ему просто хорошо. Ему хорошо и тепло. Ему уютно и комфортно. И он смотрит в небо, позволяя слезам появиться, пустить их течь и скатываться по загорелым щёчкам. Он только одним касанием их смахивает, и вновь смотрит туда, куда стремится огромный дракон, махая длинным хвостом.       Так много времени им понадобилось, чтобы сделать его. Так много.       Тэхён останавливается и чувствует натяжение жгута и ощущает усталость руки и в одночасье боится, что когда-то он упустит его и тот, вырвавшись на свободу, улетит, подгоняемый ветром, но уже через полсотни метров он рухнет, а этого он допустить не может. И какая-то волна страха проходит по позвоночнику, он теряется, лишь на мгновение, но уже очень скоро он берёт себя в руки и... Чувствует сильную руку на своём плече.       — Устал, малыш? — низкий голос, почти баритон раздаётся над ним и он поднимает голову, вглядываясь в очертания высокого человека.       Его лик путается с солнечными лучами и он не может рассмотреть его и лишь на мгновение переводит взгляд на воздушного змея, почувствовав сильный поток воздуха.       — Давай мне, а ты отдохни, медвежонок, — мурашки по его телу проходят, когда чужая рука аккуратно распутывает жгут и он видит покрасневшие заломы на запястье.       Мальчик взор переводит на лицо, пытаясь всё-таки его рассмотреть и в один лишь миг он встречается со взглядом, полным тепла и любви. А потом человек выпрямляется и Тэхён опускает взгляд себе под ноги и видит, как он наступает маленькими ногами на сухую траву между пушистыми сиреневыми грядками. И за руки они де́ржатся, а между ними огромная гряда, уходящая за горизонт. Вместе идут, только Тэхён не очень поспевает за широкими шагами рядом идущего человека и спешит за ним, пытаясь дышать размеренно.       Его белые сандалии ритмично мнут сухостой, пока самые высокие колоски лаванды касаются их скреплённых рук. Он изо всех сил пытается не потерять их виду летящее впереди них чудо и, спотыкаясь, чувствует, как сильные руки крепко сжали его ладонь.       — Я держу тебя, малыш, держу, — голос уверенно звучит и он ему правда верит.       — Ага, — лишь может ответить он детским голосом и совсем не удивляется, что он не такой, к которому он привык. Он ещё не сломался, совсем ещё детский.       — А представь, что где-то там твоя мечта, а сынок? Только представь, малыш! — и его пробивает, словно током и он слышит его смех. Такой далёкий и незнакомый и… и такой родной. Он не может этого объяснить, он слишком мал и ему всего-то десять.       — И даже если расстояния между нами — ты зови меня, хорошо, сынок? Ты зови меня и я услышу тебя! — зачем-то говорит такие странные слова.       Тэхён его не понимает. Ему вдруг становится страшно.       — Ищи меня в мыслях и своих желаниях, хорошо, мальчик мой? — он его руку отпускает и Тэхён боится.       Его большие руки, пусть и грубые немного и пахнут они чем-то непонятным, но он влюблён в этот запах.       — Представляешь, малыш, мы можем быть вместе даже через растояния!!! Ты веришь мне, сын? — такое обращение к нему вызывает трепет в маленьком сердечке.             «Сын...»       Слушать это в свой адрес может быть и чуждо, но так желанно.       — У нас есть шанс быть вместе, сынок, — и он обнимает его.       И прижимает к себе маленькое тело, а Тэхён... Тэхён руками тонкими за сильную спину держится, отпустить боится и всё ладошками по спине ищет и... И ни-че-го... Обычно под лопатками они и вырастают, да? От пытается отыскать что-то похожее на шрамы, но не успевает. И не жалеет. Он смотрит на своего отца. Он смотрит на папу...       Красивые и большие глаза, угловатое и аристократическое лицо. Прямой нос и губы изогнутые в форме растянутого сердца, словно детская рука вывела это сердечко, немного напутав с размерами, вот оно и осталось таким. Они в улыбке растягиваются и маленький Тэхён смотрит на него, впитывая образ до последнего сантиметра.       — Папа... — на выдохе, — Папа... — шепчет ему и бросается в объятия.       — Мальчик мой... — и куда-то девается радость.       Нет, она ещё здесь, только с горечью смешивается. Она на языке чувствуется дёгтем и от неё печёт почему-то.       — Ты такой большой стал, мой малыш, такой большой... — а маленькие губы шепчут «папа»… И горизонт застилается мокрой пеленой, — Я всегда буду здесь, — и большая рука на маленькую его грудь ложится, туда, где душа живёт, — Всегда буду здесь, с тобой, — и мужской голос дрожит, — Ты не поверишь, Тэ-Тэ, какое это счастье, видеть тебя, сынок, — мальчонке бы вдохнуть, чтобы крикнуть что-то, но страх его парализовал, — Моя любовь к тебе — это и есть моя награда, — по взрослому лицу тень печали проходит, — А я буду рядом, пока ты дышишь и даже больше. Я обещаю, — и мужчина берёт его маленькую руку и прижимает к своей груди и ребёнок чувствует, как под его ладошкой стучит папино сердце. Так гулко стучит.       — Папа, твоё сердце... Оно так стучит, — мальчик смотрит на папину грудь, именно туда, откуда под его ладошкой удары раздаются ритмичные.       — Ты будешь его всегда слышать, медвежонок, даже если меня рядом не будет...       Мальчик слушает папу и не понимает, но почему-то эти слова вызывают дрожь в его маленьком теле.       Ладошку держит и прислушивается. А оно словно торопится куда-то. И чтобы лучше было его слышно, он наклоняется и ушком прислоняется к нему же и уже совсем другое звучание слышит. Глубокое такое, наверное правильное, он не слышал прежде, как оно может стучать у другого человека. И почему-то вспоминает себя, как он ладошкой по своим рёбрам нажимал когда-то и также прислушивался и ощущал под кожей слабые удары, такие глухие и размеренные.       И сейчас он не понимает, почему папа говорит такие слова, почему по его лицу текут слезы, он спросить хочет, но слова застряли.       У него в ушах звенит от ветра и маленькими ладошками он обнимает такое уже ставшее родным лицо. Прижимается к сильному телу и целует его грубые щёки с щетиной и ему совсем не больно, ему даже нравится! Маленьким котёнком тянется и лицо своё в его огромные ладони кладёт.       — Малыш, — папины губы касаются его лба, — А давай мы поиграем с тобой в игру? — на его лице улыбка такая добрая и отчего-то печальная, а закатное солнце в прядях волос золотом играет.       Не дожидаясь ответа, он встаёт и смотрит на сына с высоты своего роста, пока Тэхён голову поднимает и любуется им.       — Ты сосчитай до ста, хорошо, малыш?       — А ты..? — голос мальчика дрожит, пропитанный страхом.       — А я быстро сбегаю за нашим змеем, — и он поворачивает голову на закат, — Он от нас улетел, представляешь, Тэ-Тэ? — с трудом ему удаётся в разорванную улыбку вместить хоть толику спокойствия, чтобы ребёнок поверил ему.       — Туда? — зачем-то уточняет Тэхён, рукой показывая в те необъятные просторы и пытается разглядеть то место, куда упал их дракон. И не отвечает. Время будто бы тянет.       — Да, туда, — подтверждает папа и рукой машет куда-то за горизонт, где всё смешалось в одну полосу, пряча диск солнца в огненно- пурпурные цвета, — Я быстро... я вернусь... ты должен верить мне, сынок, — мужчина на колени перед ним падает и обнимает так крепко, что у мальчика дыхание перехватывает.       — А д-давай вдвоём? — так робко он предлагает и отчего-то зареветь хочется, — Давай вместе, а? — и в голосе появляются молебные нотки, — Пап... Давай вдвоём, а...?— и из детских глаз слезинки скатились.       — Понимаешь, — отвечает отец и зачем-то молчит, трёт его предплечья своими грубыми руками, медля с ответом, будто бы обдумывая его, — Это наверное далеко, — переводит взгляд с горизонта опять на сына и снова улыбается, — А я один быстрее справлюсь, понимаешь, малыш?       И Тэхён смотрит на него пытливо и хочет спросить у него, — А не обманешь меня? — и вопрос остаётся неозвученным.       Он сглатывает такую тяжёлую слюну и так нехотя кивает головой, хотя сомневается. Так сильно сомневается. И так боится, что папа это сомнение по его лицу прочтёт и сжав губы в тонкую полоску, кивает. И отпускает. А дыхание так и замерло где-то там, камнем, и Тэхён лицо закрывает и честно начинает считать.       — Один... два... три... четыре...       Шаги его слышит, как отдаляются они от него, как шелестят по сухой траве и вселяют в него надежду, что он вернётся, он обязательно вернётся. Он ведь обещал...       — Двадцать три... двадцать четыре...       И чувствует, как вера предательски покидает его, холодком забираясь под тонкую футболку, мурашки пуская по всей спине.       — Сорок семь... сорок восемь... — тяжёлый всхлип роняет, рукой слёзы смахивает и снова за ладошкой прячется.       Громче проговаривает заветные числа, сменяя десяток за десятком, смешивая их с кашлем, что так и рвётся из груди, а вместе с ним и новые слезы, такие непослушные.       — Только ты не подглядывай! — откуда-то издалека он его голос слышит и от такого резкого расслабления он плакать начинает.       Над ним ветра́ холодные проносятся, но он стоит, как стойкий оловянный солдатик на своём посту и считает… и сколько ещё осталось не понимает, ему удаётся это делать лишь автоматически. Он быстрее считать начинает, где-то кажется ошибается, сбивается, головой мотает, запинается. Нос вытирает рукой, оттуда сопли почему-то катятся и он кулачком вытирает лицо, размазывая по лицу пыль от полей.       Губы дрожат от перенапряжения и руки затекли в локтях, но он стоит безропотно, когда по голым ногам хлещет холодный ветер и короткие шортики его совсем не согревают.       К заветному числу приближается и рыдает, совсем не слыша возле себя ничьих шагов…       — С-сто... — дрожащими губами он проговаривает, но глаз не открывает, боясь столкнуться с пустотой.       Слушает, и только ветер вокруг него шумит и ему становится жутко холодно. Тэхён дрожит и пытается проглотить ужасный комок в горле, и чувствует, как его собственное дыхание в клочья рвётся.       И ему кажется, что он находится в каком-то кошмаре, из которого он не в силах выйти сам. Секунды уходят одна за другой, а ему всё также страшно открыть глаза.       И в ноги ему бьёт что-то. Он вздрагивает и отступать боится, пищит от страха. И лишь спустя несколько долгих секунд открывает глаза и окидывая взором местность, с ужасом понимает, что он совершенно один.       Резко вдыхает холодный поток воздуха и громко всхлипывает, когда возле ног своих видит огромного змея, раскидавшего по кустам лаванды свои длинные разноцветные ленты.       И словно он и есть одушевлённый предмет, мальчик наклоняется к нему со страхом, боясь чего-то. Поднимает конструкцию и смотрит на раззинутую пасть зверя.       — Пап.. — котёнком маленьким пропищал куда-то, — Па-па-а-а-а-а!!! — дикий крик эхо подхватывает и уносит далеко-далеко, к горизонту, — Папа... — куда-то себе шепчет, лбом упираясь в холодный картон и падает в кустарники, утопая в сиреневом цвете, рыдая изо всех сил…

