Оставь для меня своё сердце

— Мы сегодня же поедем к врачу! Ты слышишь меня? Высокий мужчина стоит возле двери и просто гипнотизирует её. — Открой дверь, — как-то тихо просит он, пытаясь всунуться туда через просвет. Дёргает пару раз ручку, но дверь заперта изнутри и только слышно дребезжание дерева о лудку. — Пожалуйста, не вынуждай меня звать слесаря, чтобы он открыл её насильно, — уговоры закончились и в ход пошли предупреждения и лёгкий шантаж. Брюнет пытается рассмотреть что-то через щель, прикрывая то один глаз то другой, по-партизански пытается увидеть очертания родного человека, но попытки сходят на нет и он печально выдыхает и опускает плечи. Мимо него проходят люди и с любопытством пытаются рассмотреть мужчину, который лбом упёрся в дверь и с кем-то разговаривает. Потом приставляет ухо и снова прислушивается и тихонько стучит костяшками пальцев. — Ты слышишь меня? — и сразу стучит много раз, уже громче, — Ты там? — Господи, какой глупый вопрос. — Нет, меня смыло в унитаз! — женский голос смешивается с кашлем и за ним сразу следует звук высмаркивания и шум воды из крана, — Испарилась я! Ветром здуло... Как хочешь! — и тишина. Снова обидела наверное. Мимо него, по длинному коридору, проходят несколько мужчин, и умолкают, переглядываясь между собой. Они пялятся на мужчину, который чуть-ли не целуется с дверью женского туалета и заходят в мужской. Только за ними дверь закрывается, как сразу за ней раздаётся хохот и Сокджин тихо цыкает и закатывает глаза, краснея, как мальчишка. И сразу отвлекается на звук воды, что за это время до сих пор льётся. — Ты решила там потоп устроить? — весело так ухмыляется и замолкает, когда вода предупреждающе перекрывается и наступает грозящая лопнуть тишина, — Прости, милая, я пошутил, — тень улыбки ложится на его лицо, — Послушай, милая, я не собираюсь качать права, честное слово, — говорит вроде бы спокойно, руки поднимает в объясняющем жесте и как первоклашка кусает нижнюю губу, ломая брови, — Я просто очень переживаю, девочка моя... Пожалуйста, открой мне дверь, — и от волнения чувствует, как лоб его намок и тыльной стороной руки он быстро смахивает несколько капель. Его настойчивая забота заставляет её ответить. — Со мной всё хорошо, — уже более ласково отвечает Сора через дверь и честно корит себя за грубость. И чувствует, что ей действительно полегчало. Лёгкий ужин и не менее лёгкий завтрак с лёгкостью унеслись в канализацию, унося туда же и непонятную тошноту. Мысль, пойти купить тесты, уже много раз на горизонте маячит и не просто маячит, а вопит уже и руками машет. Белую тряпку на рейку нацепив, бегает голышом по её сознанию. А иногда и костры палит, чтобы издалека было видно. Ну да, только бубна не хватает, так бы и одеться в банановые листья по пояс и сажей измазаться, да в пляс пуститься, только бы её услышали. Но она по прежнему игнорирует эту сумасшедшую мысль, отдавая предпочтение думать себе, что что-то с желудком. Вердикты от многих врачей, как от судей, тяжёлым грузом лежат на её плечах и не хотят пропустить возможность её невозможного состояния. Она в зеркало смотрит и видит там себя размыто, в голове туман стоит и её пугает, и отчего-то пьянит. Грудь вздымается с каждым дыханием и она тщетно пытается сделать хотя бы какой-нибудь вывод. А внутри какое-то зудящее состояние, обжигающее и горячее напряжение и так и хочется себя почесать изнутри, доводя до мурашек. Глубоко вдыхает воздух и выдыхает, чувствуя лёгкую и, даже приятную, дрожь в ногах. — Ты там? — это даже не вопрос и не ответ, просто чтобы не молчать, — Открой дверь, — звучит немного устало, как лёгкий приказ, только таким блеянием, как несчастное животное, оставленное мамой. Сора улыбается сама себе, глядя в зеркало на своё отражение и видит тёмные круги под глазами. — Ну здрастье, — вздыхает и лезет в сумочку за пудрой. И, спохватившись, открывает щеколду, и, в ту же секунду, в маленькое помещение влетает взмыленный, от переживаний, Сокджин. Он так сразу к ней, приближается и кладёт ладонь на немного бледное лицо. — Ты в порядке? — возможно и глупый вопрос, но это первое, что обычно приход в голову. Сора на мужа смотрит, на его пристальный взгляд и чувствует себя такой защищённой и это осознание тёплой волной по телу проходит. Его глаза сканируют. Смотрят так проницательно и он пальцами поправляет её волоски, что выбились из общей причёски. Руки медленно касаются затылка и так, едва касаясь, проходят по застёжке цепочки. Сора видит его искренность и заботу. И просто молчит, ощущая мурашки по спине, когда он аккуратно рукой проводит вниз по шее. Она голову поднимает ему навстречу и почти задыхается, когда видит волну любви, которая сшибает её наповал. Он наклоняется и, едва ощутимо, касается её губ, больше вдыхая её, чем целуя. А она и растаять готова. Сокджин снова глазами поедает её и скользит взглядом по любимому телу, скрытому за красивым платьем. Как всегда идеальна. Как всегда любима. И, лишь убедившись, что с ней действительно всё хорошо, немного отстраняется и смотрит на закрытые кабинки. В глазах чертята появляются, хороводы водить начинают и не сдерживается более. — И что ты тут делала так долго? — по-деловому складывает руки перед собой и сразу накидывается на неё коршуном, глядя сверху вниз и так подозрительно, ещё раз, оглядывается по сторонам. Сора следит за его взглядом и едва может смех сдержать. — В шкафу поищи, — кидает ему умную мысль и он, как дурачок, ей-богу, разворачивается, и действительно, глазами ищет возможный шкаф в нишах, — Под унитаз смотрел? Может быть я его там спрятала? — улыбается она и уже наносит помаду. — Кого ты там спрятала? — тут же парирует он и пытливо смотрит на неё в отражении зеркала. — Наверное того, кого ты ищешь, — отвечает она со вскинутыми бровями, — Ты может быть думаешь, что я тут любовника прячу? — звонко засмеялась она а Джин, при упоминании этого жуткого слова, как «любовник», снова зыркает на неё и сложив руки на груди, приготовился к наступлению. — Так чем ты тут занималась? О Боги... Этому лосю почти сорок! Он совсем недавно бежал за женой в туалет, пока та зажимала рот ладошкой, боясь опозориться на людях, и звуки он слышал неприятные и как выворачивало её снова, и он спрашивает — «Чем ты тут занималась?» Серьёзно??? — Тебе в подробностях? — она разворачивается к нему лицом, упирается попой в умывальник и подняв руки на уровне груди, смешно начинает загибать пальчики, — Сначала я вырвала бутерброд, потом из меня полез кофе и кажется... — она сделала такую театральную паузу, от которой кажется и мухи летать перестали. — Что? — он смешно вытянул шею и наклонил голову вбок, собираясь всерьёз слушать, что же было дальше и огромными глазами следил за женой, пока она сгибала очередной пальчик. — Ага, — как бы напоминая себе, она часто захлопала ресницами и вскинула бровями, едва удерживая серьёзное выражение лица,  — Потом я кажется пукнула и... кажется что немного намочила ежедневку, — она закончила перечислять все события и также спокойно развернулась к зеркалу, продолжая приводить себя в порядок, упиваясь милой тупостью супруга. — Чего ты намочила? Какую ежедневку? — ступор на любимом лице можно рассматривать вечно, особенно когда этот ступор такой настоящий и то, как он головой вертит из стороны в сторону, чтобы понять только что, сказанное ею. — Оно тебе надо? — Надо! — тут же парировал Джин, уже обижаясь на жену, что она полностью его игнорирует и не хочет объяснить — что и как. — То, что я кладу в трусики, — она отвечает так спокойно, будто её силы иссякают, как и понимание мужчин, что обычно женщины кладут в трусики. — Не понял, — только и смог ответить он, а на лбу так и светится значок загрузки и мозг безошибочно выдаёт ещё и тянущийся, такой, металлический звук. Сора замахала руками перед его лицом, по-честному уставая от его тугодумности. — Не заморачивайся, — ласково ему шепчет и легонько так по щеке ладошкой касается... и застывает на месте, переводя зрачки в угол комнаты. Джин тут же прослеживает взгляд и наверное понимает, что скоро его мозг поплавится, как зефирки на костре. — Я пи́сать хочу, — выдаёт ему Сора шёпотом и возвращается обратно к унитазу, оставляя дверь открытой. Он только взглядом её проводил и честно опешил от смены её настроения. Сора поднимает подол платья и замирает на секунду, — Отвернись, ну! Джин сразу послушно отворачивается и пожимает плечами. — И что я там не видел? — Ну... — она ничего не находит ему ответить, а он открывает кран на всю и ждёт, когда его любимая облегчится, в который раз за утро. — Что ты пила так много, что так часто пи́сать хочешь? — Ну да, — бурчит она за его спиной,  — Ты ещё проконтролируй меня, сколько я дышу! Он закатывает глаза стоя к зеркалу лицом, совсем не подозревая, что находится в поле зрения супруги. — Я видела! — Ой... — Не «ойкай» мне! Он в отражении зеркала увидел, как она лихо срывает полоску с трусиков и бросает в мусорку, не дрогнув при этом ни глазом и почему-то содрогается, когда думает о том, что также и депиляция у них проходит — рывками и они даже улыбаются при этом!!! Жуть!.. Она вернулась к столику и взяла сумочку, доставая оттуда крем для рук. Быстро намазала им руки и сразу понюхала ладони. — Тебе нравится этот запах? — она соединила их вместе и протянула мужу. Тот послушно наклонился и понюхал. — Нравится, это же твой любимый крем. — Да? Что-то как-то мне он по-другому пахнет, — и, бросив тюбик обратно, она взяла свои духи и хотела брызнуть, но сразу передумала, коснувшись носиком в дозатор и отчего-то нахмурилась и так же закинула их в сумку, будто они не стоят её недельной оплаты. Потом посмотрела на мужа, поправила его галстук и смахнула невидимую пылинку с плеча. — А в больницу мы всё равно пойдём! — заявление остаётся повисшим в воздухе и Джин, не услышав ожидаемый ответ, думает о том, что хотя бы его слово остаётся последним. Волна мурашек незамедлительно спустилась с макушки в копчик и он отвернулся к двери прежде, чем жена подняла на него взгляд. — Конечно, мой генерал, — на выдохе ответила она, а он в который раз почувствовал себя полным идиотом. Но почему-то улыбнулся и сразу почувствовал, как сзади его обнимают любимые руки. Выходя из туалета вместе, они сталкиваются с женщиной и в унисон кланяются в извинениях и так спокойно идут по коридору, пока им в спины смотрят люди. В приоткрытое окно врывается шум улиц. Неумолкающие звуки дорог и далёких голосов. Ветер совсем немного колышет светлые жалюзи и морозный воздух уже достаточно наполнил собой помещение, хотя никто не решается закрыть окно. Холод кабинета уже давно смешался с запахом старых книг, которые стоят вечными стражами на полках и отдалённо пахнут пылью. Стол из красного дерева посередине кабинета стоит огромным остовом, притягивая к себе другие предметы и, как чёрная дыра, всасывает в себя всё пространство. Где-то на улице проезжает машина и клаксоном разрывает тишину, что создалась всего-то на пару минут. В углу кабинета возвышается огромная пальма с колючими листьями на конце и её раскидистые ветви легко касаются пола. Рядом стоит стол, сплошь уставленный цветами разных видов и размеров. На полу стоит лейка наполненная водой и размытые потёки воды по блестящему паркету. За столом сидят несколько человек. Двое из них скучно смотрят в экраны своих телефонов, безразлично перемещая пальцы по экрану и также безэмоционально глазами следят за сменяющимися картинками. Две немолодые женщины едва слышно переговариваются, почти незаметно открывая свои рты и чопорно возвышаются над остальными, пока глава комиссии, грузная женщина, лет пятидесяти, с плюсом, со скучающим видом, пересматривает пакет документов. Её толстые пальцы с ярко-красным лаком на ногтях, перебирали плотные листы, изредка царапая бумагу, переворачивая их один за другим. — А где?.. — голос запнулся, когда глаза набрели на