_____________________________

            Ночная лампа и уличный фонарь робко освещали палату и так аккуратно не лезли своими зрачками в лицо спящего паренька. Полосы света путались в его локонах и смешивались с голубой наволочкой и едва касались его лица, а особенно приоткрытых губ. Подрагивающие ресницы были скрыты от света, но и даже полумрак не мог скрыть их черноты. Мальчик громко вздохнул, словно от какой-то боли и потянулся всем телом, вытягивая стройные ноги. После совсем немного развернулся и, смешно проплямкав губами, глубоко вздохнул и затих.       Большая ладонь, которую время не пощадило, зависает в воздухе на мгновение, сжимается так в неловкости, а потом очень аккуратно проводит по светлым волосам, убирая в сторону выбившуюся чёлку, скрывающую красивый лоб. Ровные брови мальчика сведены к переносице, будто он о чём-то тревожится. Пушистые ресницы подрагивают, говоря о том, что наверное он видит хорошие сны, наполненные спокойствием и надеждой на лучшее. Нос распахивает аккуратные ноздри, а губы сводятся уточкой и совсем немного растягиваются в лёгкой улыбке.       Некогда яркая красота мужчины ещё очень активно проглядывает сквозь уставший и изрядно потрёпанный вид. Щёки впалые, морщинистые, и выглядят они очень сухими и обветреными. Первое впечатление говорит о том, что человек не спал несколько ночей. Под уставшими глазами с достаточно нависшими веками, расположились синяки с тёмными прожилками. Только губы имели свой неповторимый контур и производили невероятный дисбаланс на этом уставшем лице. Сидящий на стуле, перед кроватью, мужчина, закрывает рот рукой, боясь своим всхлипом разбудить сладко спящего юношу. Его глаза каждый сантиметр будто бы поедают, впитывают в себя, запоминают. Замечает все прелести юного лица и чувствует болючий укол совести. Будто копьём его пронзают, ковыряют там, рану в лохмотья раздирая. Смотрит на него и словно в зеркале видит себя. Только вот отражение поменялось. Слезы, стекая по уголкам его глаз, растекались между глубокими морщинами обветренной кожи, которые так жадно впитывали в себя влагу. Только мужчина их не смахивает, совсем. Ему уже слишком поздно их стесняться. Особо крупные капли слёз, словно тяжёлое бремя, вытекают из усталых глаз, опадая виной на отутюженую, поношеную рубашку. Осознание того, что он сделал или же не сделал за свою жизнь, больно бьёт правдой по мужскому самолюбию. А ведь сколько нужно человеку времени, чтобы понять, что счастье совсем рядом, только руку протяни. Что можно почувствовать всю палитру любви, лишь заглянуть в глаза, которые смотрят преданно. И чувствовать удары собственного сердца, когда оно радостно бьётся, глядя на счастливую улыбку. Что можно вот так просто коснуться и почувствовать отдачу.       И всего этого он лишился, когда за юбкой прятался. И так и не решился найти или узнать. Или может быть просто не хотел? Сейчас уже поздно об этом...       Потрёпанным манжетом он вытирает нос, негромко шмыгает им, замечая, как мальчик вздрагивает. И мычит что-то своим бархатным голосом, который он помнит. Да, он так хорошо его запомнил, там ещё, во дворе больницы, только рассмотреть ему его хорошо не удалось и сейчас у него есть такая возможность, которую он и использует на всю катушку. Мальчик вздрогнул во сне и повернув голову в другую сторону, снова засыпает.       Мужчина глубоко вдыхает и предельно тихо выдыхает, болезненно морщась, словно это действительно приносит ему физическую боль.       Слегка наклоняется и вынимает из заднего кармана помятый конверт, распрямляя его грубыми и большими пальцами. Он снова смотрит на юношу и его губы растягиваются в гримасе плача. Он кулаком придерживает дрожащий рот, стараясь не издать ни звука, сдерживая крик, что так и просится наружу. И смотрит, как его руки дрожат, словно они на морозе озябли.       — Если только сможешь... — по палате шёпот раздаётся, — Если только сможешь, прости меня, сынок. Прости меня, родной, — рукой слезы смахивает и давит в себе кашель, — Я не хочу уходить зная, что ты меня ненавидишь. Я всё верну тебе сполна, вот увидишь. Всё верну... Клянусь Богом...       Он встаёт, немного оправляется, так по-армейски и пятернёй откидывает непослушную чёлку со лба. Наклоняется и оставляет конверт на стуле, с пометкой, «Тэхён».       Он тихо уходит и, у самой двери, оборачивается и оглядывает того, с кем так и не познакомился вовремя. А так хотелось ему, с того самого момента, когда он узнал, что у него есть сын. Но трусость и малодушие не позволяли ему этого сделать. И всё откладывал на потом.       — Я люблю тебя... Очень сильно люблю... Очень, сыночек... И... прости папку своего... — последние слова в слезах утонули.       Он вышел и тихо закрыл дверь за собой и... опустился без сил, облокачиваясь о стену, теряя силу в ногах.       Лицо закрыл и разревелся, утопая в беззвучных рыданиях. И только спустя время заметил санитара, который безмолвным изваянием стоял у окна, как его личный страж. Он в окно смотрел и услышав, как дверь закрылась, отвернулся, не в силах наблюдать за ним. Глазами так быстро заморгал, отгоняя от них влагу и усилием воли снова посмотрел на мужчину, который, кажется, готов.       Тэён подходит к нему, как к своему личному Гадесу, Богу подземелья, что проведёт его в свой мир. И он ему преклоняется и решение своё обжаловать не позволяет. И тот смотрит на него так, будто принимает волю его и будет лично сопровождать его туда.       — Пора, — прошептал мужчина по губам напротив и сам двинулся навстречу своей выбранной судьбе.       Со слезами на глазах и с улыбкой на дрожащих губах.       Они медленно шли по пустым коридорам, сторонясь тех мест, где могут находится люди, хотя поздняя ночь в окнах вряд ли позволит ходить по коридорам. Их отражения мелькали в окнах и яркие лампы дневного освещения делали из них тройные тени. А за окном, несколько минут всего осталось и Новый год наступит совсем скоро.       Последние документы на подпись лежат в предоперационном блоке. Персонал по очереди подходит и расписываются в документах и по одному уходят за высокие металлические двери.       Перед ним, словно наваждение, предстал человек в хирургическом одеянии и маске. Только глаза он мог рассмотреть. Глаза, которые ему улыбались. Тэён несколько раз кивнул и посмотрел на хирурга.       — Я прошу Вас...       — Не волнуйтесь. Мы знаем, что нужно делать, — тихо сказал врач и очень крепко сжимает его руку, — Вас не забудут, никогда...       Тэён хотел обнять невысокого доктора и как ему показалось, слишком молодого, но тот лишь руки выставил вперёд, не позволяя трогать стерильную одежду.       — Ваша женщина будет жить. Мы сделаем всё возможное, — он посмотрел в сторону, избегая взгляда с перепуганными глазами, — Если хотите, она узна́ет, кто ей отдал своё сердце.       Тэён снова головой закивал и лишь теперь почувствовал, как ему стало спокойно и... наверное уже не так страшно.       — Да... и...       — Конечно, господин Ким... Всем тем, кому достанутся Ваши органы будут жить, зная о Вас.       — Спасибо, — только и смог выдавить из себя и с огромным трудом сдержал слезы.       На негнущихся ногах он прошёл в огромную операционную и ахнул от размеров и колличества находящейся там аппаратуры. Несколько ассистентов громко вздохнули и они в этой тишине он услышал тихий женский всхлип.       Тэён увидел на операционном столе её. Пошёл к ней и каждый шаг ему давался с огромным трудом, словно из топкого болота тащил свои ноги, к которым были привязаны огромные гири.       Он в последний раз увидел ту, которую любил когда-то и предал так легко. Склонившись над ней, он поцеловал её в щеку и засмотрелся.       Болезнь не испортила её красоту, с годами она стала ещё краше и её красивое лицо сейчас выглядело очень бледно и так напоминало ему порцулановую куклу.       — Прости меня, — едва смог выдавить из онемевших губ, — Надеюсь, ты меня простишь, когда-нибудь, — он вытер рукой уставшие глаза, — Я так устал, милая... Я так устал, — сзади он услышал, как кто-то тихонько заплакал, — Я любил тебя, Джису... Любил, — только сейчас он признаётся, не боясь быть услышанным и осужденым чужой молвой, — Береги нашего мальчика... А я буду вас оттуда беречь, — он едва смог закончить свой монолог.       Рукой искал её маленькую ладонь и просто вёл пальцами по изгибу её тонких рук, в памяти оставляя её нежную кожу. И, дойдя до её маленькой кисти, он очень нежно, боясь сделать ей больно, сжал её ладошку с датчиками на пальцах.       Он отошёл от её стола и, посмотрев на бригаду врачей, заглянул каждому в глаза, словно прощаясь.       Чей-то взгляд он встретил, кто-то не смог осилить и отвернулся. А он и понимает. Не каждый день врачи стоят на пороге, когда перед ними такой выбор.       Клятвой Гиппократа они клялись, что сохранят жизнь пациента, а здесь такая дилемма. Отнять жизнь у одного, чтобы с десяток человек могли полноценно жить.       Его провели ко второму столу и он лёг на него, вздрагивая от холодного металла. К его изголовью подходит человек и Тэён изо всех сил пытается определить — это мужчина или женщина.       Тяжёлое дыхание замедляет мыслительный процесс и адреналин в крови достиг высокого уровня. Его конечности неконтролируемо дрожали, отбивая дробь по металлическому столу. И всё-таки.       Правильность выбранного им решения вселяет в него немалую смелость и решительность.       «Скоро всё закончится... Всё закончится..» — проносится у него в мыслях и он снова устремляет взор на человека, что находится над его головой, в перевёрнутом изображении.       Женщина...       Он смог рассмотреть эти дрожащие мокрые ресницы и по-особенному нежный взгляд. Она избегала посмотрел ему в глаза и постоянно избегала взгляд. И внезапно руку жаром обдало. На лицо опустилась маска и...       — Прощайте, — последнее слово покинуло его горло.       Глаза напротив остановились на нём и ему этого хватило, чтобы собраться и уйти с лёгкостью.       Чья-то рука в последний раз крепко сжала его ладонь и по телу побежала приятная эйфория, смешанная с усталостью.       Яркая лампа перед ним ему напомнила о пчелиных сотах и он почему-то вспомнил мульфильм про пчёл.       Почему он это вспомнил? Когда-то давно они смотрели такой мультфильм со своими детьми, пока они были маленькие и помнит, как они смеялись, как толстый и неповоротливый мишка воровал мёд, поднявшись к самой вершине на воздушном шаре.       Его дети...       Они наверное поймут его. И страх быть непрощённым дымкой по сердцу прошёл. Только теперь об этом он не узнает никогда.       Свет стал похож на огромное пятно, растекаясь по операционной, заполняя сознание мужчины спокойствием и невероятным чувством полёта. Его тело становится таким лёгким, словно вся тяжесть прожитых лет сходила на нет. Чувство лёгкости охватило его и он улыбнулся, без страха отмечая в остатках сознания, что всё-таки уходить туда совсем не страшно и не больно...       И смерть за собой ничего не влечёт и после себя не оставляет абсолютно ничего, лишь холодный покой. Но ему всё равно хорошо.       Хорошо понимать, ЧТО именно он оставляет после себя и это даёт ему успокоение.       Он просто исчезнет с этого мира, оставив своё наследие, пусть и в таком виде. И ему так хорошо ещё никогда не было. В конечностях он почувствовал приятный холодок, словно поднимаясь выше и выше, через пушистые облака, он мог ощутить их влажность. И вот его касаются солнечные лучи, только откуда им взяться, как последние нити сознания выдают последнюю мысль.       Огромное свечение его привлекает и влечёт к себе и он без страха идёт туда с какой-то непонятной радостью. И где-то очень далеко, за пределами его разума и всех волнений он слышит монотонный звук, который становится всё слабее и слабее, пока на его душе становится спокойно...       Большие двери операционного блока закрываются и над ними, на долгие и томительные часы, загорается надпись.

«Идёт операция»

                              ***             Огромное давление на его тело стремительно нарастает и ему кажется, что он в глубокие воды погружён.       Тёмные вóды, где и солнца нет.       Тэхён пытается глаза открыть но солёная вода режет по ним и он снова сильно жмурится, до пятен и разводов, под тонкими ве́ками. Хочется ему вдохнуть глоток воздуха, но лёгкие будто заблокировали подход к ним и каждый раз он рот открывает и всё, что получается, это бить себя по груди и хватать за шею, словно там удавка душит его и он мотает головой, из стороны в сторону. В душе полный спектр эмоций и нестерпимо сушит во рту. Ощущение невесомости в заблуждение вводит его и он машет руками, чтобы найти нужное положение для непослушного тела. Ещё мгновение и ему кажется, что он сейчас пойдёт ко дну и страх никогда не увидеть дневной свет заставляет его включить чувство самосохранения. И на каком-то подсознании он понимает, что возможно это сон и ему нужно выбираться отсюда.       Он открывает рот, чтобы закричать, но вместо этого глухой стон покидает его слабое горло.       А внутри уже начинает огнём пылать от нехватки кислорода и в глазах по-настоящему темнеет. Животный страх его в жгуты скручивает и он пальцы сжимает, что есть силы.       Будто из-под толщи воды хочет вынырнуть и откуда-то далёкий голос знакомый шепчет ему,       — Дыши, сынок... Дыши, малыш...       И он подсознательно понимает, что всё это время не дышал. Делает первый вдох, который болючей волной проходит по гортани, добираясь до сжатых альвеол.       Жадно глотает его, надышаться им хочет и кашлем заходится. Громкие удары откуда-то до него доносятся, дрожью по его телу проходят и он прислушивается и понимает, что это его сердце грохочет внутри и грудная клетка дрожит, от рваного дыхания.       Пульс на висках и шее барабанит и кажется вену пробивает. Через секунды оглядывается, совсем не понимая, где он находится. Вокруг него лишь мрак и свечение ночника у изголовья и свет фонаря через окно. Встать хочет, но сильное головокружение ему не даёт этого сделать и он обесиленно на подушку падает, чтобы уже спустя секунду снова попытаться встать.       Тэхён опирается локтями на постель и хватается за простыни, удерживая баланс слабого тела. Понимает, что он в палате и то, что он здесь совершенно один. И рядом никого. Позвать хочет хоть кого-нибудь, но вместо голоса всхлип вырывается и только сейчас он ощущает, как по лицу слезы катятся. Он рукой по щеке проводит и видит свою мокрую ладонь и смотрит на неё в недоумении, будто это невозможно. Чертыхается громко и замирает на месте, как громом поверженый.       В одно мгновение сон страшный к нему возвращается и он рукой хватается за то место, куда папа его касался во сне. Он глазами мокрыми хлопает и, откидывая покрывало, встаёт и так неудачно путается в нём ногой, падает на пол, отталкивая от себя стул, что стоял возле кровати. И совсем не замечает, как белый конверт падает и по инерции под кровать скользит, ибо слезы ему глаза застилают.       Перед взором зарёванным только лицо его видит, о котором всю свою жизнь мечтал и наконец-то увидел, воочию, пусть и во сне. Но он запомнил его, кажется, на всю свою жизнь. Шум в ушах свистит. И он совсем ничего не понимает. Что ему делать? Куда бежать? А в мыслях только он...       — Па-ап... — дрожащие губы слово заветное шепчут, а ноги его не несут совсем.       Он бы и ползком к нему и каким-то чутьём внутренним знает куда. В памяти сон пробегает, главными фразами бросаясь в него.       «Только не подглядывай», — голос его в голове звенит шелестом и Тэхён на ноги встаёт и босиком по полу холодному бредёт, будто спъяну.       Голова кружится от снотворного и мерзкая тошнота подбирается к са́мому кадыку.       «Досчитай до ста и я вернусь», — эхом отдаётся в памяти и он не выдерживает и плачет навзрыд.       — Па-а!!! — и голос его в пустоту раздаётся эхом по коридору.       И осень в душе ветра́ми холодными хлещет, бьёт, не жалеет!       — Папа-а!!! — в ответ лишь тишина холодная, а он бы к нему птичкой полетел бы, — Не оставляй меня, — куда-то в тишину шепчет и жуткая боль по сердцу проходит, когда перед ним образ папин так чётко всплывает, словно перед собой он его видит!       Ну вот же он...       Перед ним стоит. Только руку протяни. Такой, каким он его не знает. Но это точно он. Такой, молодой и красивый.       Тэхён руку тянет к нему и сердце болезненный удар пропускает. На бледном его лице красные щёки горят и выглядят настолько неестественно, словно на него маску надели. В глазах безумие плещется, абсолютно невменяемое.       И папа, словно мираж, перед ним на колени садится и так долго в глаза сыну смотрит и столько в этом взгляде всего... И любовь... И отчаяние... И смирение...       И Тэхён хочет прикоснуться к нему, как тот дымкой исчезает, миражом перед ним расходится, лишь вспоминанием в памяти оседает.       — Папа, — хнычет так тихо и жалобно, что оставил он его, опять, — Папа! — зовёт его громче, да только холодный свет ему отвечает, — Па-а!!! — не своим голосом кричит и видит перед собой образ чей-то, что-то невнятное ему говорит, руками машет и Тэхён чувствует себя соломинкой тонкой, которую из земли сухой выдернули, лишив опоры.       Словно его закинули в стиральную машину и он смотрит на мир через окно это и перед ним всё вертится, как в сумашедшем калейдоскопе. Цвета меняются, меняются и люди, шум в ушах нарастает и пульс в висках стучит молотом.       Конечности тряпками непослушными возле него лежат и мысли в клубке роятся. Вся боль физическая куда-то исчезла, тела своего он не чувствует совсем, оно будто в вату превратилось.       Кто-то перед ним быстро двигается, но он всё видит потёрто, словно через матовое стекло и имя своё где-то далеко слышит. Он различает его, оно сейчас раздаётся по коридору, всё ближе и ближе, но каким-то голосом неизвестным, таким жутким и растянутым, будто кто-то резину тянет и она свои стоны издаёт.       И топот ног приближающихся.       Он может различить чей-то бег за спиной и страшный рык пугающий, будто хищник за добычей несётся.       И темнота его медленно поглощает, он даётся ей в свои руки, в её спасительную тишину, пропитанную каким-то монотонным, тонким, металлическим звуком, который через несколько секунд лишь фантомом остаётся в его сознании.       И, прежде чем коснуться пола холодного, сильные руки он чувствует, как подхватывают его. Другое тепло чувствует, пропитанное запахом сигарет и парфюма. И голос далёкий такой, будто через водопад.        — Не оставляй меня…                                     ***                                           Насколько шумно было здесь ещё совсем недавно, настолько и глухая тишина затаилась в коридорах и палатах. Всё затихло, словно даже и стены ждут чего-то нового или переваривают увиденное и снова и снова переиначивают все события, забыв о своих заботах. И эта тревожная грусть сотрясает сейчас тишину, так тяжело повисшую в помещении. Только луч фонаря лежит на полу, очерчивая паркет, обрезая ненужные края, скрывая их в тени, как ненужные элементы. И только привыкнув к этой тишине, как её разбавляет звуки машины за окнами, словно взявшиеся из ниоткуда. Словно кто-то включил радио и они полились непонятным потоком, неразборчивыми словами и окриками. Кто-то громко засмеялся и в этой тишине смех прозвучал как-то слишком некстати.       Чонгук повернул голову и услышал тихий шорох внутри подушки. Мягкие волокна внутри распрямлялись и шелестели, освобождаясь от чужой тяжести. Собственное дыхание показалось слишком громким в абсолютной тишине и он, сглотнув слюну, открыл глаза, уставившись в потолок. Тени перемещались по мере того, как машина разворачивалась и покидала двор и только несколько голосов ещё мешались между собой, о чём-то весело воркуя. Чонгук уже не прислушивался к ним, но не мог отключиться от них, все ещё пытаясь разобрать слова, хотя зачем они ему?       Рядом с ним едва заметное дыхание стало более слышимым и он повернул голову, глядя на ещё такое детское лицо.       Лохматая шевелюра разметалась по подушке, прядями ниспадая на лоб и уши. Залом бровей менялся, как и тоненькая, едва приметная морщинка поперёк лба. Брови то стремились вверх, придавая лицу трагическое выражение, то спускались вниз отображая злость и боль. Веки дрожали, а глазные яблоки внутри покоя не находили. Ноздри порхали, а губы открывались в немом говоре.       Его жилка на шее была неспокойной, и Чонгук перевёл взгляд с неё на блестящую слезу, что блеснула алмазом в свете фонаря и медленно сползла по виску, исчезая в светлых волосах.       Тяжёлый всхлип, будто он крест на себя поднял неподъёмный, раздался в тишине и тугой болью в сердце кольнул, будто кто-то нож по самую рукоять вогнал. Боль за такого юного и по сути незрелого пацана съедала. А ему нырнуть в него хотелось бы, и губкой впитать в себя ту боль, что жалящей крапивой в его сердце растёт.       И если дождь, то намокнуть самому только бы над ним зонт раскрытым держать...       Тэхён выглядел таким взрослым ребёнком, который, не успев побыть в детстве, стремительно повзрослел. Чонгук хотел бы коснуться его лица, ощутить мягкость его кожи, но вовремя его рука замерла в воздухе, не позволяя ему проснуться. И он просто смотрел на него. И вздохнуть лишний раз боялся, чтобы не спугнуть это завораживающее мгновение, когда он губы свои пухлые открывает и проводит по ним языком, влагой орашая.       Такой красивый, такой совершённый, как его личное проклятие или дар, поднесённый кем-то сверху.       Его хочется оберегать, любить и баловать, видеть эти губы, в форме сердца, что так смешно топорщатся, когда тот дуется или доводить до смеха, глядя, как он рукой рот прикрывает, когда громко смеётся.       И такой он сейчас потеряный, словно в дебри чуждые забрёл и выбраться самому не под силу.       И чонгуково сердце птицей раненой бьётся в судорогах, когда он видит, как мокрые ресницы приоткрываются, как глаза, горем убитые, медленно к нему обращаются. И сейчас они напоминают ему цвет золота, под языками пламени, как огонь в них дрожит и под плотной слезой зрачки ещё больше становятся.       Чонгук честно теряется, его самого ломает боль чужая и признаётся, что это впервые с ним происходит, когда чужие приоритеты выше своих ставит. И немного запоздало, но до него доходит, как чужая рука в его бок цепляется и видит, как Тэхён к нему льнёт. Как его тонкое тело спазмирует, а Чонгуку кажется, что мальчишку порвёт сейчас. Он чувствует, как того в дрожь бросает и первый стон срывается куда-то в его руку, опаляя болью.       И он сам дышать боится, он просто не умеет это делать, не умеет успокаивать. Ведь Чонгук никогда себя слабым не считал, он выносливый, как волк и сильный, даже очень. И не падает перед неудачами, а гордо и упёрто смотрит им в лицо, как он считает.       