нужный формуляр,  — Нет-нет, все в порядке, есть, — сама себе говорит женщина и поверх очков смотрит на супружескую пару. Мужчина сидел, как на иголках, пока женщина с королевской осанкой, сидела ровнёхонько и кажется, дышала через раз, чтобы не нарушить картинку своей нерушимости. И в руках держала маленький платочек, который уже к концу заседания обещал превратиться в макраме. Её бледность не ускользает от взгляда опытного специалиста и женщина окидывает её взглядом, замечая, как та сидит, словно кол проглотила. — Вам плохо? — резкий вопрос застал женщину врасплох и она непроизвольно вздрогнула и как-то сразу расслабила спину, сложив руки на коленях. — Всё в порядке, благодарю. Хозяйка кабинета молча продолжала смотреть документы, иногда пролистывая их, а иногда и внимательно вчитывалась в текст. — С вами точно всё в порядке? — уже более ласково, даже как-то по-матерински, она переспросила и подняла на неё слишком пытливый взгляд, от которого Сора сжалась, как маленькая птичка. — Я в порядке, благодарю Вас, — ответила она тихо и зачем-то опустила голову и... покраснела, будто её уличили во лжи. — Ну что ж, — её голос повысился на несколько децибел и другие члены комиссии, как по приказу, оставили свои гаджеты и всё своё внимание перевели на неё, — Вы знаете, что значит «усыновить»? В вашем случае удочерить ребёнка? Чужого ребёнка? — она уточнила и в подтверждение своих слов наклонила голову, почти исподлобья исследуя реакцию будущих родителей, — Это ответственность и очень большая к тому-же, — она вздохнула и сложила руки перед собой на столе, как это делают важные персоны, — Я прочитала ваши характеристики и мне понравилось, — и все подняли на неё взгляды и по кабинету прошёл выдох облегчения, кажется, ото всех присутствующих в нём, — И я созванивалась со служащими Детского дома и мне рассказали, что вот уже на протяжении нескольких месяцев вы навещаете эту девочку и она, можно так сказать, очень к вам привязалась, — она замолчала и казалось, что её голос ещё фантомной дымкой летал и оседал на их плечи лёгкой вуалью. Молчание затянулось настолько, что пора бы уже кому-то и кашлянуть или телефон бы, что-ли, у кого-то зазвонил. Но нет. Тишина так и оставалась нетронутой и лишь звуки улиц пробивались с окна. Она отдаёт им папку с документами и уже с улыбкой смотрит на них. — Я верю в вас, — и встаёт, показывая всем, что совещание закончилось. Все, как по команде, встали и кто-то именно сейчас кашлянул, так некстати. — Останьтесь, госпожа Ким, — она глянула на неё и заметила, как та побледнела ещё больше. Сора посмотрела на мужа и он покорно вышел со всеми и напоследок посмотрел на неё, будто оставляет её на съедение волкам. Женщина молча прошла к столу с цветами и, также молча взяв лейку, стала поливать цветы, обращаясь к ним, как к своим детям. — Соскучились, мои хорошие, сейчас я вам водичку налью, — шептала она и, как показалось Соре, женщина изменилась полностью, превращаясь в такую заботливую маму для растений, — Вы берёте ребёнка, — как-то сказала она сходу, но Сора не сразу поняла ход её мыслей, — А девочка знает, что вы ждёте пополнения? — она поставила лейку на свободное место и сложив руки на животе, наклонила голову вбок, не переставая рассматривать молодую женщину. — Я... это исключено, — Сора наклонила голову и так печально улыбнулась, что женщина не выдержала и подошла к ней, обнимая как родное дитя, — Мы уже много лет вместе и у нас не получается, — зачем-то шептала свою тайну незнакомому человеку, но при этом чувствала себя очень комфортно, когда её голова покоилась на чужом плече. Сора подняла голову и честно посмотрела в глаза напротив,  — Ничего не получается... — Ну-ну, милочка, пути Господни неисповедимы, — как-то тихо прошептала она, — Глаз у меня намётаный, — зачем-то шёпотом сказала женщина,  — Мне доложили, что вы в туалете делали и... — она запнулась, глядя, как та брови вскинула вверх,  — У стен тоже есть уши, милочка, — опередила она её, не давая возможность задать вопрос, — Так что не мешало бы вам и в больничку заскочить, а то вдруг у Сонны скоро и братик появится, — она смотрела, как Сора хлопала ресницами в недоумении и глаза заблестели, как будто при лихорадке, — Ну, или сестричка, — поправила саму себя и развернув её, легонько подтолкнула к выходу, — Она ждёт вас, поторопитесь. И открыла дверь, выпуская её наружу, вручая из рук в руки, уже распереживавшемуся супругу. С такой добротой она смотрела в их сторону, когда они шли по коридору и её улыбка не сходила с лица. Вздохнув, женщина поправила блузку, и, полностью изменившись в лице, повернулась к новым ожидающим посетителям. — Через пять минут можем начинать, — отчеканила она строго и все, кто был в коридоре, побледнели, как один. — Чего она хотела от тебя? — ключ зажигания мягко вошёл в гнездо и приборная панель зажглась огоньками. Стрелки на спидометре взмыли вверх и сразу спустились вниз. — Поехали, — как-то слишком мягко она ответила и сжав руку мужа, что уже лежала на рычаге коробки передач мягко провела по ней пальцами, — Нас ждёт наша девочка, — и расплылась в улыбке, от которой и разреветься не стыдно... Знакомая дорога. И руки дрожат сильнее обычного. Скрип кожи обивки руля о кожу ладоней и скрип колёс по скрипучему снегу. Так и её сердце. И его, с нею в унисон. Та же калитка небольшая и обещание подлатать её на досуге. Сердце стучит бешено и дверь перед ними открывается, как в сказке, почти с двух створок и как-то по праздничному. В какой-то омут они ныряют и в этой сказке тонут оба, совсем не соображая, как к ним обращаются и кланяются. Дыхание спирает, комом застряёт где-то и проглотить его не получается. Волнение зашкаливает по какой-то там собственной шкале кого-то там. И эти запахи, что так и забились плотным слоем в носу, согревают где-то изнутри. Наполняют лёгкие и зрачки расширяются от возбуждения. И дыхание. Такое неупорядоченное, словно они только-только начинают учиться этому и не попадают в ритм, сбиваясь на каждом вдохе. Стоят, как два истукана, пока вокруг них вихры событий кружатся. Новый год ведь прошёл, а его шлейфы повсюду, и кажется, что это только начало. Чего начало, понять нужно, впитать в себя и научиться жить по-новому. Они ладонями соприкасаются, пальцами соединеняются, друг друга успокоить пытаются, пока непрошенные слёзы сами на глазах появляются. С внутренним страхом не сразу получается справиться и в коридоре видят на полу маленькую тень, что направляется в их сторону и душа млеет и тает, и хочется сесть, ибо в ногах правды нет. Она глаза прячет, когда в её живот мягко врезается головка ребёнка и шёлковистые волосы сами в ладони опускаются. Сора дышит тяжело, слезы сглатывает и так боится посмореть, боясь, что это только фантом. Но тактильные ощущения совсем о другом говорят. Никто не обнимал её так. Нежно, по-настоящему, ласково и так доверительно вкладывая свою маленькую жизнь на сохранение. И руки маленькие сильнее сжимают её талию и она глаза распахивает и смотрит на мужа с улыбкой, а там уже и слёз натекло, на полную кадушку хватит. Призраки прошлого и страхи, скуля покидают их, а после и совсем растворяются, с пылью смешиваясь. И она не понимает сейчас эту радость свою, когда её описать словами сложно. А от этих чувств тонуть хочется и она отпускает себя, и буря успокаивается, становится покладистой, как нежный котёнок, что к материнскому животу тянется. Ворох мурашек её тело атакует и она чувствует руку супруга на своей спине, тёплую и надёжную. И поцелуй в висок, от которого только и хочется улыбаться. На людей смотрит, что вокруг них собрались и не может их взглядом всех объять в необъятное и радуется. А руки всё ещё локоны перебирают шелковистые, пропуская их через пальцы. — Люблю тебя, мама, — тоненький голосок в душе́ заселяется, своё место там обосновывает, гнездится на всю жизнь оставшуюся. Женщина срывается и подхватывает маленькую девочку на руки, руки под попой складывая и зарывается в мягкую кофточку, что так мылом пахнет и той самой манкой неизменной. — Прости меня... прости, что так долго, — слёзы по её лицу катятся и тоненькую спинку ей страшно ещё крепче к себе прижать. Держит её на руках и чувствует, как снизу сильная рука поддерживает и поворачивает голову, на мужа глядя. — Спасибо, — шёпотом, едва на выдохе, но ему и этого достаточно, чтобы понять. И новый шёпот ей в ушко, будто на повторе, будто на вкус пробует. — Мама...Мамочка... — Доченька моя... — Ты всё собрала? — голос со стороны прерывает их идилию и они втроём поворачиваются. — Ой, — смешно улыбается Сонна и играя бровями посмотрела на маму, — Я сейчас! Кое-что я забыла! Она спрыгивает с насиженного места и резко убегает в свою комнату, которую уже в скором времени займёт новый житель этого пристанища. Возвращается она с огромной переноской, из которой раздаётся мяуканье. Новоиспечённые родители смотрят, как оттуда торчит розовый носик кошки и снова слышат мяуканье. — Я хочу с ними жить. Можно? — она смотрит на взрослых с высоты своего роста, закинув голову наверх и улыбается. И без паузы сразу знакомит их с ещё одним новым жителем, — Это Омма, а там, — и она так смешно нагнулась, тыкая пальчиком в переноску,  — Там её лялечка, — она встаёт и обворожительная улыбка на её лице солнышком ложится. — Конечно, милая, — легко соглашается Сора и смотрит на мужа, ожидая от него, конечно же, положительного ответа. — А что я? — распахнутыми глазищами он на своих девочек смотрит и переводит взгляд с одной на другую, пока они обе стали, будто сговорились — руки перед собой сложили и губки уточкой, — Ну так... наверное да, пусть живут, — боясь ответить опрометчиво, он кидает фразами и, замечая в глазах одобрение, заметно храбреет. И у кого-то наверное уровень счастья на банковской карте исчисляется, а здесь наличием усатых-полосатых. И полный комплект впридачу. Семья в сборе, машина на парковке, здоровья полная кадушка, а что дальше-то? Ну конечно же кошка! А лучше две! Ну или три, чтобы не скучно было и обои подратые в прихожей. А главное, что они есть друг у друга, а остальное — это мелочи.  — Ну значит всё, да? Вопрос в воздухе застыл, как и слёзы, на глазах у персонала. Маленькая рука в изящную ладонь так правильно легла и две пары ног направились к выходу. И только Джин стоял и вслед смотрел своей семье и до него только сейчас дошло, к чему привела та жуткая авария. ...Если бы он не задержался в том кафе, пока ему готовили любимые пирожные и не застрял в том магазине, пока герберы выбирал. А если бы Сонна не загорелась желанием узнать, что же там происходит, на той стороне, куда им ходить строго-настрого запрещено! И да не потеряла бы она свой жёлтый берет и не кинулась за ним?.. Господи, об этом думать ему страшно стало и он зачем-то посмотрел наверх, куда-то дальше, где за облаками радуга прячется. Она ведь, как обычно за поворотом, правильно? И это и есть тот самый поворот и как ещё говорят, «В один прекрасный день»? И он настал тот день, ведь правда же? Он несёт небольшой чемодан, так привычно складывает его в багажник, пока его семья сидит сзади и уже в салоне выпускают кошек, пусть и они порезвятся. Хотя о какой резвости речь? Они ведь тоже дальше этого дома ничего и не видели и смотрят на незнакомое огромными глазами и нюхают всё вокруг. И голос детский так правильно звучит в машине и смех жены, что слушал бы наверное вечно. И да, он счастлив... По-настоящему счастлив. И он бы хотел подобрать слова к своим чувствам, что он действительно богатый человек и с ними люди, ради которых ему хочется и стóит жить. Хотя лишь до недавнего и не подозревал, что где-то находится человечек, который починил то, что казалось и не подлежит ремонту. И может быть кто-то не поймёт его радости, он и не стремится кому-то что-то доказывать. Автомобиль медленно выезжает с парковки и проезжая дворами, направляется в их новую жизнь.

***

Ким Седжин уже и не помнил, сколько было времени, когда он оставил палату интенсивной терапии и поспешно удалился в свой кабинет. Заперев дверь, он первым делом ослабил ворот сорочки, что словно удавкой, стягивала его шею. Он смотрел на себя в отражении зеркала и на него оттуда смотрели опухшие глаза. Потное лицо покрылось пятнами и жёсткая щетина неприятно покрылась солью, колола и стягивала кожу. Уголки губ опущены, будто он стоит на собственных похоронах, а вокруг него лишь фантомы друзей. Именно так он выглядит, когда печаль берёт над ним верх. Глядя в свои потухшие глаза, Седжин недоумевал, как они могли светиться ещё несколько часов назад, а теперь потухли, будто из них весь жар вынули. Тупая боль в сердце занозой засела и он, то и дело, спрашивал себя, как он мог выдержать ещё и глупое чаепитие после операции. Кусок еды и глоток чего-то не лез в горло, но он как-то заставил себя что-то бросить в себя, остаётся загадкой. И его всё время разрывало чувство, что ему нужно бежать! Бежать отсюда, к нему бежать, и чем быстрее, тем лучше. Его мысли шастали где-то по коридорам, где исчез призрак его вожделения, и он постоянно терял нить разговора, когда у него о чём-то спрашивали. Седжин пытался улыбаться, но лишь мог выдавить из себя только жалкое подобие улыбки и понимал, что очки без конца потеют, и протирать их становилось всё сложнее — с каждым касанием к толстым стёклам на них оставались разводы и смазанные отпечатки пальцев. Ему казалось, что он не выдержит слушать лестные слова в адрес его мальчика и явно чувствовал неприятные ощущения, когда кто-то из женской половины слишком уж рьяно расспрашивал за него. Он пытался беседовать с ними, переводил разговоры в более безопасное русло, но понимал, что снова вникает в дурацкие разговоры и пошлые вопросы о личной жизни молодого врача трансплантолога и его бывшее окружение в той далёкой заокеанской стране. А ему бы всем рты позатыкать и прокричать, чтобы убрали свои руки от им недосягаемого. И рассказать, что он любит этого строгого доктора и никто не имеет права о нём мечтать. Но он молчал и ждал чего-то. И пытался смеяться над несмешными анекдотами, а сам в мыслях был слишком далеко. Он представлял, что когда найдёт его, так и потянет за руку в свои темницы и там выпотрошит из него всю правду о его жизни, какой бы она не была. Но только освободившись от липких и цепких лапок интриганок в белых халатах, Ким вылетел оттуда, чертями подгоняемый, и будто в лабиринте рыскал по всем закоулкам и кабинетам. А сейчас его тошнота одолевала, неприятная отдышка курильщика и затравленный взгляд. Словно из-под его кожи, на свет Божий, являлась его настоящая личина. Оставшись наконец один, он смог дать волю желанию, которое, будто цепями, сковывало его грудь и душу. Импульсивность, так неприсуща спокойному доктору, будто вселилась в него и его настроение менялось, подобно грозе. Он, то смеялся сардоническим смехом, то стонал, хватая себя за волосы, пытаясь сделать себе больно. И секунду он не мог удержать чувства, что менялись с сумашедшей скоростью. Гнев и раздражение менялись на ненормальную улыбку и он напоминал пациента клиники для душевнобольных. Совмещал такие противоречивые действия, как например, желание смотреть телевизор и бросить в него чем-то тяжёлым, чтобы через весь экран пошла бы трещина, только бы кому-то ещё стало больно, как и ему сейчас. Он брал в руки телефон и сразу черкал записи в блокноте, закидывая его в самую дальнюю полку. Куда-то торопился и много раз метался между дверью и окном, предпочитая выпрыгнуть оттуда, чтобы скорее попасть на улицу, минуя навязчивых коллег. Он садился на стул, пытаясь найти удобное положение и тут же вскакивал с места, будто его иглой прокалывало насквозь. И в один миг он схватил все свои вещи и умчался в душевую и долго стоял под холодной водой, теряя дыхание и открывая рот, не в силах нормально вдохнуть. Из здания выбегал с мокрой головой и не думал, что может заболеть, держа в руках заветный адрес отеля, в котором он остановился. По мягким ковровым дорожкам шёл, как загипнотизированный. Смотрел перед собой и боковым зрением видел лишь смазанные двери номеров. Ноги будто чужие, передвигаются медленно, хотя ему кажется, что спешит он, как на последний свой поезд. И почему-то молится. Сам не знает кому, невпопад бормочет что-то обсохшими губами. — Только бы успеть... Вот только куда? И крепко за левую часть груди непроизвольно держится и так и хочется сказать ему. — Тише стучи, глупое... Воздух глотает огромными порциями, холод сквозь гланды пропускает и мнёт в огромном кармане маленькую бутылку коньяка. Откуда она взялась он и не припомнит, только почему-то она ему греет руку. И завидует. Господи... Как же он завидует людям, которые ждут телефонного звонка и радуются, когда по ту сторону провода кто-то проводит пальцем по экрану и из металлического корпуса слышится родной голос. Голос того самого человека, кем сердце наполнено. Завидует, когда засыпают и спят вместе и наутро лениво целуются и глаз друг с друга не сводят. Когда по ночам блеск глаз кажется фейерверком и в нём утонуть хочется. А Седжин в своём одиночестве задыхается. И влюби́ться бы ему заново, да не может из сердца своего вытащить свою зазнобу. Ему лишь видеть сны горькие с ним остаётся и искать знакомые черты в одинаковых прохожих. И теперь он помнит его в разы дольше, чем они знали друг друга. Парадокс, правда? И всегда боялся быть для него обузой, что-ли. Никогда не думал переложить свои проблемы и печали на его плечи. Ведь он наверное птица свободного полёта и возможно он оставит и это место, забирая и якорь с собой. И не вспомнит наверное, как со страхом подошёл к двери той заветной и долго перед ней стоял, пока в животе адреналин с ума сходил. Как пóтом обливался и просил Всевышнего о помощи. Руки сами в карман полезли, нащупывая дрожащими пальцами скользкую крышку и услышав тихий скрежет тонкой жестянки, потянул ко рту маленькое горлышко. Обжигающую волну почувствовал только в желудке, когда тепло разошлось по животу и как-то недоверчиво бросил взгляд на плоскую бутылку, сразу отпивая новую порцию коньяка, не отказывая себе в привилегии. И неудачно давится, кашляет, как юный студент, которому в подворотне налили первый раз беленькой и ладонь ко рту прижимает, будто ожог чувствуя. И смеётся... Как тот лицедей смеётся, которому заплатили, чтобы публику смешил и неважно, что на душе ветрá воют и коты скребут... Лбом к двери прислоняется и так долго ладонь на ней держит, словно боясь связь с чем-то потерять. Очередной глоток делает и только сейчас чувствует ту долгожданную эйфорию, когда рот наполнился сладкой горечью и с удовольствием ощутил послевкусие и долгожданное головокружение. По пищеводу огнём пролетело, и он, прикрыв глаза, сразу почувствовал фантомное облегчение. Зачем-то поднял бутылку и отсалютовал двери, чокаясь с ней, как с подружкой по одиночеству. Новый глоток пустился за первыми двумя и он посмотрел себе под ноги. — И чего пришёл? — у тишины спросил и ответа конечно не получил. Грустная улыбка на лицо легла и он даже не понял, когда рука в очередной раз поднялась вверх, как губы прикоснулись к горлышку и уже не так обжигающе пронеслось по языку и гландам. И кричать захотелось так, чтобы в глазах помутнело и земля бы из-под ног унеслась. Глаза вдруг щипать начали предательски, выпуская боль мокрую, и губы в оскале разрываются. Он по ним языком проводит и соль чувствует, глаза жмурит и кажется, что легче становится, но это только кажется... — Малыш... Слово такое родное из горла вырвалось и сам себе усмехнулся. Горько так... Снова поднял руку и занёс было её, чтобы постучать, да что-то остановило. Ладонь в кулак сжал, пока ногти полумесяцы не оставили на коже. И сам ведь понимает что... Страх... Страх быть отвергнутым и уже нелюбимым. А ему всегда казалось, что он сильный. И окружение его так же думали. Вот только именно сейчас он со стыда сгорает, чувствуя себя тру́сом. И дрожь телом проходит, и в самый раз бы развернуться и поклониться невидимым зрителям, показывая свою слабость, на радость всем. И пусть, как коршуны, его на куски разорвут, злорадствуя, что он вот такой здоровый и боится. И кажется, что вот-вот разрыдается, падая на колени, проклиная себя. Как подтверждение, в памяти пронеслось, как он тогда о свадьбе его слышал и как в пустой комнате в потолок вопил: — Оставь меня в покое!!! И вдоль своей жизни брёл как-то отчаянно, спотыкался множество раз и столько же вставал. А может это всё было просто случайностью? И спрашивал себя, — А смог бы подраться за его любовь, тогда или сейчас? И сам себе клялся, что никогда и ни за что не вернётся к нему. И все только для того, чтобы новый день начать с признания в любви. В голове полный кавардак, а в бутылке дно светится и последняя капля по тёмному стеклу ползёт. Он её языком ловит, голову запрокинув и, не понимая больше силы своей, сжимает в руке до треска, и не чувствует, как битое стекло впивается в ладонь, как остриё рвёт линию судьбы, как осколки больно впиваются в кожу. Ему уже всё-равно. Пусть болит. Только бы не сердце. Адреналин полностью блокирует чувство самосохранения и улыбка на лице смешивается со слезами. В висках начинает гулко пульсировать и отвратительная тошнота к горлу подходит, вызывая поток слюны. И даже самый простой поворот головы вызывает резкую боль и желание исчезнуть. Хлопок двери невдалеке послышался и мягкие шаги, как выстрелы в голове. Солёная влага на лице, как итог терзаний, что сжирает его полностью. И хочется орать, чтобы боль свою наружу выпустить, чтобы связки разорвать и глотку в кровь. Упасть, ног не чувствуя и биться в стену глухую, пока лоб не расшибёшь. И ненавидеть себя и слабость свою, до холода в костном мозге. И что с болью этой породнился совсем и отпускать её боится, ненавидит. И жить с ней больше невмоготу. И пусть в помещении не холодно совсем, но его будто ушатом холодной воды поливают и по спине мурашки ползут, липкий пот за собой оставляя. Каждый новый вдох тяжелее предыдущего становится и словно силы что-то отнимает. По лбу испарина прокатилась и волосы на затылке взмокли, а в мощном теле температура нагнеталась... Горло его обожгло, когда Седжин хотел слюну сглотнуть, и где-то далеко в мыслях пожелал себе больше не проснуться и так и остаться здесь, холодным таким изваянием, которое спустя какое-то время истлеет от сырости и слёз, что навечно останутся в нём. И только больно стало от того, что горе принесёт самым родным людям. И ему... Он не сразу понял, когда кто-то его за спину повлёк назад, и руки сильные на плечи легли, и акцент чужой послышался, японский кажется... Седжин поддался назад, прочь от двери отходя, чувствуя, как его какой-то пожилой человек на диван сажает, и утопает он в мягкую подушку лицом, и, не разжимая рук обнимает себя, отворачиваясь куда-то в темноту. Негромкое бурчание на неродном языке долго ещё слышалось, и где-то на переферии сознания сильная рука по спине гладила, как маленького, пока большая спина дрожала от глухих рыданий...