Только вот к такому его не готовили. И он не знает, как правильно нужно вести себя и только кладёт свою руку ему на спину, ощущая, как по худенькой спине рваные вдохи волнами проходят. Его рука ниже спускается, ложится на его талию и он просто тихонько двигает его к себе, чувствуя, как тот просто упирается носиком в его плечо. Чонгук поправляет одеяло, пряча Тэхёна от холода и так глупо чувствует себя, будто других забот у него нет, и просто губы сжимает в полоску и запрещает себе раскиснуть.       Поднимает руку к его затылку, зарываясь пальцами в густых волосах и просто прижимает к себе, пока сам Тэхён утопает в мощном теле испуганым мотыльком. И так неумело целует того в макушку, понимая, что сейчас наступит тот момент, когда Тэхён просто расклеится и он смотрит куда-то в пустую стену, надеясь, что там он ответ найдёт.       И тут происходит то, чего Чонгук так боялся. Тэхён поднимает на него взгляд полный боли, взгляд полный отчаяния и Чонгук в них видит и своё отражение. Свою беспомощность. И ему кажется, что он вечность смотрит, как в них вопит безысходность и ему почему-то становится стыдно. Тэхён растерянным взглядом мажет по его лицу и его красивый рот искривляется в гримасе, обнажая такую ранимую душу.       А Чонгук и дышать боится и к стыду своему признаёт, что и даже сейчас, в своей боли, весь разбитый и сломаный, он выглядит потрясающе.       Тэхён хватает его одной рукой за плечо и в следующий миг он утопает на его груди, и по их телам словно проходит электрический ток. Чонгук каждой своей клеточкой чувствует его, будто они сейчас не просто близко физически, а ещё и эмоционально.       Словно их связывает что-то, на каком-то ментальном уровне, и он накрывает его ладонь своей, сжимая тонкие пальцы между своими. Он чувствует, как Тэхён коленки к себе прижимает, становясь ещё меньше и беззащитней, сильно жмурится и кажется, что кусает губы до крови. И Тэхён срывается...       Утопает в своей боли, грызёт собственный кулак, пока другая рука на чужом теле новые царапины оставляет и глохнет в собственном рёве…       Ночь глубокая и морозная им свидетелем становится и смотрит на них через окно равнодушно, пока одного ломает, а второго надвое рвёт....                                     ***                   Ким Седжин чувствовал, как на его шее мурашки Бородинскую битву устроили, пока карие глаза жадно буравили его сознание. Ему бы сконцентрироваться над поставленной задачей, но именно сейчас его пальцы будто одеревенели. Он рассматривал перед собой всё ту же невысокую фигуру, сокрытую от его глаз за зелёным халатом.       Словно сканером проходил по нешироким плечам и ключицам вразлёт, по шее с небольшим кадыком и так хотел увидеть ту тонкую талию, которую он когда-то мог обнять так легко.       И провести кончиками пальцев по загорелой коже. И почему именно сейчас все эти мысли посетили его голову, пока он, вместо работы, летал где-то в своих снах на яву, до боли кусая губу.       Он чувствовал, как волосы дыбом встают, стоит только их взглядам пересечься. Он чувствовал пот, что стекает медленной змеёй вдоль позвоночника и его шапочка, плотно облегающая голову, уже наверняка намокла. Он уже несколько раз поворачивался к ассистенту, наклоняя голову и чувствуя, как сухой тампон проходит по его лбу, вытирая взмокшую кожу.       И Господи, как же он рад, что они встретились уже в операционной, когда Самюэль уже был в своём хирургическом халате. И даже осознание этого его не успокаивало. Какофония звуков и количества людей его напрягало, как никогда. Какое-то чувство, будто бы он вернулся во времена интерна, когда его всё пугало и завораживало одновременно.       Седжин крайне редко обращал внимание на посторонние звуки, полностью отдаваясь в работу, но именно сейчас он был на взводе, хотя максимально старался не показывать своего состояния. Шум в голове смешивался и волнение переходило все границы и он, глядя на инструмент в своей руке, просто не мог сосредоточиться.       — С вами всё в порядке, доктор? — тихий голос ассистентки отвлёк его и он повернулся к ней, встретившись с умным взглядом, — Сделайте вдох и выдох, — медленно и с растановкой она ему прошептала, глядя прямо в глаза и он проморгался, будто пелену с глаз снимая.       — Просто работаем, — голос напротив сквозь него проходит, будто через его тело пустили заряд дефибриллятора.       Он снова посмотрел на свои руки и... они дрожали. Как никогда. И его невнимательность может стоить жизни этой маленькой женщины, которой так и не надели на пальчик колечко.       Он посмотрел в глаза напротив, чувствуя, как пол уходит из-под ног и, отодвинувшись от стола, позвал своего заместителя. В операционной прошёл шёпот.       — Работаем! — голос не принимающий возражений раскатом пронёсся, возвращая всех на прежние места.       Седжин на ватных ногах прошёл в угол операционной, усаживаясь на стул, чувствуя на себе его взгляд.       — Со мной всё в порядке, — ответил он на молчаливый вопрос своей ассистентки и почувствовал, как спина напряжена настолько, что расслабиться не получилось совсем. Все мыщцы были каменные.       И да...       Он не готов был встретиться с ним, хотя и ждал этого так много лет, представляя себе тот момент, когда они, совершенно случайно, встретились бы в длинных коридорах клиники.       И сейчас он признаёт своё поражение перед ним, чувствуя себя подростком.       Он бессовестно рассматривал его, замечая, насколько тот вырос. Вырос как профессионал, которому в рот заглядывают, глотая каждое слово. И он понимает, что никогда не видел в нём лишь объект для сексуальных утех, он видел в нём человека, с которым хотелось просто быть рядом и слушать его молчание, пока он изучал нового пациента.       И то, что он многие годы считал влюблённостью, сейчас переросло во что-то новое. Какое-то глубокое чувство поселилось в нём, разгораясь огнём. И он понимает, что он утонул в своей тоске по нему. И задавался вопросом, мучаясь в собственных жестоких теориях — скучал ли он по нему также или... Или он над ним насмехается или из-за вежливости смотрит на него так снисходительно.       Чувствовал ли Самюэль что-то к нему, как или Седжин сам изнывает от своих горячих мыслей? Господи…       Сколько ему лет?       Боже мой... Ему словно опять немного за двадцать и гормоны бушуют, как ненормальные. Ему бы самому доктора позвать, лечь на койку и принимать лекарства в виде сладких поцелуев и заботы.       Но он снова смотрит на него со своего места и ему так хочется подойти к нему, сорвать эти чёртовые одежды и зацеловать при всех и будь что будет!       И он заметил в его огромных глазах волнение. Волнение за него! Он не мог ошибиться, нет! Это так ясно читалось в его глазах! Он это и прочувствовать успел, когда сведённые на переносице брови пытливо смотрели в его глаза, покрытые очками с диоптрией.       И то, каким тот стал удручённым, он тоже заметил и какая-то тёплая волна прошлась по нём, захватывая и согревая на своём пути все его клеточки. И каждый нерв в нём вопил, требуя внимания. И каждый нейрон хотел перед ним распластаться, показывая свою преданность. Горячие мысли его охватили и он почувствовал, как во рту сушит. Он в его глазах тонул, пусть и его лицо было спрятано за маской, но ему это совсем не мешало, чтобы с лёгкостью воспроизвести его лицо и каждый сантиметр и вспомнить нежность его кожи и запах его и теплоту.       Он помнит эти розовые щеки, когда они покрывались румянцем и мурашки по его коже бегали, как в юности.       После всех этих мыслей с ним случилось то, чего не было вот как уже много лет. Его член в штанах дёрнулся и он залился таким румянцем, что ему показалось, что и одежда на нём загорится!       А сердце заколотилось, как ненормальное и он действительно почувствовал себя снова в пубертатном периоде, когда при малейшем воспоминании тело отзывалось выбросом адреналина и неспокойствием в трусах.       И он улыбнулся...       И наверное его бы посчитали глупым или ненормальным, что он сидит сейчас в углу, почти опозорившийся, признавая свою слабость перед серьёзной операцией.       Но к его счастью на нём была маска и он просто опёрся на спинку стула, полностью расслабляя тело, что ещё несколько минут было напряжено, до предела.       И теперь он чувствует какую-то эйфорию, какой-то подъём и необузданное желание.       Он встаёт... Словно человек, которому было сказано, что он никогда не встанет на свои ноги, но он встаёт!       Делает первый шаг, такой тяжёлый, будто ему и вправду так важно его сделать и сопровождаемый взглядами коллег возвращается к столу, и ловит их взгляды и они улыбаются, он знает. Он чувствует.       Цепляется за светло карие глаза, как за проводники и чувствует бешеные удары своего сердца. И снова напротив он видит эти глаза, что так и буравят и вайбы свои ему посылают и внутри, где-то там, где кажется и тиной всё поросло, что-то дрожит, так сладко и так совестно, в глазах жар появляется и он чувствует своё горячее дыхание на внутренней стороне маски и облизывает губы, мечтая и о его губах, безбожно... А ещё хочется пить и целоваться до одури и… Слышит голос.       — Работаем.       Только интонация уже другая. Она будто доза для него, будто глоток свежего воздуха.       — Работаем, — дублирует Седжин и видит напротив, как в уголках глаз появились маленькие морщинки, говорящие о том, что ему улыбается тот, ради кого он дышал все эти годы. Господи...       Сколько их было? Он уж и не припомнит. Ему кажется, что только вчера. Бригада врачей погружается в работу на долгие часы и мониторы считывают только одно сердцебиение…                                     ***       Плакат на стене уже в который раз размывается в его глазах и Хосок изредка ловит себя на том, что теряет нить событий.       Мимо ходят чьи-то ноги, проезжают колёса и кто-то иногда останавливается перед ним, говорит что-то, но он не слышит, будто в вакууме находится. Вот уже несколько часов, как он спать не может. О еде и речи не идёт а кофе уже горьким осколком застрял где-то в гортани. Сознание его будто в бункере каком-то и как-бы он не старался, сосредоточиться на чём-то другом у него не получается. Безголосые люди только лишь рты открывают, что-то наверное произносят, улыбаются и идут по своим делам, словно в этом мире никого не касается, что происходит за толстыми стенами.       И разве можно ему понять, что ночью фейерверк небо разрывал, пока весь мир встречал Новый год? Никогда он так глупо себя ещё не чувствовал. Он бы сейчас встал и размял бы ноги, но непослушное тело прилипло к стулу, грузными камнями наполненное, что только мысль о том, чтобы пошевелиться, вселяет ужас. Он только изредка замечал любопытные взгляды прохожих и такие же взгляды персонала, только жалостливые и какие-то ненастоящие улыбки, от которых ему становится моторошно. На нём всё также был чёрный костюм и кипенно-белая рубашка, бельмом выглядевшая. И недавние события хаотично мозг пронзали и больно жалили его.       Радость и волнение. Друзья и родные. Уголки губ словно издевались над ним, когда он пытался улыбаться, но его улыбка получалась до жути неуклюжей и он бы наверное легче бы разревелся от переполняющих его эмоций. И ещё страх, чтобы в самый неподходящий момент не выронить колечко. Чертовски глупо, но он всегда этого боялся, даже если присутствовал на чужих свадьбах. А на своей так тем более. А потом.. Потом кровь. Крики и ругань. Слезы и рыдания. Драка. Господи, откуда ей-то взяться?       Но сознание подкидывает ему картинку, когда сын диким зверем бросился на регистратора, когда у того действительно пафос зашкаливал и шутки о трате его драгоценного времени перешли уже все границы.       А потом остановка сердца. И только тогда он понял, каким он был слабым. Только тогда понял, насколько человек уязвим и только тогда до него дошло, что из любой ситуации можно найти выход, кроме той, когда по экрану ползёт отвратительная полоса, а твоё сердце по какой-то жуткой причине продолжает упорно стучать и не хочет точно также, взять и остановиться.       Тогда Хосок почувствовал тот животный страх, что он не сможет оправиться от потери и чувствовал себя зверем в клетке.       И не мог принять простую истину, закон не им писаный, что так устроен этот мир безумный, что уходят люди, которых мы любим и знаем. Они просто исчезают из твоей жизни, но ты не можешь принять это, как за данное и как бы тебя не ломало и в жгуты не скручивало, с этим тебе придётся жить, хочешь ты этого или нет.       И продолжать влачить своё жалкое существование, ежесекундно возвращаясь в прошлое и проживать заново те самые моменты, когда сердце сладко трепетало, или боль разрывала.       И слёзы свои глотать, ощущать, как они по лицу текут, и их просто лень рукой стереть. А когда всё-таки касаешься рукой лица, то удивляешься, как кожа под солью высохла. Как и душа твоя, сохнет, как и ты. Сохнешь...       Чувствуешь, как растворяешься, как наверное ничего не весишь, и кажется, что ты, паришь, но и пошевелиться не можешь.       Каждое утро снова приходит и ты проклинаешь его и молишь Бога послать себе забвение, но Высшие силы не замечают твою боль, подбрасывая новые испытания, в виде ещё одного дня без любимого человека… А это ещё страшнее и больнее.       Такое дикое спокойствие доктора Кима, когда он платье рвал и ещё и говорил что-то ей, будто она слышит. А Хосок ревел... Господи, он правда ревел, как никогда до этого. И зачем-то смотрел на ландыши, как их топчет нога в белой обуви и капли крови на белых бутонах каким-то знамением были.       И может быть в чужих глазах он и выглядел слишком драматично и чувствовал на себе их взгляды, но ему было искренне наплевать.       Плевать, что у кого-то другое горе или какие-то неприятности, плевать! Чужая боль, она ведь не болит, как своя, правда?       Тэхён раненым волчонком в углу забился и кричал не своим голосом, что усугубляло всю ситуацию. Они могли потерять самое ценное, что имели.       Когда её увезли от него, такую всю нежную и еле живую, в том же белом платье, что шлейфом ползло по полу, он закрылся в палате и никого не пускал, сам хотел справиться с эмоциями и не смог.       Ощущал чужие руки на своих плечах и чувствовал присутствие друзей. Они, как верные стражи ещё долго были с ним, боясь его отпустить и только заверениями, что он обязательно сообщит им новости, они покинули его, оставляя на попечении медсестёр. И вот тогда глухая тишина накрыла всё отделение и он кажется вырубился, на несколько часов или минут, он даже этого не знал.       Из окон лился солнечный свет, а Хосок не мог голову удержать на плечах. Она падала то в одну сторону, то в другую и он ловил себя на том, что держит в руках пустой стаканчик от кофе. Внезапно звуки слишком навязчиво атаковали его, словно кто-то включил их на всю мощь и он дёрнулся от неожиданности. Оторвал спину от стула и медленно побрёл в палату, где спал Тэхён, так неудачно вырубленный Чонгуком.       Открыв дверь и сделав только один шаг, он замер на пороге и уголки губ потянулись вверх и он сам не ожидал, что сможет когда-то ещё улыбаться. Потом также тихо закрыл двери и почувствовал дежавю от увиденного.       Они спали, крепко обнявшись. Тэхён маленьким клубочком под боком лежал, пока Чонгук спал на спине и громко храпел. Лицо блондина было всё в подтёках и опухшее, но при этом мальчик выглядел невероятно красиво, и Хосок улыбнулся, когда сын громко заплямкал губами, а рука Тэхёна поползла по его груди и залезла ему под мышку. Чонгук во сне развернулся и прижал к себе худенького мальчика, и, проглотив слюну, снова заснул.       И тут внимание Хосока привлекает что-то белое, под кроватью и он, тихо подойдя к ним, нагнулся и достал конверт с надписью «Тэхён» корявым почерком.       Некоторое время он держал его в руках и положил на стул, который стоял рядом возле кровати. Посмотрев ещё раз на спящую идиллию, он тихонько, чтобы не разбудить, пошёл на выход.                                     ***       — Зашивайте, — тихо скомандовал уставший голос и Самюэль подошёл к сложной аппаратуре, внимательно вглядываясь в цифры замыленными глазами.       — Всё замечательно, доктор, — к нему повернула голову молодая медсестра и долго всматривалась в красивые глаза мужчины, — Вы поистине кудесник, доктор Ким, — несколько людей оглянулись, услышав нотки, совсем не звучавшие, как комплимент.       — Это не только моя заслуга, вы мне льстите, — монотонно ответил он и повернулся к бригаде, которая копошились над пациенткой, — Это работа всей команды.       Он снова подошёл к столу, на котором лежала женщина и несколько секунд смотрел на неё.       — С днём рождения Вас, госпожа Ким, — он с улыбкой смотрел на бледно-жёлтое лицо красивой женщины, которая находилась под глубоким наркозом и заправил локон волос под шапочку, — С Новым годом, Джису, — зачем-то проговорил её имя и перевёл взгляд на второй стол.       Металлическая поверхность блестела чистотой и пахла антисептиком, как впрочем и всё помещение.       Около десяти красных контейнеров, разных размеров, стояли подаль на отдельном столе и напоминали, что некогда это был живой человек.       Для кого-то это страшно представить, что всё, что можно так компактно разместить, а именно человеческие органы, которые уже в ближайшее время последуют по назначению, спасать чьи-то жизни, даруя им второй шанс.       Над столом большие часы показывали утро. Новый день. Долгие шесть часов прошли, как один миг. Усталость ломает его и ему кажется, что он ещё слышит свист салона самолёта.       Металлический запах крови, смешанный с запахом хлорки навсегда въелся в его памяти и он думал, что совсем с ним сроднился, только именно сейчас он ему чуждым кажется.       По правилам жизни он бы должен играть милого и счастливого доктора, дарящего жизни критическим пациентам, раскидывая шутки направо и налево, влюбляя у себя всю прекрасную половину персонала.       Только на душе у него солёные вóды уж и успели высохнуть, оставив лишь растресканную поверхность, которая так жаждет любви.       Он только что чудо совершил, новое сердце переставил, стучать его заставил, кровь по сосудам гонять пустил, а в собственном пустота так и зияет. И он так чувствует этот взгляд, что прожигает его, так хочется ему обернуться и посмотреть в глаза и просто улыбнуться, но он молчит и понимает, что руки от страха трясутся. И душа ждёт. И сердце может быть не выдержит больше. Но...       — А чем Вы занимаетесь по вечерам? — новый вопрос разлетается эхом в тишине и сразу же слышится звук упавшего инструмента и все, как один, оборачиваются на доктора Кима, что стоит, как столб и под ноги смотрит, куда упал скальпель и со звонким треском несколько раз перевернулся на белом кафеле.       Самюэлю бы ответить даме, как полагается, вежливо улыбнуться, ведь напряжение давно спало, операция прошла на «ура», реципиент принял сердце донора, как своё.       Господи, сколько же нужно было сказать, но у него сейчас диапазон мышления, как у зубочистки.       Стоит и смотрит в одну сторону, на великана, что увальнем замер и не заметил, как ассистентка давно подняла скальпель и убрала в бикс для использованных инструментов. И все тоже молчат, боясь слово проронить и только аппаратура монотонно выполняет свою работу, считывая показания.       — Так всё-таки, доктор? — не отстаёт барышня, заколдованная глазами молодого доктора, — Чем вы заняты вечерами?       — Что? — опешил мужчина, из последних сил отодрав свой взгляд от великана и перевёл незаинтересованный взор на девушку, тут же опуская голову, — Диссертацию пишу, — буркнул он, как ему показалось не особо вежливо, и, больше не нарываясь на собственную холодность, оглядел бригаду врачей и поклонился им.       — Браво, доктор, — мужской голос ответил за всех и раздались аплодисменты.       Не такие уж, как на концерте, слава Богу, но и эти вогнали его в краску. И стои́т, как истукан, секунды считает, заставить себя развернуться не может и лишь мнёт руки.       — Всем спасибо, — сухое такое на последок и направляеся к выходу, едва переставляя одеревенелые ноги.       И как отрывки из чёрно-белого фильма, в памяти всплывают их совместные моменты, когда они, целуясь, считали секунды, пока будильник не прозвенит. И вдохнуть не получается в полную силу, и душа к нему рвётся. Ему бы напиться и всё к чёрту. Ночами бы любить его, чтобы до красных отметин.       И держать слёзы в себе всё тяжелее. И он так устал биться о собственные скалы и собирать царапины со своего сердца, зализывая их по ночам и просыпаться в холодной постели. И о том дне думает, когда они так некрасиво разошлись и до сих пор ему кажется, что это не всерьёз.       И дико боится жалости.       Жалости к себе. Если он ему расскажет, как он жил все эти годы без него, что так много потерял и так мало приобрёл. Боится, если он захочет слушать его только из уважения или какой-либо необходимости, но только не из чистого желания. А он хочет поделиться с ним своим нажитым и пройденым и пусть решает тогда. Он будет перед ним стоять, как перед строгой комиссией и ждать вердикт. Ведь богатство, статус и положение в обществе совсем не определяют счастье. А богатые, как известно, тоже плачут.       В коридоре пусто.       И пустота эта даже немного смущает его. Ранние часы и по коридорам ещё нет такого оживлённого движения, к которым он привык в далёкой Америке. В отделение кардиологии, в самых закромах, где мало можно увидеть посетителей, он неторопливо идёт, разминая плечи и шею и шаги эхом отдаются от стен.       Широкие стеклянные двери под его напором открываются и он поднимает брови, глядя на абсолютно пустой коридор. И здесь тоже пусто.       