***

Прошлой ночью спать не получилось. Нахальный фонарь в парке напротив светил и кажется, что буравил его мозг, ковыряя кофейной ложечкой. Самюэль историю болезни изучил вдоль и поперёк и отбросил подальше, чтобы в самый важный момент просто не перегореть. Несколько раз он пытался читать книгу, надеясь, что уже на втором абзаце его сломают чужие мысли, пока по скучной и дождливой дороге мчался автомобиль, в холодном салоне которого ехал слишком нудный тип с трубкой во рту. Он много раз пытался вникнуть, куда ему всё-таки нужно и доберётся ли вообще, но явно, что автор любым способом хотел удержать своего читателя, используя сложнооборотные предложения, с массой наречий и деепричастий, а также знаков препинания. Дочитав до конца абзаца он уже забывал, что читал в начале, и громко захлопнув её, отбросил без сожаления, с ухмылкой слушая, как она гулко шлёпнулась на пол. Время давно и безжалостно перевалило за полночь, а у него не было сна ни в одном глазу. И как назло, в голову лезла фраза, что плохо спят те, у кого совесть не чиста. И таки-да, он честно признавал за собой грех. Лишь однажды он подумал позвонить Розэ, чтобы наверное спросить, как у неё дела, или просто молча слушать проклятия в свой адрес, позволяя женщине выговориться, между строк всё же улавливая, что она до сих пор любит. Их последний разговор камнем на душе всё ещё лежит, и Самюэль честно корит себя, что они так плохо разошлись. Она ведь та, кто останется частью его прошлого, которое вычеркнуть не получится никогда. И сейчас, спустя некоторое время после их расставания, он смотрит с какой-то отчуждённостью, будто это не с ним было, а если и было, то очень давно, пусть и в памяти свежо и огнём горит и разрывается от боли. И знает, что сам казнит себя за нелюбовь и наверное давно простил её, но через себя не может переступить. И честно желает ей найти своё счастье, неомрачённое любовью на троих. Потом корил себя за то, что слишком много кофеина на душу принял, и мозг безостановочно чертил крестики-нолики, пока его перед самым рассветом не сморила усталость. День проходил рывками. Что-то он помнил, что-то гнал от себя, а кого-то он боялся по-настоящему. И как только он выдержал этот марафон он и сам удивляется, но не перестаёт благодарить свою удивительную способность отключать эмоции в нужный момент и полностью переключаться на работу, отдаваясь любимому делу. И только после он по многократно прокручивал пройденный день и всё время спотыкался о него. Сердце громыхало в груди, как ненормальное, когда он увидел тогда своего Седжина в операционной, и едва на месте устоял, стоило лишь ему в глаза посмотреть. И все те годы, что Самюэль жил без него, куда-то исчезли, будто их и не было вовсе. Словно за его спиной не было чужой страны и бесконечных наград и признаний. Не было неудачного брака, хотя мог бы и быть весьма и весьма неплохим, если бы не его ненормальная любовь. За его плечами осталась та печаль и одиночество, которое никто не смог восполнить, кроме того, кто под тяжёлым камнем остался. И сам изнывал от боли, когда видел, как переживает Седжин, и молился, ей-богу, он молился, чтобы всё прошло хорошо, и они смогут закончить всё правильно. И это его «правильно» заключалось не только в исходе операции. И да, он его рассматривал. Жадно и по-собсвеннически. Он совсем не такой, каким когда-то видел его, он изменился, повзрослел. Самюэль лишь на секунду старался отвести глаза, когда невмоготу было пялиться на него перед всеми и снова ловил себя на мысли, что припечатался к нему, наверное навсегда. Он видел пристальный взгляд на себе и так благодарил ситуацию, что он уже одетый и сейчас уже не видно, как по его лицу пятна расходятся и мурашки атакуют... Самюэль смотрел на этого взрослого человека и видел в нём того самого пацана, которым он так и остался в душе. Те же глаза, те же самые рефлексы беззащитного мальчишки. Такой же искренний взгляд и неозвученная просьба в нём. То же самое молчание, когда внутри него бомбы взрываются. И взгляд Самюэля всё чаще спускался к его губам, таким сухим и искусаным. И все его движения будто заторможены, потеряны и какие-то рваные. Словно он изо всех сил старается держать себя в руках, но это совсем не получается. Самюэль смотрел на него и мысленно просил его не сорваться, посылал ему свои волны, как мог успокаивал взглядом и чувствовал себя его защитником. А его и хотелось защитить. Всё бросить и вцепиться в эти огромные плечи, утонуть в их необъятной теплоте и гладить его тронутое годами лицо, пока сердцебиение не успокоится. И его скручивало изнутри самого, от желания прикоснуться и ощутить его, хотя бы пальцы на своей щеке, не говоря уже о большем. Стоило только ему переключиться, как он снова вернулся в прежнее состояние, когда готов был ждать его, не дыша, в их подсобке и теребить подол медицинского халата, оставляя на нём заломы. Так же храбрился, пусть только останутся одни, он ему позволит всё сказать, что накипело, что собралось на душе. И снова ждал его, в том тёмном коридоре, когда на него смотрели, как на самого́ Творителя, пока его слабое сердце ударами исходилось. И только в самом конце он снова почувствовал себя тру́сом, когда сбежал, когда ноги его уносили прочь, а сам он горел изнутри. Всё тело его пылало и он знал наверняка, что это не температура. Он будто чувствует его мысли, что тот думает о нём, ещё щёки пылали, а в горле сушило, как в аду. Дыхание в глотке застревало и не разбирая дороги, он быстро убегал, пока мороз по щекам хлестал. И это так тяжело оказывается, когда невысказанные слова звенят в мозгу кандалами, а по вискам молотом бьёт. И понимает, что всегда вёл себя непринуждённо, с кем бы то ни было, и только с ним превращается в побитого щенка. Бесчётное количество раз спрашивал себя, почему именно с ним такое могло произойти, что его весь мир в одном человеке заключён и такой, как Седжин, обратил на него внимание. Иногда он чувствует, что эту жизнь он не выиграл, а проиграл кому-то, в покер, и ставки его были слишком высоки. И в доказательство своей собственной глупости он оглядывается и с каким-то презрением к самому себе ухмыляется. Ему бы сейчас бежать, сломя голову бежать к нему, да в ноги падать. Прощения просить и вымаливать за все те годы, что они не вместе были. И каждую упущенную возможность возместить. И уже давно всех червей своих, что ковыряли душу сомнениями, пустил в утиль и никому отчитываться не собирается. Что ему совсем не двадцать, а влюблён в человека своего пола. И наверное смеялся бы, если бы нарекли его грёбаным педиком или изгоем, целясь камнями в спину. И да, если бы где-то в другом месте, и да были бы они молодыми. И Бог с ними, с падальщиками да гиенами, кому так интересно копаться в чужом белье. Это всегда привлекало публику больше, чем что-либо. Плюнуть бы на все каноны и общепринятые нормы и просто забыться, наслаждаясь остатками жизни. А вместо этого... ...Вместо этого он уже давно сидит в каком-то баре и в стакан смотрит, пальцем по прозрачному ободку водит и почти не разбирает музыки, что громкими битами ухает в грудной клетке. И как сюда попал и не вспомнит, будто в каком-то забытье забрёл сюда, в этот мир фальши и разврата. Пальцами обнял стакан и отпил невкусный алкоголь, что отдавал дешёвым суррогатом. Руку приложил ко рту, зажимая зудящие губы и вовсе не для того, что горько, а просто... горько ему... И чувствует себя таким бедным и нищим. И даже несмотря на дорогую одежду, в которую он облачался утром, идеально отутюженную рубашку и галстук. Он слишком маленький для этого мира и его рука совсем не там находится, и это присутствие абсолютного одиночества никуда не девается. Его собственная неполноценность и пустота — это и есть главные составляющие его жизни, которые прикрыты для всех огромным и роскошным занавесом, через которые ни свежий воздух не попадает, ни лучик солнца. И пусть там беспорядок и полный хаос, только он имеет право находится там, прячась от толпы мнимым счастьем и успехом. За толстыми и затемнёнными окнами бара город, который никогда не спит. Самюэль смотрит туда, в те окна огромные, пытаясь увидеть в них своё жалкое отражение и лезет в карман, достаёт телефон и, снимая блокировку, смотрит на совершенно пустой экран. Печально улыбается и резко оборачивается, когда в двери вваливается компания молодых повес, которым видать, только-только исполнилось по двадцать один. Влетели в клуб и как коршуны, голодными глазами, полными любопытства, рассматривали яркое убранство, восхищённо открывая рты. Бармен за стойкой пытливо всматривался в ещё детские лица, неумело прикрытые юношеские акне и перевёл взгляд на своего босса, который вольготно сидел скраю и по какому-то клише держал зубочистку между губами, следя за порядком в полупустом заведении. Толпа мальчишек были в том состоянии, когда на них действовала свобода от родителей и пахла она как-то по-особенному, запретный аромат табака и алкоголя, с примесью эспрессо и шоколадных конфет. Молодёжь уже вливалась в громкие биты музыки и упивалась взрослыми ощущениями и постоянно пританцовывала, всё ещё кучкой толпясь недалеко от бара. За свободным столом стояли несколько официантов, что-то обсуждая, листая яркие экраны своих телефонов. Одиночный свист заставил их обернуться и попрятать гаджеты и перевести взгляды на небогатых посетителей. Таким и отказать нельзя, ибо неизвестно кто их предки но и баловать чем-то спиртным тоже негоже — ещё поди детвора по сути. Их провели за свободный столик и оставили выбирать напитки, пока они голодными глазами пялились на сцену, где под медленные биты выходила девушка, томно глядя на пустые места в зале. Слишком медленно, с таинственной дымкой вокруг себя, она подошла к шесту́ и провела по нему тонкими пальчиками, как-будто зазывая холодный металл присоединиться, настраиваясь на медленную музыку. Самюэль смотрел, как маленькие ножки, обутые в нелепо огромные туфли, медленно переступали и двигались по полу и зеркальное отражение на нём, созданное из крупной мозаики, рвало на части тонкую фигурку девушки. Неоновое освещение переливалось на её хрупком теле и преображало флуоресцентные элементы одежды в яркие тона, насыщая их яркостью и напрягали, и без того, уставшие глаза мужчины. Его безразличный взгляд ползал по стройным ногам и лишь спустя какое-то время, он посмотрел на её лицо. Слишком яркая косметика и неестественные волосы придавали ей какой-то неуклюжий вид, словно девочка, оставшись дома совершенно одна, решила преобразить себя и собрав всю мамину косметику, просто зарылась милой мордашкой в косметичку, измазав себя всеми цветами радуги. А потом вышла из дому в вечер Хеллоуина, чтобы пройтись по соседям и собрать полное лукошко сладостей, но по какой-то глупой ошибке забрела в это злосчастное место, где правят балом взрослые и злые дяденьки, а не добрый и приветливый сосед, натянувший на себя потёртый костюм Люцифера, улыбающийся во все свои вставные зубы. Ещё не совсем сформировавшиеся женские прелести были затянуты в тугие корсеты и тонкая талия казалась просто нереальной. Казалось, что одно неверное движение и она хрустнет, под давлением китового уса и грубой кожи. Маленькие полушария груди едва виделись под кружевами и дабы спасти ситуацию, умело были подчёкнуты контурингом, придавая им объём. Её парик, а это явно был именно он, без зазрения совести был залит лаком и блестел под неоновыми лампами настолько сильно, что казалось, последним штрихом в её образе была именно та волшебная пыль, которой мамы посыпают платья своим дочерям на утренниках. Вот только незадача. Похоже именно тогда рука её и дрогнула, высыпав на себя все блёстки, что были в её распоряжении. И вот уже некоторое время эта милая девочка, в своей роли опытной искусительницы, пыталась соблазнить одинокого посетителя, улыбаясь ему так не по-настоящему и всё время кидала осторожные взгляды в угол бара, где всё ещё восседал злой дядька. Несколько завершающих аккордов и музыка наконец-то стихла, оставляя за собой шлейф и фантомный его звук. В ушах от резкой тишины засвистело и он прикрыл глаза и только услышал, как она, почти на цыпочках спускалась с подиума, так неловко балансируя руками, чтобы не упасть с высокой ступени. И пусть он сейчас смертельно уставший, глаза просто слипаются, но это не мешает ему заметить, как девочка украдкой смотрит в тёмный уголок бара, откуда её буравят тёмные глаза. Спустившись на твёрдый пол, Самюэль замечает, как она поникла вся и её плечи опустились вниз, тяжёлый вдох по ней прошёл и она развернулась к нему, собирая себя в кулак. — Не занято? — и настолько глупо это звучит, словно шлепок по голой попе в стенах церкви. Он поднял на неё взгляд, замечая умоляющий взор, будто девочка пришла не к клиенту на консумацию, а под кабинет зубного врача. И ему даже показалось, что дрожит она не только из-за тонкой одежды, но и из страха тоже. — Пожалуй нет, — не смог ей отказать и поправил по́лы своего пальто, учтиво двигаясь по диванчику, освобождая место и для неё. Вся такая маленькая, строит из себя дерзкую девицу, закидывая ногу за ногу и, не расчитав высоту стола из-за каблуков, больно бьётся коленкой о край мебели. Тут же морщится от боли, но всё равно поднимает уголки губ, выдавливая из себя улыбку. — Аккуратнее, — только и смог сказать ей мужчина и сразу заметил тяжёлые бусинки слёз, что выступили на глазах. Она готова была разреветься и только её маленький носик дрожал и красивые ноздри порхали. Уже через несколько секунд, как из-под земли, вырос официант с разносом в руке и тонким бокалом, украшенным как новогодняя ёлка. По ободку его, с помощью сладкого сиропа, блестел сахар, трубочка вилась змейкой из самого дна и заканчивалась эта вся композиция бумажной ёлочкой, которую, как дольку лимона, насадили поверх стекла. Красочный коктейль источал ароматы цитрусовых и мяты и тонкие пальцы сразу потянулись к нему, отпивая маленький глоточек. Жидкость побежала по трубочке и спустилась немного вниз, когда девочка отодвинула бокал. — Меня зовут Эйприл, — тихий голос донёсся до него колокольчиком. — Эйприл, — сразу продублировал он имя, понимая, что конечно оно ей не принадлежит, — Очень приятно, Эйприл, — и заметил, как девочка снова покраснела. Тишина по-видимому затянулась, а ему, честно говоря и не хотелось нарушать её. — А вы не местный? — тихо поинтересовалась она, не глядя в его сторону. — Почему ты так решила? — Ваш акцент, — просто ответила она и снова прикоснулась к бокалу, делая ещё один глоток, поскорее лизнув языком сладкую жидкость. — Я родился и вырос здесь, — зачем-то стал рассказывать ей кусочек своей жизни, — Много лет прожил за границей. — М-м-м, — протянула она и аккуратно сложила руки на коленках. Самюэль услышал её вдох, будто она собиралась что-то сказать, но осеклась и всё же спустя несколько секунд решилась, не оставляя для тишины места. — А