Самюэль поворачивается в другую сторону и замечает мужчину, который совсем незаметно хромает и его внешний вид не вселяет радость и счастье. Он смотрит на него уставшими глазами, не двигаясь с места. Всматривается в незнакомого человека, зачем-то запоминая его лицо, покрытое лёгкой щетиной.       Хосок замедляется, чувствуя на себе пристальный взгляд врача. По его спине озноб проходит и он ощущает, как зубы начинают цокотеть, как от холода. Мужчина руками себя обнимает и чувствует, как спина болезненно напрягается. И в голове какая-то каша смешивается, свист в ушах появляется, как из ниоткуда. И продолжает тащить себя из последних сил, и в мыслях отчего-то воспризводит звук предохранителя. По коже озноб проходит, будто кто-то к затылку приставляет холодное дуло пистолета. И замирает на месте, готовый принять горькую правду. С ужасом понимает, что не слышит ничего. Только и видит, как ему говорят что-то, но разобрать не может ни слова.       На его мертвенно бледном лице лишь разъёмы для глаз и рта. А взгляд ломается под грузом страха. Почти чёрные глаза влагой покрываются и подбородок дрожит и совсем не старается больше себя сдерживать. И даже внешнее его спокойствие исчезло под гнётом печали, напрочь стирая иллюзию ощущения, что всё хорошо, что всё ещё под его контролем.       И через призму слёз видит Хосок, как человек в хирургической одежде подходит к нему и за плечи его берёт и в глазах его заглядывает, пытаясь прочитать эмоции.       Тот его по щекам легонько бьёт, а Хосок, как от сильного удара вздрагивает.       — Вы хорошо меня слышите? — с расстановкой его спрашивает, будто с больным человеком говорит, чуть-ли не по слогам с выговаривая, — Вы понимаете меня? — слова теперь шумят, будто он на маяке стоит, а волны вокруг него бушуют.       Сквозь шум прислушивается и начинает различать слова, к нему обращённые.       — Вам знакома Ким Джису? Вы кто ей будете? — и он чувствует, как замирает весь и даже звуки стихают и откуда-то шаги слышит.       Фигура высокая к ним подходит и второе лицо перед ним маячит и только сейчас он узнаёт доктора Седжина, который на него взволновано смотрит.       — Можете идти домой, отдохнуть, — пытается до него докричаться, но Хосок игнорирует невысокого врача, вперившись взглядом в доктора Кима.       И выдыхает.       И кажется ему, что весь воздух из лёгких теряет, когда на усталом лице видит улыбку.       Руки тянет к нему, трогает его, от всего сердца надеясь, что это ему не кажется. И только сейчас понимает, что ему говорят о чём-то хорошем, но всё равно не может слов разобрать, взор не сводит с его улыбки, что с каждой секундой улыбка шире становится.       И его будто прорывает...       Он хватает доктора за отвороты горловины и притягивает к себе, чувствуя, как сильная рука ложится ему на затылок. Рыдает, не сдерживаясь и пусть его видят, ему не стыдно. И рука чужая хлопает по спине в поддерживающем жесте и Хосок со всей силы обнимает огромного врача, бурча какие-то слова ему в изгиб шеи.       — Я б-боялся… Я так б-боялся, — бормочет, ощущая как губы солёными стали.       — Ну вот ещё, — почти на ухо ему шепчен Седжин, — Ты давай не думай о плохом, что это тебе в голову взбрендило, а? — он отодвигает взрослого человека от себя и смотрит в измученное переживаниями лицо, — Она в надёжных руках, запомни, — и голос Хосока дрожит.       Ему бы слова благодарности им говорить, обнимать врачей, что боролись за его девочку, а сказать-то и не может ничего из-за внутреннего волнения. И он снова обнимает его и потом двигается ко второму врачу, который скромно в стороне стоял и вымученно улыбался.       — С-спасибо... с-спасибо, — только и может шептать одно слово и мочить слезами чужие щёки.       И молча отходит от них, давая им пространство, совсем забывая об этикете,       — А где она? — всхлипывающим голосом спрашивает, хотя понимает, что его и не пустят к ней.       — Она ещё не пришла в себя, и это будет не скоро, так что у вас есть время и отдохнуть-поспать как следует, — Седжин ему даёт свои наставления, заранее понимая, что тот не последует им. Да разве важно?       Они уходят почти рука об руку, оставляя Хосока в одиночестве. А за окном ещё кто-то Новый год встречает, где-то небо громыхает от салюта и в его груди тоже громыхает, только салют закончится рано или поздно, а хосоково сердце колотиться будет от волнения и радости. Он руку кладёт на свою грудь и ощущает, как под ладонью оно барабанит, как ненормальное.       Он первым делом в туалет уходит, холодной водой в лицо плюхает, а кажется ему, что вода обжигает его. К стене прохладной прижимается телом, чувствуя, как холод ему даёт резкий диссонанс ощущений и сильно жмурится до кругов перед глазами. Ноги дрожащие больше не выдерживают веса его тела и он просто сползает вниз, и, хватая себя за волосы, снова плачет. Только теперь это слезые облегчения. И они будто всю тяжесть с него снимают, потоками уносят всю боль и печаль. И чем дольше он плачет, тем легче ему становится. И с каждым новым вдохом понимает, что и дышать легче ему. И пусть руки до сих пор трясутся, и внутри ещё очень горячо и волнительно, но он и правда, расслабляется и, просто сидя на холодном полу, вытягивает ноги, ощущая как они гудят, как столбы.       И совсем не обращает внимания, когда в туалет заходит кто-то из персонала. Но на него смотрят совсем спокойно. К такому здесь явно привыкли. Но вежливость есть вежливость.       — С Вами все хорошо? — негромкий голос звучит в полной тишине и Хосок ему так благодарен, что тот не стал перед ним наседкой бегать и предлагать помощь.       Он только головой кивнул и тут увидел, как мужчина ему протянул пачку сигарет, одну из них призывно вытрушивая.       Хосок несколько секунд посмотрел на жёлтый фильтр и потянулся рукой, на полпути замирая.       — Я обещал ей бросить, — говорит, а сам и голоса своего не узнаёт.       — Сейчас можно, — даёт своё добро́ незнакомец и в солидарность садится рядом и они курят в полной тишине. И лишь спустя минуты медбрат спрашивает тихо его, — Все хорошо?       — Теперь да, — сразу отвечает Хосок и пожимает протянутую руку.       Мужчина тушит бычок и бросает в урну. Без прощания выходит и всё-таки, открыв дверь, поворачивается к нему,       — И не сиди на холодном, — назидательно поднял палец вверх и добавил, — Андролог недалеко, если что, — и показал пальцем на место между ног.       И тут Хосок засмеялся...       Да, первый раз за эти долгие часы, дни, недели, он засмеялся, понимая, как легко из него выходит смех, а с ним и вся натянутость и боль. Он глубоко вдыхает воздух полной грудью и поднимается, отрушивая брюки. И только сейчас рассматривает себя в отражении зеркала и проводит рукой по заросшим щекам.       — Поди заругается, — смотрит на себя и представляет, как будет его корить Джису, что он так себя запустил.       Сам себе улыбается и неспеша выходит из туалета, с удивлением замечая, что всё-таки жизнь продолжается. И откуда-то люди появляются, словно всем вдруг так необходимо пройти мимо него, толкнуть плечом и не извиниться.       Хосок идёт по коридору медленно, никуда не торопясь и пропускает сквозь себя эту жизнь, пока все бегут куда-то. Спешат по своим делам. Где-то телефон зазвонил и громкий голос ему совсем не помеха.       Старичок со стойкой шаркает по коридору с катетером в руке и так внимательно смотрит на молоденькую медсестру, не забыв при этом моргнуть ей, старый Дон-Жуан.       На улице утро обороты набирает, солнце сквозь облака пробивается и сулит хороший день.       И за его плечами остаётся мир, полный хаоса и волнения, чужих слёз, радости и печали.       А потом сворачивает и спешит в ту палату, где его дети спят в обнимку. Долго тормошил сына, пока тот на него смотрел пьяными, со сна, глазами и говорил, говорил, бубнил над ним и понимал, что и сын его понимает и доходит до сознания, что таки да, чудо свершилось и, как Чонгук смотрел на спящего Тэхёна, и радость в глазах сыновьих искрилась.       – Спи, спи, – на последок прошептал и вышел, исполнив свою миссию.       Он сел в свою машину и ещё долго смотрел, как редкие снежинки ложатся на лобовое стекло и потянувшись за пледом укрылся и не понял, как глаза сами закрылись, унося его в спокойный сон.       Только уже через несколько секунд вздрагивает, как от кошмара и по сторонам смотрит огромными глазами. Поворотом ключа заводит машину и уже дома падает на кровать, забывшись крепким сном.                                     ***       Часы на запястье мягко запищали но и этого хватает, чтобы тёмные брови к переносице сошлись и глаза медленно открылись. Чонгук вдохнул полной грудью и поднял над головой руку, приглядываясь к циферблату. Почти девять утра. Он оглядел палату и понял, что они здесь всё ещё одни.       Вторая кровать в другом углу зияла пустотой и рядом также одиноко стояла тумбочка, навевая тоску. Позади них небольшой шкаф и в углу двери в туалет. Светло кремовые стены разбавляли прозаичность и скромный интерьер. Утренний свет уже давно занял свои позиции и хозяйничал лучами по всем поверхностям. С коридора раздаются звуки. Отовсюду слышны топот ног, разговоры, смех и даже где-то музыка. Кто-то быстро открыл дверь, чья-то голова просунулась и окинув взглядом спящих людей также быстро покинула их.       Он нахмурился, припоминая, на самом ли деле к ним заходил отец или это всего-навсего сон был? Но, покопавшись в памяти, улыбается, осознавая действительность.       Чонгук поворачивает голову и долго смотрит на милое создание рядом с собой. Разворачивается корпусом и подкладывает руку под голову, приподнимаясь немного над подушкой, обеспечивая для себя лучший обзор. Они так близко. И это не в физическом плане. Это на ментальном уровне. Ему впервые не хочется накинуться на него, ну если честно говоря, от интима он бы не отказался конечно, но именно сейчас его не хочется будить. Хочется просто наблюдать, как он лежит закопаный в одеяле и подушках, как в гнезде, оставив Чона не укрытым, отчего тот только улыбается. Смотрит, как его волосы растрепались и рассыпались ореолом по подушке. Пухлые губы расслаблены и под тяжестью нижняя губа смешно спустилась на одну сторону, нарушив сердечко, пуская при этом ниточку слюны. Эпидермис на них подсох и кое-где розовая кожа покрылась сухими пиками.       Ресницы слиплись в треугольники и под нижним веком образовались белёсые ломанные пятна от соли, с рваными границами и именно это омрачает весь его внешний вид. Помутневшие разводы по лицу от потоков слёз, до смазанных линий его же рукой.       Весь его вид напоминает ему маленького пингвинёнка, который укутался в мамино тело и это вызывает у Чонгука настоящее умиление.       Он пальцем касается его щеки, почувствовав, насколько разные ощущения на его чистой коже и коже, солёной от слез. И он тысячу раз рассматривал его, но ему и этого мало. Он запечатлевал в памяти каждую его родинку и залом на коже, каждую складочку на переносице, до малейших изъянов и прелестей. И даже сейчас он видел его глаза и пусть они за вéками спрятаны, он помнит каждую золотистую линию его зрачков и желтоватый ободок. И веко двойное левое, которое так не нравится Тэхёну, но он готов и ему поэму написать.       