как Ваше имя? Он заметил, что она не спросила это для себя, а скорее всего, так нужно. И не переходила черту формального разговора, не переходя на «ты», как обычно бывает в таких заведениях. Здесь все равняются. Здесь нет регалий и заслуг, здесь нет академиков и профессоров. Здесь правят другие законы, наверное низменные. Похоть, разврат, секс. Только не все могут так быстро принять участие в этой игре, когда кто-то продаёт себя, а кто-то платит. — Зови меня... Джонни, — отозвался он и просто посмотрел на неё, читая в её глазах понимание. — Джонни, — тихо повторила она и так ласково посмотрела на него, что у того кровь почему-то в жилах замерла. — Да, просто Джонни, — ответил он и как-то по-отцовски проникся к ней,  — Зачем ты работаешь здесь? — зачем он спросил он и сам ответить не мог, вопрос сам вылетел изо рта, опережая мысли. И явно понимал, что ей здесь не место. И она вздрогнула. От ответа вздрогнула и так низко опустила голову, а потом и вовсе отвернулась. — Прости, — только и прозвучало ответом между ними и он, взяв её бокал, протянул ей. — Спасибо, — пролепетала она и почти вцепилась мёртвой хваткой в тонкую стеклянную ножку. Долго и так неумело держала его, наверное боясь упустить и только после, избегая неловкую паузу, отпила напиток почти до конца. И когда на дне бокала они услышали, как в трубочку зашёл воздух, она так мило улыбнулась ему и это позволило ей расслабиться. Пожала плечами и отставила пустой бокал на стол, и повернулась, глядя в красивые глаза мужчины. — Ну... я пойду, — для чего-то озвучила мысли и встала, поправляя ультракороткие шортики. А ему ничего и не оставалось, как кивнуть и какая-то волна прошлась по его сердцу, болью прошивая мышцы под лопаткой. А она и дальше стояла, будто провинившаяся школьница и не решалась сделать шаг, чтобы уйти к другому столику. — Простите, — тоненький голосок над его головой раздался и он, подняв голову, посмотрел на юное лицо, — Мне уже можно уходить? — он бы и отпустил, только вот как-то душа его не на месте, будто ждёт чего-то. Затылком упирается в толстый и мягкий подголовник и поглядев на девочку, снисходительно кивает. Быть грубым с ней не хочется. Но дикая усталость берёт своё. Он бы сейчас, да укутался в тёплый плед, ноги поджал бы до самого подбородка и уснул бы крепким сном, но только сейчас он смотрит, как Эйприл бледнеет отчего-то и это видно, даже в темноте помещения. Губу нижнюю кусает и робко правую руку поднимает и на её лице появляется эмоция безысходности. И почему-то его в дрожь бросает от неё, в глазах её боль плещется и разочарование. И в этот самый момент резкий и короткий свист разносится по залу и оба они вздрагивают. Только по-разному. Самюэль более от неожиданности, а она... Она будто ждала. Усталость куда-то испарилась, вместо этого он почувствовал, как спину выворачивает и конечности, кажется, скрипят от, даже самого незначительного, движения, наливаясь свинцовой тяжестью. Желание уйти сменилось на любопытство и скрытый гнев. Он поднял голову и обернулся в поисках неприятного звука. Картина, развернувшаяся перед ним неожиданно, на него подействовала и он просто наблюдал, как девочка, с ужасом на лице и с огромными перепуганными глазами, смотрела в сторону своего босса, который щелчком пальца указывал ей на новое место. И что самое омерзительное — это его манера звать девушку — его кисть развёрнута кверху ладонью и несколько раз призвал её, как обычно призывают только животных. Он вернул взгляд на неё и понял, что она сейчас пойдёт туда и... Дальше он не хотел представлять. И для самого себя, он неожиданно проникся этим ребёнком и внутри почувствовал какой-то страх за эту девочку и сразу обернулся, и снова посмотрел в том направлении, куда ей указывали. Группа парней уже видимо предвкушала, что сейчас эта милая Цыпочка присоединиться к ним, развлекая их, разжигая либидо, распаляя их азарт. Их пошлые шутки сыпались во все стороны, заставляя Самюэля напрягать желваки. Истерический смех взрывался после каждой пошлости и они так призывно цокали языками и показывали ей непристойные жесты. Самое мерзкое, когда один из них, языком оттопырил щеку изнутри и кулаком показал поступательное движение у рта. Второй тут же привстал, ухватившись за спину стула и несколько раз подкинул бёдра вверх, имитируя толчки в юном теле. Она, как маленький кролик, с ужасом смотрела в их сторону и не могла отвести глаз и походу ясно представляла, что её ждёт там. И как-то неожиданно она поворачивает голову и в глаза смотрит взрослому человеку, ища в нём хоть какую-то поддержку. И Самюэль увидел в них такой настоящий животный страх. Будто эта девочка стоит на каком-то жутком перекрёстке и смотрит во все стороны, пока ветер хлещет её по лицу. А вокруг неё вакханалия разносится вихрем и затягивает её в эту мерзкую пучину. Волнение за совершенно незнакомую девушку в животе плотным комом нарастает и терпение лопается, как мыльный пузырь. Решение само приходит и он поднимает руку и смотрит в сторону официанта. Пара молодых парней не обращают никакого внимания, один из которых залипает в телефоне, пока другой неспешно пересчитывает свою небогатую выручку. И третий парень, который поодаль стоял всё это время и буравил глазами тот участок бара, где сидела маленькая девочка со взрослым клиентом. Самюэль поднимается со своего места и просто повторяет то, что сделал и сам босс этого заведения, совсем недавно. Он свистит на всё помещение и только сейчас на него обращают внимание все, кто был там. И только молодой паренёк одёргивает на себе униформу и отрывается от стойки бара и уже с первых шагов Самюэль видит, как горят глаза его, пылая внутренним огнём и как не сводит он с неё глаз, пока она в песчинку превращается. — Извольте, господин, — молодой человек кланяется и сложив руки за спиной, принимает заказ. — Бутылку воды, — негромко отвечает Самюэль и прямо смотрит ему в глаза, мысленно улыбаясь, как тот опешил. — Обычная? — уточняет, но мужчине кажется, что они вовсе не о воде говорят, а о выборе оружия и месте проведения дуэли. Голова гордо вскинута, острый подбородок смотрит прямо перед собой и глаза. В глазах ненависть кипит и губы плотно сжаты. Самюэль приподнимает одну бровь в недоумении. Он в секунду оценивает ситуацию и его внутренне прошибает по́том. Честно признаётся себе, что не хотел бы встретиться с этим борцом где-нибудь в тёмном переулке. — Да, обычная вода и... — он поворачивается к девочке и одним жестом кивает на неё, — И два часа привата, — и краем глаза ловит, как девочка вся сжалась в комок и её щёки стали неимоверно пунцовыми. Несколько долгих секунд она смотрела на него и как ему показалось, горечь стыда легла на её личико и только лишь усилием воли она сдержалась, чтобы не заплакать и гордо держала голову поднятой, и продолжала улыбаться дрожащими губами. И только официант как-то ухмыльнулся, едва слышно, настолько тихо, но его взгляд на Эйприл был более, чем громким. Острым взглядом он буравил девочку и в один момент Ким заметил, как на молодом лице проскользнула тень обиды. Он сглотнул слюну и обернулся к гостю. Самюэль потянулся за своим стаканом и быстро допил остатки своего виски и почувствовал какую-то горечь, только не ту, что на языке, а ту что внутри где-то, в душе. Звенящая тишина по залу прошлась и ему показалось, что на них сейчас смотрят все. И босс, который словно хищник, наблюдает со своего места, за богатым клиентом и толпа мальчишек, готовая разорвать этого старпёра, который собирается увести от них юную искусительницу. И только между этими двумя искры летели. Самюэль поднимает голову от своего кошелька, который он уже достал и провёл взглядом по затихшим персонажам этого представления. — Что-то не так? — тихо спросил и его голос прошелестел по залу, и все, как по команде, вернулись к своим обязанностям а мальчики сразу отвернулись, боясь нарваться на скандал. Снова по залу полилась музыка, перебивая тишину. — Прошу прощения, господин, — молодой человек с трудом оторвал взгляд от притихшей Эйприл и поклонился, рукой указывая им следовать за ним. Она прокашлялась и как показалось Самюэлю, вздохнула слишком тяжёло и как-то рвано. Она то поднимала взор на мужчину, то опускала глаза, прячась за накладными ресницами и время от времени мяла шов на шортиках, не зная куда деть руки. Испуганные глаза, как у ребёнка скользили по залу и и в них он явно видел страх. Она лишь на секунду посмотрела на мужчину и в её глазах стояли слезы. «Эх, девочка, не ту ты работу выбрала», — с горечью подумал он и почувствовал, как сердце его больно бьётся о стенки изнутри и даже на секунду стало тяжело дышать. Защитить и уберечь. Именно эти мысли не покидали его сознание и он отчётливо видел нервозность на её лице и едва улыбнулся ей и как ему показалось, это совсем немного успокоило её. Поднимались они по широкой и резной лестнице. Ступени были обиты ковровым покрытием и их шаги были приглушены. И везде витал приторный запах освежителя воздуха. И тишина. Какая-то угнетающая тишина и совсем не важно, что где-то музыка звучала, на сердце у него было слишком пусто и даже больно. И что-то его цепляло за эту реальность и хотелось материться вслух, что вляпался во всё это и теперь идёт, как бычок на заклание и даже не хочется ему смотреть на худенькие ножки Эйприл, что едва тащит на себе эти жуткие лабутены, что словно кандалы сковали её маленькие стопы. Но развернуться и уйти он уже не сможет, а ноги несут его туда и усталость валит его на каждом шагу. Перед дверью они остановились и официант развернулся и посмотрел с горящей ненавистью на мужчину. Его ноздри порхали, а кулаки сжимались и кажется, что хруст костяшек был слышен на весь этаж. Желваки на скулах ходуном ходили, а брови на переносице сошлись. Некоторое время он смотрел на мужчину, показывая тому всё своё презрение и лишь Эйприл стояла возле двери, почти не дыша. Молодой человек перевёл на неё взгляд и так долго и пристально смотрел на её идеальный профиль, пока Самюэль не заметил, как её милый подбородок дрожит, а из глаз капает слеза. А потом он ушёл, но какое-то незримое присутствие ещё долго витало в воздухе. Мужчина видел, как она дрожащими руками открывает дверь, как заходит, спотыкается неловко и в самый последний момент он грубо хватает её за тонкое предплечье, заранее сожалея, что на нежной коже появится синяк. И кажется ему, что она сейчас сознание потеряет. Вся дрожит, как лист осиновый. Пальцы дрожат настолько сильно, что она не могла попасть ключом в замочную скважину, чтобы закрыть дверь изнутри. Наконец-то поворот ключа выстрелом прогремел и девочка вздрогнула, будто принимая всю лютую реальность на свои хрупкие плечи. Он сам учтиво отвернулся и топтался у дверей, позволяя ей побыть пять минут наедине с собой. За своей спиной он слышал шелест одежды и лёгкие шаги по толстому ковру. Сколько минут прошло, он точно не считал, когда услышал лёгкий кашель, такой призывной, намекающий и волнительный. Мужчина неспешно поворачивается, чувствует себя здесь лишним и глазами охватывает комнату и убранство в ней. На небольшом пуфе, неровной горкой, лежала её одежда и венцом этого был её парик, как-то слишком гротескно выглядевший. Возле пуфа стояли огромные туфли и только тогда он чему-то улыбнулся и уже более спокойно повернулся, машинально засовывая руки в карманы брюк. Перед ним стоял практически ребёнок и теребил в руках огромную влажную салфетку, всю измазанную мейком, как он понял. Абсолютно чистое лицо, волосы, зачёсаные в хвостик, и полное отсутствие бижутерии. Чистое и непорочное. И в таком месте. Она стояла возле огромной кровати, мялась с пятки на носок и наверное ждала какого-то вердикта. Лёгкий пеньюар синего цвета красиво оттенял её матовую кожу и она потянулась пальчиками к плечам, снимая с себя ненужную вещь. Он водопадом упал вокруг её ног и она потянулась к голове, снимая резинку и распуская волосы. Шёлковым каскадом они упали ей на плечи и она склонила голову, позволяя им рассыпаться, прикрывая одно плечо. Так и осталась стоять, как нимфа, только что вышедшая из воды. Тонкие бретельки на почти прозрачной коже, выглядели завораживающе и он просто перевёл взгляд ниже. Маленькая грудь, едва прикрытая тканью того же цвета, синего, просвечивалась и он явно видел маленькие бусинки сосков. Тонкая талия действительно была невообразимо тонкой и он улыбнулся сам себе, думая прежде, что она даже дышать не может в корсете. Треугольник трусиков выделялся под тонкой тканью и маленькие ноги с идеально красивыми коленными чашеками. Произведение искусства. Так он её назвал. И он смотрел на неё также. Без вожделения, без жара, без желания. Просто любовался ею, красотой девичьей и непорочной нежностью. Она потянулась к бретелям и одно сползло, когда мужчина поднял руку, останавливая её одним жестом. Девочка оторопела и поправила её, вернув на место и как-то сразу обняла себя руками, прячась и дико стесняясь. — Пожалуйста, — его голос неожиданно хрипнул и он прокашлявшись криво улыбнулся, — Пожалуйста, оденься, Эйприл, — очень мягко, боясь испугать её, но всё же с напором он попросил и легко выдохнул, когда девочка быстро подняла пеньюар и закуталась в него, как в мантию, — У тебя есть что-то тёплое? — он взглядом прошёл по её голым ногам и заметил, как она дрожит, — Оденься, пожалуйста, ты можешь простудиться... Она смотрела на него как на пришельца. Но всё-таки просьбу выполнила, быстро вытащив тёплые носочки и из-за двери в ванную достала огромный халат. Быстро, в привычном движении собрала волосы в ракушку и превратилась в обычную девочку. И только сейчас он улыбнулся и как-то заметно расслабился. — Сколько тебе лет? — вопрос будто выстрел прогремел и девочка брови нахмурила, глядя на мужчину с опаской, — Нет-нет, — он выставил руки перед ней, улыбаясь, — Я не из полиции нравов, не волнуйся. — Мне двадцать один и я учусь в институте, — затараторила она, как ему показалось, заученную фразу. — Послушай, — мягко остановил её и снял пальто, — Я не для этого пришёл с тобой сюда и опустив глаза, указал на её тело,  — Я имею ввиду, что не для этого. — А для чего? — почти шёпотом она спросила и он услышал, как на последнем слове она проглотила слог, видимо от страха и непонимания. — Из-за тех, — он как-то неуверенно махнул рукой за свою спину и она кажется поняла, — Это было омерзительно, — добавил он, не в силах больше представлять, как бы она это терпела. — Мне семнадцать лет, — шепнула она и зачем-то рот прикрыла, сама себя пугаясь, своей импульсивности, — Может быть вы хотите выпить? — привычный вроде вопрос, только задаёт она его не совсем буднично, а скорее всего, чтобы прервать неугодную тишину. — А что у тебя есть? — потянул он немного лениво и как-то грузно опустился в кресло. Эйприл прошла к бару и сразу открыла его, считывая названия алкоголя. Словно заученные стишки читает, подумал про себя он и кашлянул, обращая на себя внимание. — Я хотел бы сок, если есть, натуральный. — Сок? — она так честно удивилась и повернулась, глядя распахнутыми глазами на мужчину, — Есть, клубничный, — немного заторможенно отвечает, думая, что он шутит с ней. И всё-таки идёт к небольшому холодильнику, вытаскивая оттуда коробку сока. И сразу наливает в два стакана, один из которых протягивает ему. Самюэль замечает, как она сторонится его, подойти ближе боится и держится настороженно. Конечно, за такое короткое время, что она работает здесь, такого ещё не видела, чтобы алкоголю предпочли обычный сок. Она помнит, как в первый день с ней была проведена беседа о поведении в этом месте и какими бывают клиенты. Пользуясь тишиной он осматривает небольшую комнату и замечает несколько фотографий, расположившихся на полке. На них он может рассмотреть её саму в обнимку с... тем самым молодым человеком. А ещё с какой-то женщиной пожилого возраста. И только одна фотография приковывает его внимание. Два мальчика и женщина в обнимку с ними сидят на скамейке, а мимо них проезжает велосипед. Его очертания размыты из-за скорости транспорта, а вот люди выглядят очень счастливо. И честно признаться, выглядят они здесь крайне нелепо. Эйприл ловит его взгляд и переводит взор туда же и улыбается. Только улыбка эта горечью отдаёт. Она встаёт и подходит туда и как-то виновато опускает их изображением вниз. — Они не должны видеть, — тихо так вещает и словно чутьём каким-то понимает, что он ждёт продолжения, но весьма тактично молчит, отпивая сок, — Я сама решилась на это, — первые слова дернулись из неё, будто тяжёлый состав с места сдвинулся, — Папа умер а мама, — она замолчала и он не перебивал. Это как синдром незнакомого человека. С ним легче говорить, легче душу открыть. Когда едешь в поезде, тишину забиваешь разговорами обо всём, зная, что никогда не встретишься с ним вновь. — А нас трое, — девочка тяжело вздохнула, — Они не знают, и не должны узнать, — и посмотрела на него так, что сердечко взрослого человека защемило. — Почему именно эта работа? Почему не пойдёшь учиться и...я не знаю, на крайний случай, посуду мыть? — он так глубоко перенял её проблему, что принял это как своё, — Сколько ты здесь? — зачем ему это? — Неделю, — почти шёпотом проговорила она и покраснела. — Ты... у тебя... — он не мог выговорить такие простые слова. Почему-то именно с ней он не мог связать эту работу, — Было что-то? — Нет, — и в подтверждение слов покачала головой, — Вы первый... — О господи, — только и вырвалось из него понимание, — А он? — Самюэль взглядом показал на полку и она поняла, что и кого он имеет ввиду. Ему казалось, что её разорвёт от эмоций и невысказанных слов. Он видел, как она тщетно пытается скрыть слёзы, что так и переливались через нижнее веко и просто молчал. — Я не знала, что он работает здесь, — тихо прошептала она и жалобно всхлипнула, — Он не может ничего с этим поделать. Он, то есть, мой босс, дал денег моей семье и я должна их отработать. Груз жестокой правды лёг на его плечи и он долго смотрел, как её худенькая спина дрожит. Стыд по его телу холодом проходит, только на миг представив, что если бы он был из другого теста слеплен, то и не посмотрел бы на чужие ценности, забирая всю чистоту и непорочность себе, оставляя лишь чёрную пустоту. — Сколько? — один только вопрос. — Что? — не сразу поняла и спросила гундосым голосом. — Сколько ты ему должна? — Нет... пожалуйста, только не это, — она просто поняла о чём он спрашивает и горячая волна по сердцу прошлась, — Очень много, — она сильно зажмурилась, стирая с лица слёзы, — Настолько много, что мне их и за год не выплатить. — Сколько? — вопрос стал резче и она повернулась к мужчине, глядя в глаза и с горькой улыбкой спросила. — Зачем это Вам, господин Джонни? — Пусть это тебя не волнует, Эйприл, — в такой же интонации он ей ответил, — Так сколько? — и Самюэль полез во внутренний карман пальто, вынимая оттуда чековую книжку. Может быть и старо́, как мир, но ему всё ещё нравится этот способ оплаты, где можно шикарный росчерком оставить свою подпись и оторвать корешок. Нажал авторучку и поднял на неё взгляд. Она стояла не двигаясь, лишь руки теребили толстый пояс халата. И называет сумму. И закрывает лицо руками. И плачет так горько, будто только что предала самого близкого человека. — Простите, простите меня, — бормотала она вперемешку со всхлипываниями и стояла на одном месте такая маленькая и ранимая. А его грудь от боли обручем сдавило от такой картины и Самюэль просто встал и подошёл к ней, крепко заключая в свои объятия. — Для чего Вы это делаете? — куда-то в грудь она ему прошептала. — Не знаю, — улыбнулся сам себе и как-то легко ему стало, — Наверное для себя, — он поднял её голову, соеденил ладони под её подбородком, окуная красивое личико в чашечку из рук, — Ты собирайся, а я скоро приду. Сколько времени ему понадобилось, чтобы поговорить с тем чопорным типом, что строил из себя самого Аль Капоне, жуя в зубах неизменную зубочистку, пропахшую его куревом, он точно не знал. Он только думал о той девочке, которая так лихорадочно собирала скудные пожитки, бережно складывала фотографии и прощалась с этим миром, к которому ещё и привыкнуть не успела. А тот, как и предполагалось, оказался падким на деньги и почему-то совсем не удивился, когда Самюэль подписал ему ещё один чек и с омерзением смотрел, как тот его рассматривает. Потом зачем-то понюхал и надгрыз самый кончик бумаги, громко сплёвывая — видать фильмов про гангстеров насмотрелся. Самюэль лишь усмехнулся такой выходке и не прощаясь, покинул заведение, выходя через чёрный вход. Он остановился в темноте улицы и посмотрел в небо, где бледно мерцали первые звёзды. И даже запах мусорных баков ему показался не таким и противным и лишь спустя секунды созерцания местности, заметил одинокую фигуру, спрятанную за кругом света от фонаря. Огонёк от сигареты загорался и сразу тускнел и густой поток сизого дыма взмывался вверх, подхватываемый ветром. Самюэль смотрел в ту сторону и чутьё ему подсказывало, кто там стоит и нервно курит. И улыбка на лицо налезла, когда он увидел того самого паренька, который броском пальцев откинул окурок и он, совершив горящую дугу, упал в мусорный бак и только лёгкий дымок был его прощанием. Парень делает всего-лишь пару-тройку шагов, когда замирает на месте и на его лице появляется палитра эмоций — от растерянности до непонимания, от безвыходности до гнева. И Самюэль сам шагнул к нему навстречу, когда парень поспешил разобраться с уродом, который посягнул на его девочку. Неудачно так спотыкается и почти падает, но мощное тело удерживает его и он, как пружина подскакивает и сразу хватает мужчину за лацканы дорогого пальто. — Что ты с ней сделал, ублюдок? — в самое лицо рычит, скалясь на него и тряся как куклу, — Что ты с ней сделал??? — уже кричит и кулаки сжимает. — Я не педофил, — отвечает тот слишком спокойно и смотрит на него устало, — Она невинна, я даже не позволил, — добавляет и видит, как парень сдувается, как мячик и руки его слабеют. Они оба слышат звук входной двери и оборачиваются, синхронно, когда видят одинокую фигурку в смешной дутой курточке и таких же сапожках. Небольшая сумка из её рук выпадает и Эйприл идёт, почти шатается, почти плачет. Руки с лацканов исчезают и Самюэль наблюдает картину, что всего золота дороже. Будто в замедленной съёмке юноша к ней бежал, пока она слёзы теряла и совсем не обращала внимания, что мороз по коже обжигал. Только руки свои приподняла и он её подхватил, как пушинку, зажимая в своё сильное тело. Как в кино крутил её вокруг себя и что есть силы прижимал к себе. Стон обоих в тишине раздался и Самюэль улыбнулся так, словно кто-то только что прокричал заветное Бинго, а билет-то этот, счастливый, в его руках! И смех вырвался из их объятий, когда она посмотрела на мужчину, как на своего Спасителя и так медленно пошла к нему, и прижалась к нему тоненьким телом, а он только лишь в макушку её поцеловал, будто по-отцовски и так, и, совсем незаметно, для неё, положил сложенные в трубочку зелёные купюры в карман курточки. И не заметил, как к ним подошёл парнишка и их пальцы сцепились в замочек. — Уводи её отсюда, немедленно, — говорит так, будто кто-то может и передумать, — Прям сейчас уводи, — настойчиво так говорит, — И сам найди нормальную работу, в другом месте, но не в этом гадюшнике, — и он пальцем тычет в тёмные стены заведения. — Я работаю здесь, — старается заступиться за своё место работы, — Нам нужны деньги, — он и не оправдывается, только фактами говорит. И так по-мужски, так честно. — На первое время хватит, — бросает Самюэль в холодный воздух и разворачивается и уходит. — Меня Ная зовут! — кричит она в темноту и смотрит на чудного самаритянина, что появился в её жизни, в такое нужное время. А Самюэль повернулся только через минуту, когда почти дошёл до поворота и посмотрел на парочку, что стояла обнявшись, в этот тёмном переулке, под звёздами, и целовались так самозабвенно и так красиво, что где-то в груди защемило у него и внезапно стало завидно. Ещё пару шагов и он скрылся в темноте, унося и своё имя и печаль свою сладкую, что породнилась с ним уже. Но только на душе как-то светло стало и в груди так горячо-горячо, будто кто-то туда дунул через одежду горячим паром со рта. С каждым шагом он скорость прибавлял, кем-то подгоняемый. Гнался за ним кто? Или спешил куда-то? Не знал и сам, но спешил так, будто вот-вот сейчас он добежит до своего поста, до той брезентовой санчасти и увидит своего хозяина и криком щенячим изойдётся, пока сильная рука будет гладить его голову мокрую и наконец-то он сможет в родных объятиях уснуть, почуяв самый лучший запах — запах любви. Бежал и снег над его головой срывался, силу набирал и блестел в свете вечерних фонарей, переливаясь, будто волшебная пыль на его голову сыпалась и он не струшивал её, пусть падает. И он, как мальчишка, что уверовал в силу колдовскую, только и думал о том, что больше ждать не хочет, не сможет и всё, что должно произойти, произойдёт именно сегодня. Он совсем не помнил, как махал руками, такси призывая, как свистел на всю улицу и уже в салоне автомобиля он назвал адрес отеля, внутренним чутьём понимая, что именно туда ему нужно. И полностью отпустил себя, позволяя этому чувству взять главенство над собой. И так долго смотрел в окна, как проезжают они мимо ярких витрин и их огни отражаются на поверхности стекла, но только видел, как по лицу катятся слезы. И никогда не узнает он, как бежали двое по переулку, пытаясь найти странного человека. Когда руку она сунула в карман и достала оттуда свёрток и так и обомлела, когда сняли они резинку с купюр и долго-долго в глаза друг другу смотрели, боясь поверить, что и такое бывает. И так долго в небо шептали тихое «спасибо» и смеялись и целовались. А парень только фартук рабочий снял с себя, бросая под дверью и так и убежали вдвоём, вместе, пока в том заведении музыка обороты набирала и похоть на своём троне восседала, вакханалия новый бокал вина наливала, а секс по закоулкам прятался...