Колкая волна прошлась по нём, застывая где-то под лопатками и он снова себе признал, что был тысячу раз не прав. И понимает, что Тэхён лучше его. Опять таки, в тысячу раз. Он настоящий. Он не умеет притворяться.       Жизнь научила его прятать эмоции и боль и всё-таки у него не получается скрыть то, что ему самому неподвластно. Он способен ошибаться и признавать свои ошибки. Он рубит сгоряча правду-матку и по-настоящему плачет и смеётся. Он может любить и прощать.       А Чонгук другой. Чонгук взрывной, как петарда. Чуть что, он в драку кидается, его кулаки чешутся всегда. И только на миг представляет, лишь на мгновение, что он мог бы существовать вот так, без него, как чувствует какую-то пустошь в себе, как она по грудной клетке холодом расходится.       И он почувствовал, как этот мальчик его дополняет. Да, именно дополняет его, как смежный угол. Если Чон слишком резкий, Тэхён одним движением руки его успокаивает. Если Чон хочет кричать, то блондину достаточно улыбнуться своей глупой улыбкой, лишь смешно растянув губы в стороны. И Чон так давно слышал о сродных душах и никогда не верил в эти бредни, но сейчас... Сейчас ему кажется, что часть его души заключена в этом мальчишке, как особый крестраж и спит он тревожно и брови сводит к переносице.       Чонгук не сдерживает порыва и протягивает к нему руку, пальцами касается его щеки, перемещается к уху и зарывается в кудри на затылке, аккуратно притягивая его к себе. И сразу получает ответ, что нежной лавиной обрушивается на него. Рука ползёт по нём и на груди останавливается и так стыдливо ладошка лезет под его футболку, чтобы больше ощутить тепло. Слышит, как его дыхание ускоряется, смотрит, как ресницы дрожат и глаза открываются. Чонгук слюну сглатывает и ощущает то нужное тепло, внутри себя там, где ледяной осколок так долго таять не хотел. Аккуратно поднимает его голову, поддевая пальцем за подбородок и в глаза его смотрит.       — С мамой всё хорошо, — шепчет ему в самые губы и ждёт реакцию.       Глаза напротив хлопают веерами ресниц и в них появляется смысл от сказанных слов. Брови ломаются, очи пытаются понять, так ли это или ему снится...       — С мамой всё хорошо, — снова говорит Чонгук и улыбается, согревая мальчика надеждой.       Тэхён снова хватает его пальцами и, выдыхает тяжело, будто скидывает с себя неподъёмный груз.       Сколько времени прошло, пока он успокоился, Чон не знал, но позволил ему полностью расслабиться и только потом почувствовал, как тот спокойно дышит.       И наконец-то их взгляды встречаются снова. Чёрная бездна со своей карамелью и так долго всматриваются в них, спотыкаясь о длинные ресницы и взор спускается к опухшим, ото сна, губам. И о Боги...       Тэхён заметил, куда он так часто взгляд опускает и яркий румянец покрыл его лицо и он так неосознанно губы облизывает… Чонгук к щеке его медленно касается губами и под такими нежными поцелуями Тэхён тает, превращаясь в мягкий пластилин. Истлевает под его взглядом и каждое прикосновение сладко бьёт по нервам. Ближе жмётся к нему, пряча пунцовые щёчки и кутается в его нежности.       — Чонгук... — на выдохе шепчет его имя и не успевает больше ничего добавить.       Сильные губы с его губами сталкиваются. И не важно, что это утро и запах со рта уж не розами пахнет, но ему так плевать на это.       Важно это ощущение голода за лаской, эти жадные губы, что выпивали его без остатка. Важно то, что он с ним делает сейчас. И сейчас он ласкает его язык и лижет губы с пиками на эпидермисе и ощущает, как они смягчаются от его слюны и как Тэхён ему подаётся, так робко и стыдливо. Так дурманяще и так сладко, что у Чона мозги плавятся.       Тэхён руками в чёрных волосах беспорядок наводит и возвращает руки на его лицо, пальцами охватывая щёки, чувствуя лёгкую небритость, от которой с ума сходит. Они поцелуй углубляют и Чонгук нависает над ним, под собой топя, в мягкую подушку, под своим телом пряча. А Тэхён лишь рот сильнее открывает, впускает его в себя и неважно, что и зубами порой стукаются, им сейчас это так нужно и так сладко.       Горячее наслаждение по телу разливается, по всем его клеточкам блуждает. Чонгук к его дыханию прислушивается, из-под прикрытых век за ним наблюдает, каждую эмоцию поглощает и восхищается.       Его жаром восхищается, его похотью, что лезет из него, такая неудержимая. И Тэхён тихо что-то шепчет между такими короткими передышками, когда их губы на секунды размыкаются. И даже понятия не имеет, какие чувства вызывает у Чона, какие эмоции вызывает своим тихим шёпотом, и каким сумашедшим желанием наполняет его всего.       Лишь на секунду разорвав это утренее безумство, Чон снова припадает к его устам, более агрессивно целуя и зарываясь настолько глубоко в его рот, что на миг ему показалось, что Тэхён его оттолкнёт, но тот только тихонько мычит в ответ и стон тонет во рту. И поцелуй длился, сколько, они и не знали, сколько их языки ласкали друг друга, топясь в жарких касаниях, неведомо было, сколько их мокрые губы скользили по устам, не отрываясь, не насыщаясь... Время будто их поглотило в свою пучину наслаждения. Оторваться друг от друга не получалось совсем и в какой-то момент Чонгук почувствовал, как Тэхён бёдра вскинул ему навстречу и только сейчас понял, что находится между его ног, что так призывно он развёл их для него и как жадно рот открывал и очень крепко держал голову Чонгука, боясь отпустить его хотя бы на милиметр.       Громкий чмок в тишине выстрелом раздаётся, когда они прервались и Чонгук не мог не посмотреть в его глаза.       И там увидел, кажется то, что искал. Полупьяный взгляд, потеряный такой и сумашедший от желания и похоти, с крупными слезинками по уголкам и глубокое и прерывистое дыхание. Он им зачарован... Он влюблён... Влюблён в эти тонкие кисти и длинные пальцы. Влюблён в большие глаза, что безумством объяты. В бархатистый тембр и его стоны. И ему ничего больше не нужно. Сам себе разрешил действовать и полез рукой к его штанам, быстро, как профи, растегнул молнию на брюках и залез рукой туда...       А там всё уже пылает огнём и он один лишь взгляд бросает на мальчишку, чтобы снова впитать в себя эту роскошь, когда кажется, что и взгляд у Тэхёна покраснел. И не думая больше ни о чём, пальцами обхватил его горячий и твёрдый член и провёл несколько раз вверх-вниз.       И этого хватает, чтобы искупаться в его стонах, которыми он так щедро одарил его. Снова в его рот впивается и быстрее рукой двигает, пожирая его стоны, глотая их один за другим, пока они на несколько октав не повысились и не бросились с обрыва низким и томным стоном, когда ладонь его наполнилась горячим потоком.       — Душа моя... — в самые губы шепчет и не давая осмыслить ответ, снова поглощает их в свой плен.       И отпустил его губы только тогда, когда тело под ним размякать стало, как масло. Губы напротив слабели и только лениво касались его губ и Чон понял, как он улыбается в поцелуй и лёгкий хмык покинул его рот, а потом и окончательный стон, такой тихий, лишь потоком воздуха по его щеке прошептал.       — Мужлан, — тихое такое на ухо, а Чонгук и растаять готов.       — Малявка, — в ответ ему прилетело и Тэхён отвернулся, пряча красное лицо.       — А ты? — тихо спросил Тэхён и опустил взор, стыдясь сказать то, что хотел.        — Не беспокойся обо мне, малыш, — шепчет ему тихо, а сам млеет от такой заботы и показывает ему закрытый кулак, с которого капала белая субстанция.       От её вида Тэхён покраснел и сразу спустил взгляд на его мятые от ночи штаны. Немалый бугорок топорщился на ширинке его штанов и он, не обуваясь, прошлепал босыми ногами в дверь в углу комнаты.       Чонгук закрыл за собой тонкую перегородку и спустил штаны одной рукой — вторая всё ещё была занята. И мысль горячая по телу прошлась, когда он ладонь в сперме раскрыл и прям в неё опустил свой колом стоящий орган. От разницы температур он вздрогнул и негромко ойкнул, когда горячая головка члена коснулась едва тёплой спермы. Такое чувство, будто бы он в нём. И вторая рука, обняв ствол, принялась быстро и рвано мастурбировать, пока тугая головка была плотно зажата в ладони.       Минуты не прошло, как по маленькому туалету рык тихий прошелестел и две спермы в одну смешались.       Потоки тёплой воды ринулись по крутому стволу и остатки быстро унеслись в водосток. Он стоял так ещё некоторое время, пялясь куда-то в одну точку и глупая улыбка не покидала его лицо. Потом повернулся и услышал тихий стон, больше похожий на всхлип.       — Тэхён...       Волна страха прошлась по нём и он поспешил в палату, спотыкаясь на пороге. Тэхён сидел на кровати и смотрел на какой-то лист бумаги, прикрыв одной рукой рот, по которой уже капали слезы.       Чонгук почувствовал непонятную дрожь и липкий страх окутал его ледяными пальцами. Он смотрит на него, как тот сидит, будто окаменев от ужаса и всматривается в строки. И ему отчего-то страшно и не за себя вовсе, за него. Тэхён сидел бледный, будто его кожа алебастровая, из глаз непрерывным потоком текли слезы и куда-то вдруг исчезла та эйфория от их, такого горячего и счастливого утра. Глядя на него, в голове вертятся тысячи вопросов и он не понимает, от кого это письмо.       И чувствует, как его сердце колотится быстрее, когда Тэхён громко всхлипнул и оторвавшись от письма заплакал навзрыд.       — Тэхён... — шёпотом зовёт его и боится в глаза ему посмотреть.       У Чонгука и пальцы почему-то задрожали и деть-то их некуда и закурить бы, но сигарет с ним нет и оставлять в такой ситуации он его не хочет. И медленно подходит и рядом с ним садится, но Тэхён и головы не поднял, не замечая никого около себя.       Чонгук взял в руки конверт и посмотрел на надпись. Такое родное имя было на нём написано, только обладатель его сейчас был где-то очень далеко.       Его бьёт крупная дрожь, когда он падает на кровать, прижимая письмо к груди и кричит раненым зверем на всю палату.       — Па-па!!       Чонгук не понимает ничего и только руку на его спину кладёт и Тэхён срывается с места и на его колени лезет, как дитя малое, которое защиту ищет. Чонгук крепко обнимает его худенькое тело и молча позволяет рыдающему мальчишке терзать себя и мочить слезами шею.       И прижимает к себе, мечтая забрать всю боль от него, принимая все невзгоды на себя. И понимает, что это больше, чем просто любовь и интимные отношения. И три слова не заменят того, что он к нему чувствует. Тихонько целует его в светлую макушку, пока рыдания сменяются на рваные всхлипы и замечает письмо в зажатой руке, как Тэхён ему протягивает и позволяет прочитать.       Чонгук с минуту ещё обнимает его, гладя по спине, а потом, разместив его удобнее на своих руках, всматривается в строчки.