***

Вода потоком набиралась в ванную, создавая свой невообразимый шум, сродни водопаду, заключённому в четырёх стенах. Пар поднимался под потолком, оставляя грузные, свисающие капли конденсата. Несколько из них упали на лицо и Седжин сильно зажмурился от разности температур. Взгляд наполовину приоткрытых глаз блуждал по роскошной ванной комнате, только без очков он не мог сосредоточиться, а детали и вовсе расплывались. Несколько раз он напрягал зрение, смежал веки в узкую щель, чтобы словить фокус и бросал эту глупую затею, чувствуя, как в голове боль колоколом расходится. Снова закрывал их, предаваясь какому-то внутреннему покою, но любопытство, граничащее где-то на периферии сознания, не могло просто так всё пустить на самотёк. Он вдохнул слишком резко и сам испугался звука, что издало его горло. Громкий такой хрюк разнёсся по комнате, отскакивая от плиточных стен, перекрывая шум воды. Рукой он потянулся к лицу, и водопад из капель полился на него, заставляя непроизвольно вздрогнуть. И только сейчас он почувствовал, как его колени немного подмерзают. Что за чёрт? Ещё достаточно пьяный взгляд зацепился за белую ванну и чья-то рука потянулась к кранам, перекрывая доступ воде. Сразу стало как-то тихо и лишь звук капель о поверхность воды звучала слишком громко, будто разбивалась о его пьяный мозг, принося головную боль. Всё, что нужно ему было именно в этот момент, в сию секунду, так это чувство тепла и он накрыл колени рукой, пытаясь их согреть горячей ладонью. И непонятные ощущения, которые он никак не мог описать, будто его другую руку отняло от середины предплечья. Громко промычал и тут же он почувствовал, как ушло какое-то напряжение с руки, будто она была до этого чем-то зажата. И уже в следующий момент что-то тёплое легло на его колени. — Ой, как хорошо, — пробурчал самому себе и тут же услышал ответ, — Я знаю.. От чужого голоса, такого далёкого и близкого, его будто бы парализовало. Всё его тело в струну превратилось, а слух напрягся до ноющей боли в висках. Он хотел сжаться, как улитка, ну может быть не совсем как улитка, но подобрать все конечности оказалось желанием огромным. Вот желание было, а возможности нет! — Не дергайся, — тот же самый голос звучит, только теперь он его слышит намного лучше или... или ему снова кажется? — Ещё немного и я закончу, — тихий такой, завораживающий, пленяющий, ласковый. Эпитеты в мозгу наперебой лезли, и он повернул голову. И словно колёса старой телеги заскрипел. — Куда-то собрался, спринтер? — лёгкий смешок, ухмылка эхом раздался по ванне и осел на поверхности воды, — Будешь бежать, не догоню ведь, — как-то обыденно было сказано, но от этого хотелось улыбнуться. И Седжин улыбнулся. Точнее, даже не он, а что-то внутри него. Что-то такое яркое и тёплое, и не хочется прятаться от этого света, и ничего страшного, что глаза слепит. Хотя это вовсе и не лучи. Это что-то другое, что не получается унять, утихомирить, сковать, как и прежде, в кандалы и из темниц не выпускать. Оно через его щели лезет, освобождая то-ли душу, то-ли тело. Какая-то пьяная эйфория. И описать её не получалось, он ведь не поэт, правда? — Ты ничего не можешь без меня... — полу-упрёк, полу-насмешка, только звучит она как самый лучший в жизни комплимент, подарок, оберег, что ли, — Глубокий порез, как ты умудрился-то? — снова упрёк, только слышать его так хорошо, так спокойно, — А если бы ниже? Тогда пиши-пропало... — и голос дрогнул. Так, словно с языка боялся сорваться, будто говорить бы и просто, а мысль закончить страшно. — Что бы я тогда? — и всё как-то замерло на несколько мгновений. И даже вода капать перестала и нажатие на руку ослабло. Глубокий вдох и всё вернулось. А Седжин повернуться боится. А вдруг это снова его сон? Такой же, как и многие? Только здесь восприятия другие и все чувства на месте и даже шестое. И боится вдохнуть, ведь получится слишком громко, а в лёгких и клочка воздуха скоро не останется. И, как само проведение, на его стороне оказалось. — Так, руку не мочить, не напрягать, не сжимать, швы снимать через пару недель, а там посмотрим, — отчеканил наверное привычное и хлопнув пару раз по слегка онемевшей руке, быстро поднялся, миражом исчезая из илюзий. И тут Седжин вдохнул, наконец-то и почувствовал себя, будто только-только родился, и кто-то его бьёт по телу, жизнь вселяя заново, и он поворачивает голову, смотрит на пустое место, что ещё тёплым было секунду назад и инструменты на полке передвижной, чем не санчасть? И со страхом ждёт, когда он вернётся, гипнотизируя дверной проём. А глаза-то поплывшие, да без очков и что увидеть он сможет? Ну чем не инвалид? Его мысли прерывает смутное видение. Стоит в проходе, в руках что-то держит и мнётся. То-ли не решается, то-ли стесняется. — Давай-ка, попробуем встать, — мягко так звучит, будто он реабилитолог, ну чем и не он? Кто-то ж должен его с того света вытаскивать? — Только ты, пожалуйста, помоги мне, один-то я уже не справлюсь, — Самюэль хмыкает весело и вкрадчиво и за спину приподнимает, — Вдвоём мы тебя с тем дядькой япошкой затащить-затащили, а вот вытаскивать мне тебя одному нужно, — и в голосе такое напряжение, будто он штангу стокилограммовую поднимать собирается. Ну, а чем не штанга? Мужик-то он огромный, пусть и в душе ребёнок, а два метра красоты никуда не денешь, только вот убейте его, но не помнит он вообще, как его заводили в номер, как в ванную комнату заводили, как в воду опускали, прям какой-то провал в памяти! — Так, осторожно, ты под лошадиной лекарств, так что не спеши, — и зачем сказал-то? Сразу рука и соскользнула, в воду плюхнулся наполовину и всё вокруг себя обрызгал, — От ты ж горе моё луковое, — почти в самое ухо шепчет, а ему мороз по коже. «Пусть и горе, но Моё...»  — Держись за меня, — и как охнет сам, не ожидая силищи такой, когда Седжин вцепился в его плечо,  — Ты только меня не сломай, ладно? А то будет потом, «Битый не битого несёт», — пытается шутить с ним Самюэль, пока сам незаметно для него морщится и даже немного радуется, что никто не видит его позора. Как послушный мальчик, великан переступает через бортик ванны, сразу ногами отчётливо чувствует тёплый половик и стоит медведем нерасторопным, посреди лавки посудной, лишний раз рукой двигать боится. Его насухо обтирают, кутают в нежности и заботе, словно он не двухметровый детина, а подросток, который влип в историю и теперь стоит, причинное место ладонями прячет. Самюэль изо всех сил старается игнорировать его стеснение, ибо сам краснеет, как помидор. — Ну вот, — сам свои действия комментируя, Самюэль крутит его, как болванчика, полотенцем вытирает, руки высоко задирает, чтобы щётку на голове высушить. А тот так и стоит и млеет. От его прикосновений и его самого, от запаха пота, что едва лёгким амбре исходит, но ему нравится. Ему так нравится... — Ты только не спеши, тут порожек, — толкает эту массу, раскисшую от тёплой воды и лекарств, а до этого и алкоголя, да на пустой желудок; к выходу толкает и сам ему под ноги смотрит, только бы не упал. Кто же его потом поднимать-то будет, балбеса этого? Ведёт его аккуратно по маленькому коридору и прямиком в спальню. И в разложенную кровать аккуратно толкает, подушку взбивает и, как маленького, его укладывает, и совсем чуть-чуть отодвигается и замирает, когда на своих запястьях руку сильную видит. — Не уходи, — хрипит великан и голос свой почти не узнаёт,  — Не уходи, — снова повторяет, а вдруг его не слышно было. Ответа нет, и только тело тёплое рядышком ложится и чувствует он, как внутри всё огнём горит, печёт, закипает. Руки вокруг него кольцом ложаться, всего обнять хочется и замирает настороженно. — Вот я так и думал, — недовольный голос ему на ухо и рука на лбу, — Ничего ты без меня не можешь, — и только сейчас Седжин чувствует мороз по коже и в глазах печёт как-то по-другому, — И где только простуду подхватил? — цыкает Самюэль и встаёт, лишая того контакта своего тепла,   — Я сейчас, ты только не уходи, ладно? — конечно, взял и пошёл, да? Почти с головой его укрыл и в макушку чмок звенит. А по спине мурашки. И их тысячи. А ему так хорошо стало и пусть он так и умрёт, только бы в его руках, там тепло и так уютно и так больно… Больно...? Ну больно же!!! Длинная игла в ягодицу, как по маслу вошла, тело-то распаренное, мягкое, как кисель. — Больно же, ну... — куда-то в подушку стонет и кусает наволочку. — Ой, да что вы говорите, батенька, где больно-то? Вон, увалень какой, на тебя-то и иглу не придумали ещё, комарик вон укусил его, а он уже и слёзы в подушку, — и бурчит и бурчит... А сам под него подминает одеялко-то, чтобы со всех сторон, да потеплее и в дверь стучат как-то невовремя и убегает туда мальчишкой резвым, что-то говорит недолго и возвращается неспешно. И слышит великан, как ложечка о кружку бьётся и бьётся, а потом об самый ободок так пару раз, дзынь-дзынь. — Тёпленького попить тебе нужно, — шепчет Самюэль будто и не ему вовсе и садится на край постели, подушку ему поправляет, повыше чтобы да поудобнее. Ну прям царевич... И ложечка в рот с горячим какао льётся и звук такой смешной, пока сёрбает из ложки, — Ну вот, как хорошо, правда? — Очки... — одним только словом очки свои просит, разглядеть ему хочется лекаря своего. — А зачем они тебе сейчас, а? Чё на меня смотреть-то? Постарел я, знаешь, — а сам встаёт и безропотно выполняет. Сам же их водружает и смотрит на него выжидающе и ждёт, сам чего, не зная. А Седжин так и замирает, глядя на него, как изменился он, каким стал теперь, из мальчика в мужчину. Только вот в какого? Сидит перед ним, такой-же молодой, только глаза другие, в них эмоций на батальон хватит. И нежность и радость хороводы уж водят, а ещё сожаление и такая теплота, что не разреветься бы... Тянет его к себе и понимает, что дрожит весь, как струна. Не сможет перед ним железным мужиком остаться, так и раскисает, как Царевна-Несмеяна. И подаётся тот ему навстречу, руку свою под его шею подминает, крепко так к себе прижимает и ощущает, как футбокла мокнуть начинает. И не в воде совсем дело, он-то ведь давно сухой... Там другое... Пальцами сильными ткань мнёт, зарываясь глубже и глубже в него, впечатываясь, оставаясь там навсегда и мысленно моля его не уходить. А в волосах своих ощущает пальцы его длинные. — Не уйду, — услышал над головой, в самую макушку и совсем даже не покраснел, когда понял, что молил вслух. — Прости меня, — голос хриплый сверху шелестит и превращается в стон, — Прости, что заставил жить без «нас», — голос теряется на фоне, куда-то в подушку всхлип слышится. И сказал бы больше, да только горло передавлено эмоциями. А ему в пору и кричать, да больно. И не там больно, а в той мышце, что сейчас набатом бьёт, ибо слышит он, как хрипит в его объятиях родное такое. Дрожь тела ему передаётся и он больше не стесняется показать свою натуру, плачет взахлёб, вырывая всю боль из себя, словно гнилой зуб, что так долго и нудно болел все эти годы и медленно отравлял его. Седжин голову поднимает, в глаза огромные вглядывается, будто уверовать хочется, что он и не мираж вовсе, а настоящий. Улыбается неловко и той самой улыбкой, что и была двадцать лет назад. А глаза-то блестящие такие, в них плещется огонь наполовину с температурой и ему все равно, только бы рядом. — Я так ждал тебя, — уже и хрипит, горло своё дерёт, гланды вскипают и режут несносно. — Не говори пожалуйста, сейчас лекарства принесут, — и как-то смелеет, будто силой набирается от него, а сам его лоб целует и чувствует, как тело горит, как жаром его охватывает. — Ты моё лекарство, — едва слышно шепчет великан и так сильно прижимает к себе, что мышцы сводит, ручищами своими загребает его всего без остатка. — Сломаешь меня, — пытается отшутиться Самюэль и сам от чувств слёзы скупые роняет. — Я сломаю, я и починю, — бурчит Седжин куда-то в ключицу и... Стук в дверь их прерывает. — А вот и аптека пришла, — смеясь говорит, выворачиваясь от сильной хватки. — О господи, — недовольно бурчит Седжин и цыкает в сторону. — И не «Господи» мне, — парирует быстро тот и выскакивает из постели. И кажется ему, что земля из-под ног уходит, и этот мир не таким жестоким может быть. Будто заворожённый смотрит на дверной проём и дышать боится. И плевать он хотел на эту простуду, что обороты набирала, только бы его шаги за стеной слышать. Эйфория телом проходит или может быть он с температурой её спутал, но ему так хорошо не было последние…сколько лет? Двери хлопают и он выдыхает, когда влетает в комнату, как мальчуган ломатый, и разве дашь ему столько лет? С ногами на кровать запрыгивает и высыпает содержимое, распределяя все по очереди. — Это всё мне? — так недовольно бурчит и поверх очков на него смотрит. — Ага, весь пакет акций и три бонуса, — напевает под нос и открывает первый пузырёк, — Прям без ложки, пей, — и сам ему голову поднимает и внимательно смотрит, чтобы ни одна капля не пролилась. — Фу, какая гадость, — кривится смешно и отворачивается сразу, как только второй пузырёк на очередь подошёл, — Не буду, — бурчит, как маленький и хмурит брови,  — Оно горькое, — пытается оправдать своё нежелание пить невкусную микстуру. — Ну, не сахар, увольте, батенька, — закрывает крышку и смотрит дальше по списку. — Хватит, — уже злиться начинает, как ребёнок, ей-богу. — Я, как ваш лечащий врач, сам скажу, когда хватит, понятно? — и внимательно нотатку читает и не поднимая взгляда бормочет, сам себе пожалуй, — Самые капризные пациенты это врачи, слыхал такое? — из блистера вынимает таблетку, — Пей. — Не буду... — А если поцелую, будешь? — Если поцелуешь, буду... Диалог-то вроде и смешной, да не смешно обоим стало. Покраснели враз, как мальчишки, перед первым поцелуем. Самюэль усмехается как-то нервно и губы облизывает, и выглядит что-ли, потеряно. И как бы с неверием борется, и в самый раз бы рассмеяться, да как бы, истерически не получилось. И сам не понимает, как на губах солёная вода стекла с его собственных глаз, и палец большой его по подбородку мазнул неожиданно. Кровать от тяжести тела скрипнула и не понял он, как в его объятиях оказался. И слёз своих бы постеснялся, но только не перед ним. Это он на стезе своей герой, со смертью борется, а здесь он просто мальчишка, слишком взрослый мальчишка, что любит до сих пор. Взгляд его ползёт по лицу напротив, снова и снова изучает его, к новым морщинкам касается и не успевая даже сосредоточиться, задыхается. Руки большие и нежные к