      «Здравствуй, сын.

Если ты, читаешь эти строки, значит меня уже нет в этом мире.

Я бы тебя понял, если бы ты меня возненавидел и наверное я не заслуживаю твоего прощения.

Тебе всё станет ясно, когда ты прочтёшь моё письмо и решишь, как тебе относиться ко мне.

Я бы мог сейчас сказать, что нужно уметь прощать и получить прощение это очень важно.

Но не буду.

Я его не заслужил.

И не перечь, пожалуйста.

У тебя такое красивое имя, Тэхён...

Я видел тебя, но ты меня не знаешь, конечно.

Помнишь, сынок, в парке больницы, ты в меня врезался, когда спешил куда-то, а я потерял сигареты.

Да, родной, это был я.

Твой папка.

И твоя грусть в глазах твоих меня тогда поразила.

И я готов был кричать всем, что ты мой сын, но я не мог.

И не потому, что ты меня никогда не знал.

Всё намного проще.

И я не хочу делать из себя героя, я таковым никогда не был. Печально признавать, но я не могу гордиться своими поступками.

С момента, когда мой брат рассказал мне о тебе, в моей жизни будто что-то переключилось.

Меня словно перезапустили.

И все те чувства, что были так глубоко спрятаны во мне, вылезли наружу.

Может быть тебе будет тяжело это осознавать, но я ещё ничтожнее, чем тебе будут обо мне говорить.

Да, родной, настало и моё время смотреть правде в глаза.

И как бы не прискорбно это было.

Если хочешь, порви сейчас это письмо, не дочитывай его, но я сейчас нахожусь будто перед алтарём, а тут уж не соврёшь.

Каждый мой день похож на предыдущий и я, честно сказать, запутался в этом нескончаемом лабиринте.

Мое место совсем не здесь.

И может быть я и не такой уж и плохой человек?

Не мне судить, сын.

Было время, когда я игнорировал знаки свыше и убегал от них, как я убежал и от твоей матери.

Моя, Джису...

Моя милая, девочка, поверившая одному оболтусу и в одну из ночей она понесла от меня.

А я испугался.

И не знал, на что мне надеяться. Я испугался и не боюсь этого говорить.

А ты мотай на ус, малыш и запоминай, как делать не стоит.

Я всегда убегал от проблем и выходил сухим из воды, но наверное пришло и моё время, оплачивать по счетам.

Многие меня считают лицемерным человеком и знаешь, наверное они правы. Чтобы я не делал, я попадал в дурные ситуации и меня этот опыт ничему не учил.

Кто-то на своих ошибках учится, но только не я.

И как бы, не совестно было этого говорить, но это так.

И мне кажется, что я нашёл правильный путь, пусть и не самый лёгкий, но ты знаешь, частичка меня теперь всегда будет с тобой и ты сможешь прикоснуться ко мне.

Ведь моё сердце будет биться в твоей маме, сынок.

Я отдал ей своё сердце, как тот долг, что остался за мной.

И теперь я думаю, что мы квиты.

А тебе хочу сказать, сынок, что тьма есть повсюду и ты не должен её бояться, как это делал я.

Ведь даже после самой тёмной ночи наступает утро.

Как жаль, что я это понял слишком поздно.

И я не сдамся, ради тебя, мой мальчик!

Ради тебя и твоей мамы я пойду до конца и не остановлюсь на полпути.

И ты знаешь, как иногда тяжело сказать «Прости», но я у тебя прошу прощения за всё то, чего я для тебя не сделал.

И будет новый рассвет и твоя мама проснётся с новым сердцем.

Ты только не оставляй её, будь рядом, ведь ты мужчина.

И я молю Бога, чтобы бы ты был лучше меня, умнее меня и счастливее меня.

И я не буду говорить высокопарные слова о моём предназначении, но всё-таки. Может быть оно и должно быть таким, что на конце своего пути я оставлю свой след и уйду в тот город, которого нет на карте.

Я уйду туда, где таким путникам, как я, дают приют, где горит очаг забытых истин и мне остался только один шаг, чтобы порог его переступить и только бы там не оступиться.

И прежде чем мы с тобой попрощаемся, я прошу тебя, сынок, отпусти меня.

Я сам заблудился в своём лабиринте и к счастью выход я нашёл.

И если это моя судьба такая, то я принимаю её и это моё первое и последнее письмо к тебе. И мои чувства к тебе они очень сильны и как никогда чисты, как горный ручей.

Глупо, правда, но я просто хочу, чтобы ты, читая это, хотя бы немного улыбнулся.

И скажу тебе честно, мне немного страшно уходить, но совсем не из-за боли, а из-за того, что я не увижу тебя никогда.

Но я буду спокоен, когда буду знать, что ты не остаёшься один в этом мире.

И кстати.

Твой дядя Сокджин, он действительно хороший человек и ты можешь ему довериться полностью.

Если хочешь, дай ему почитать моё письмо.

И я хочу попросить у него прощения.

Он знает за что.

За последний инцидент, которым я совсем не горжусь.

И наверное это финал.

Моя последняя глава моей никчёмной жизни и её я хочу закончить достойно.

И знай, сынок, что мы с тобой одной крови и одной нитью повязаны и этого не изменить. Мы, как ниточки нашей жизни, переплетены между собой.

И мои воспоминания — это самое ценное, что я унесу с собой.

И если ты хочешь, попроси Джина, он тебе покажет наши альбомы, если они сохранились у него.

Ну, вот и всё.

В этом мире для меня больше нет места. И это пожалуй лучше, чем моё одиночество, которое сопровождало меня годами. И мне больше не нужно притворяться, а просто быть самим собой.

Все печали уйдут, ты знаешь, и ты моя самая лучшая история и моя самая горькая потеря.

И я о многом сожалею.

Но ты проснёшься и в твоей жизни будет все замечательно и если тебе не будет сложно, навещай меня, иногда.

Прощай, малыш мой, мальчик мой дорогой, мой сын, и прости папку своего…

Твой отец

Ким Тэён.»

В своей реальности они сидят, не двигаясь. Ближе, чем когда-либо. Лоб его плотно прижат к острой линии челюсти и он может почувствовать сонную артерию, что бьётся размеренно. Рука в руке зажата и лишь звуки из коридора напоминают им, что они не одни. Кадык Чонгука напрягается, когда он тихо говорит ему.       — Я никогда тебя не брошу... И сердечко вскачь бросается. И кажется, что рёбра пробить хочет. Это он и хотел услышать. И снова тишина, разбавляемая тихим всхлипом или чьими-то быстрыми шагами по коридору. Двери открываются и они с неким опозданием синхронно поворачивают головы.       — Я ищу вас, а вы тут сидите!       Седжин потёр пальцами переносицу, когда снял очки и уже через секунду водрузил их обратно, как наказание.       — Всё будет хорошо с мамой, — тихо так сказал, устало, — Идите спать. К ней, сейчас нельзя, поэтому... спать... домой... — и какая-то грусть тенью по лицу прошлась, когда он смотрел на влюблённую пару.       На крепкого парня, брутального и диковатого и рядом с ним маленького оленёнка, который прижался к этому хищнику, как к самому близкому человеку. Пару секунд доктор смотрел на странное изваяние, слушал короткие всхлипы и, махнув напоследок рукой, покинул палату.       — Поехали домой? — Тэхён сонно кивнул головой, шмыгнул носом и встал с кровати       — Я есть хочу, — пробубнил Тэхён.       — Кто бы сомневался, — ответил Чонгук, — А кто-то возмущался, что я еды купил слишком много, — и тут же увернулся от летящей подушки.       — Мужлан, — скрывая улыбку пробурчал Тэхён.       — Зато твой, — легко парировал он.       — Конечно же мой, — с выдохом согласился Тэ и резко остановился, замерев на одном месте.       Чонгук почувствовал, как его ладонь сжали пальцы и обернулся, глядя на распахнутые глаза блондина.       — Что? — смотрит, как его брови ползут наверх и чувствует, как дыхание ускоряется, — Господи, да что такое?       — С Новым годом, — почти шёпотом произносит Тэхён и улыбка его медленно растягивается.       Чонгук громко выдыхает и чувствует, как камень с плеч сваливается.       — С Новым годом, малявка, — он ближе притянул его к себе и нежно поцеловал в губы.       — А у меня был день рождения, знаешь, — теперь уже печально вздыхает Тэхён и Чонгук глядя на него хлопает глазами, пытаясь переключится на новую информацию.       — Когда? — пониженым голосом спрашивает и слегка хмурится.       — Позавчера, — Тэхён стоит обиженным ребёнком губы дует и голову наклонил так низко, что подбородок коснулся впадинки ключиц.       — И ты молчал?       — Я забыл... — и резкий хлопок по попе.       — За что..?       — За то, что забыл, — пробубнил Чонгук и взял своего парня за руку, — Отмечать будем днюху твою...       — Правда?       — Правда...       — Там хавки на батальон хватит!       — А мороженое ещё есть?       — Есть...       И они в обнимку вышли из палаты, неспешно направляясь по коридору, с лёгким сердцем.