лицу касаются, а глаза, будто под гипнозом, закрываются. Жар от дыхания по ним проходит и чувствует, как горячие губы о его уста разбиваются. И не помня себя к своему источнику припадает. И в горле застревает что-то — то-ли всхлип то-ли стон и теряются они где-то на его влажном языке. И внутри что-то вспыхивает, что-то движется в самую середину и потом растекается теплом по низу живота. Одуряющая сладость его с головой накрывает, топит под собой, и разрывает на части и в то же время заново собирает. И пульс в висках своих отчётливо ощущает и жилку на шее, что бьётся, как птица, наконец-то выпущенная из клетки. И понимает, что тот же самый вкус у его губ и не важно, что рот полон микстур, он его узнает из тысячи. А Седжин запахом его дышит, узнаёт парфюм его, что за годы пропитался уж поди. И понимает, что зависим от него, как наркоман и ему мало всегда будет. Заново в нём расцветает, по венам растекается и чувствует, как дрожит мужик его и пальцами тянется к нему, будто опору ищет. Самюэль руками лицо его обнимает, лащится, как тот пёс потеряный бродячий, что дом наконец-то свой нашёл и лишь дыханием они делятся. И не спешат они совсем, хватит, полжизни своей спешили, бежали куда-то, на что-то разменивались, спотыкались и брели в полутьме. Пески́ времени через пальцы свои пропускали. Сейчас их свет внутренний греет и близко они, как никогда прежде. — Ты рядом, ты со мной, — голос великана хрипит и губы мокрые от слюны обоюдной, — Это ведь правда, мне не снится? — и страх в этом вопросе звучит, страх, что когда-то придётся проснуться и снова утром себя по кускам собирать. — Я здесь, — ответом звучит и на губах улыбка играет. И веки смежаются, много раз ресницы трепещут и мираж не исчезает, как прежде. А в мыслях друг у друга, и пусть даже если вместе сейчас, всё равно тоска скребётся, душит где-то изнутри. — Я помню тебя... — Я чувствую тебя... — Я вижу тебя... — Я дышу тобой... Седжин чувствует. И помнит. Самюэль глаза прикрывает, тонет в руках сильных и лавину ощущений впускает в себя. Гулко сглатывает и касается рукой тела напротив. — Мальчик мой, — великан ему шепчет голосом забитым от простуды,  — Ты ведь можешь заболеть... — У меня есть доктор и он меня вылечит, не волнуйся... Сипло выдыхает в чужие губы и не думает больше ни о чем, отпуская себя, его же с собой в пучину безумия забирая. Тело гибкое под собой прячет и чувствует, как жаром его обдаёт, только уже не лихорадкой. Тонкие хирургические пальцы по мощной шее ползут, в обхват вбирают, слабые следы от ногтей так и оставляют. И тонут в поцелуе жадном и таком нужном. Будто там и вся правда находится, на дне их душ, и достать они её сегодня не достанут, по крупицам вбирать в себя будут, наслаждаться каждой минутой близости. И каждое касание губ в поэмы возведут, оды им напишут и на музыку положат, дабы воспевать то вечное, что зовётся Любовью. И сердце в глубине где-то громыхает, на ритм сумасшедший переходит, и чувствует Самюэль, как бальзам по сердцу течёт, пустóты наполняя. Сквозь поцелуй улыбается, язык по своим дёснам ощущая. С такого близкого расстояния глаза открывает и любуется лицом родным и самым близким. И смотрит, как Седжин взор на нём свой держит и знает ведь, что плохо видит. — Я вижу тебя, — шепчет ему в самые губы и реветь охота так, — Пообещай мне, что не оставишь, — голосом рваным молит и понимает, что хрипит и растекается маслом от ответа. — Мальчик мой, единственный... — жмётся к груди его и срывается, будто в пропасть. По телу горячему руками жадными водит и вспоминать ему не приходится, всё и так наизусть знает. И только в нём видит причину жить дальше. Губы жадные по телу блуждают, всю боль от одиночества смывают. Свои новые следы на нём оставляет и обещает себе, что будет их здесь сотни, тысячи. Каждое дыхание на коже жаром печёт, клеймо своё на нём оставляет и с небывалой нежностью ноги его раздвигает и понимает, что ему позволяют. Полуслепыми глазами на него смотрит и видит, как мечется мальчик его под его телом большим, как руки тянет к нему, выгибается пружиной и бо́льшего просит. Скидывает с себя одеяло, что так мешает ему развернуться и пальцы свои ему на губы кладёт, понимая, что душа его врачевательная, возмущаться будет, что больной раскрылся, под холодные струи воздуха себя подставляя. Самюэль руку его хватает и целует, каждый палец его целует, каждый изгиб. И мягкая кожа ладоней нежностью опаляет. Футболку просит снять с себя лишь одним прикосновением, и тот понимает с полуслова. И сразу чувствует горячий рот на животе, как по нему скользит, как длинные пальцы ласково огибают каждый сантиметр худощавого тела. Вкус его кожи на языке ему настолько знаком и взрывается фейерверками, будто они возникают из омута памяти, что так бережно хранились в его сознании. Он окунает свой язык в самый пупок и наконец-то получает свою награду — томный стон, переходящий в сладостный всхлип. Он чувствует жар его тела, как его руки шуршат по одежде, хватаясь за тонкую ткань и, сжимая её в руках, тянет вниз до самых колен. И Седжин срывается, целует его с жадностью и даже как-то развязно и лижет его тело, спускаясь всё ниже и ниже. Самюэль голову откидывает назад, красивый кадык акцентируя и рот в немом крике открывает, когда горячие губы по возбуждённой плоти скользят. Язык плывёт по венкам и нежной коже полового члена, пока горячее дыхание не останавливается на уровне яичек. Протяжный стон наполнил комнату и резко взмыл вверх, когда юркий язык скользнул в ложбинку. Маленькая звёздочка сжалась ещё сильнее, когда мокрый язык прошёл по ней круговым движением. Самюэль подхватил одну ногу под коленом, стыдливо подпуская к себе мужчину, сверкая пунцовыми щеками и вскинул голову, пытаясь увидеть самые горячие виды. Свободной рукой он потянулся к его голове, ощущая на коже жёсткие волосы и предельно аккуратно направил его к возбуждённому органу, так требующим внимания. И слов не приходится ему говорить, как горячий рот напонился солоноватой головкой. Низкое шипение поползло по слуху, как ответ на ласку, пока мокрый рот уже вбирал в себя полностью отвердевшую плоть. — Я не выдержу... хватит... — тихий стон в уши полился и уже через секунду новая просьба, — Поцелуй... поцелуй меня, — бормотание в стон переходит а потом и всхлип, так жалобно просит его губы на своих ощутить и в который раз почувствовать отдалённый аромат табака. Седжин горой над ним нависает, изо всех сил старается рассмотреть его, глаза сужает, мучается и лишь в слух и осязание превращается, когда руки тянутся к нему и губы в плен попадают. И так глубоко толкается ему в рот, с языком его сплетаясь, вкусами своими делятся и выпивают друг друга. И чувствует Самюэль, как легко его приподнимает великан, как пушинку на свои колени садит, руками сильными по спине водит и прикасается к резинке спортивных штанов, оголяет его полностью, снимает одним движением домашние штаны, что так висели где-то на коленках и к себе прижимает и стонет, словно от боли. И замирает, будто момент продлить хочет, когда кожа с кожей соединяются и жар их тел в одно сливается. Плотью друг к другу касаются и лишь на какое-то мгновение вздрагивают, сшибая на пути все запреты и стеснения. Чувствуют, как краснеют, когда губы снова сливаются в поцелуе и руки вниз скользят, к тонкой талии и так нежно но и крепко сжимают и голова кругом, когда на подушки снова падают, не разжимая губ. — Я так сильно хочу тебя, — со стоном выдыхает Самюэль, когда руки Седжина касаются маленьких ягодиц,  — Так сильно хочу, — моляще говорит ему и вскидывает навстречу бёдра, растворяясь на атомы, когда голое тело прижимает его к кровати и сверху он чувствует его немаленький член, весь мокрый и горячий от желания. И губы уже горят и пекут, но желание целоваться до одури не покидает обоих и ноги сами широко в стороны расходятся, призывно приглашая войти в него. — Я хочу сразу, — в самое ухо ему шепчет и понимает, что Седжин замирает на мгновение. — А ты... — Нет... я ни с кем. . я не мог, — и господи, как же хорошо, что он сейчас его не видит, как же стыдно ему признать, что когда-то чужие пальцы были в нём и он тогда его имя, бормотал, — Я знал, что когда-то буду снова твоим, — жаркий шёпот по сердцу проходит и он совсем не замечает как взрослый мальчик лишь на долю секунды вздрогнул. — Я тебя... я порву тебя, малыш, — виновато возвращает ему в самые губы,  — Тебе будет больно, мальчик мой. . — Всё рождается из боли, — констатация факта и тот соглашается скрипя сердцем. — Если... если тебе будет... — Ты не сделаешь мне больно, — сразу понимает Самюэль и тянется рукой к тумбочке, открывая маленький ящик и легко подцепляет тюбик, — Ты позволишь? — спрашивает и улыбается, когда Седжин рукой проводит по тюбику, и дико краснеет, когда предполагает, что трогает. Глаза прикрывает, стесняется, как в первый раз и спасается в его губах, вздрагивая, когда чувствует по своему члену его руку, скользкую от смазки. Потом сразу понимает, что немного смазки ушло и на него и ощущает его руки на своей спине. — Я буду нежен, — много раз целует его по лицу, покрывая своими губами, заливая нежностью. И подставляет горячий и твёрдый член к маленькой и сжатой звёздочке. И только лёгкое нажатие и он скользнул внутрь, зарываясь в его волосах, выстанывая его имя.   — Са-мю-эль... Как по струнам арфы проходится, слушая его мелодию, когда из красивых губ стон струится. И как сжимается весь чувствует, оттого и больно делается, что делает ему больно. Пытается выйти обратно, но чувствует ноги на своей спине, что не отпускают и так крепко держат. — Только секунду, — тяжело так дышит и великану стыдно до слез,  — Ты только не выходи, Седжи, — от такого имени тает и размякает, всего-лишь на секунду, как и просил, — Только секунду, милый, — и руками прижимает к себе, намекая, что можно постепенно двигаться. И пусть не видел Седжин, видел всё Самюэль. Как брови его от страсти и удовольствия ломались, как в оскале зубы блестели, как шипел он и глаза закатывал. И всё это впитать в себя хотелось и он впитывал. Каждое мгновение, каждую долю секунды, каждое движение и эмоцию. Входил в него мучительно долго, раскрывал перед собой путь своей плотью и чувствовал, как тугие стеночки принимают его и как самому больно было, когда тугая плоть его член сдавливает так сладостно и плотно. И в мыслях двояких теряется — жаром его бьёт осознание того, что никто не трогал его мальчика все эти годы, патокой по венам разливается любовь, что таким-же нетронутым он остаётся с ним и тупая и ноющая боль, что он своим огромным членом может нанести ему увечья. Так нежно целовал его, боль отбирая и входил до самого упора, пока не почувствовал, как сам приник к нему всем телом, когда их бёдра соприкоснулись вместе и теперь жар на двоих делили. Понимает, что тяжело ему и от самого веса Седжина, огромный ведь мужик и Седжини-джуниор не постыдится своими размерами. Живот его дрожит и грудная клетка взмокла, ко лбу каштановые пряди прилипли и весь заходится стонами. Для него это картина на миллион, Господи, ещё бы очки ему позволили одеть, чтобы любоваться им и где-то на краю сознания обещает себе его перехетрить — обязательно приобрести линзы. На этой мысли жадно впивается в рот, что так сладко и жарко дышит и делает первый толчок, едва качнувшись и сразу чувствует, как ногти его впиваются в бока. — Мне не больно, маленький, — на ухо шепчет ему, надеясь что так он боль свою завуалирует и сразу пожалел о сказанном, когда на втором толчке на его спине остались красные борозды. Его личный доктор под ним дышит через раз, а желание ворваться в него ярче разгорается, здравый смысл на цепях держит своё безумие, не позволяя ему сорваться. — Седжи, — снова его имя будоражит сознание и молящие нотки в голосе с ума сводят, переходя на высокие ноты, — Пожалуйста, — в самое ухо ему шепчет и тот кажется понимает, слегка выходит и вновь возвращается лёгким толчком и тает от стона, что покинул его рот. И век бы слушал его такой голос — такой манящий, где-то даже жалобный, желанный. Ещё толчок и чувствует, как легче ему становиться, а Самюэль громче стонет. Господи, он уже и забыл, как это бывает. Слушал бы, его и слушал. И снова толкается в узкие глуби́ны и млеет, как хорошо ему и лучше ему становится, когда мальчик его сам подаёт бёдрами. Сильнее толкается и как-то по-другому голос звучит, на октаву ниже стал и с тем и слаще, понимая, что расслабляется его тело, впуская плоть его. Он руками по нему бродит, на ощупь рисует для себя тонкий стан и изящные изгибы тела под собой и восхищается. Его заколдованной молодостью восхищается, что до сих пор его кожа всё такая же нежная и бархатистая, мягкая и масляная. Для его огромных ладоней созданная. И губы ему подстать, полные и сладкие, не такие как у него, немного тонкие и плотные. Он в них снова зарывается, в себя вбирает, меж своих губ нижнюю губу катает, как леденец и язык глубоко вводит, свою правду на дне его глотки разыскивая. И лишь через секунду понимает, что движется легче и тонет в нём, как в патоке сладкой пчёлка и чем глубже, тем слаще ему и совсем не хочется ему спасать себя от неминуемой гибели, что так сладка́ ему и томи́тельна. И резче врывается, сразу срываясь на второй и третий. И понимает, что правильно делает, хорошо им обоим делает и понимает, что глаза ему залепляет сумасшедшее желание и он не может ему противостоять и на ритм переходит под его акомпонемент и под дыхание его подстраивается и вбивается в горячее тело жарче... — Па-по-чка... Ток по телу проходит от такого обращения, словно сладким хлыстом кто-то его ударил и каждый слог ему вливается в уши бальзамом и сам удивляется, когда прежде губы его говорят, не дав мозгу осмыслить, — Ещё назови меня так... Дыхание в изгиб его шеи горит и он, повернув голову в глаза его впивается, знает, что смотрит туда и представляет их и губы пухлые ли его поцелуев снова произносят, — Па-по-чка... И краснеет так сильно Седжин и так нравится ему это слово, смысл которого звучит по-другому из его уст. И снова вбивается в него, ощущая, как его член между их животами зажат и томится в той тесноте, изнывает от трения и под себя его ломает и знает, что ему хорошо и оттого голову самому сносит. С рыком сильнее врывается, целует, покусывает, шепчет что-то несвязное, и рукой его колено подхватывается, приподнимает для себя и глубже входит и слышит, как стон высокий по нём вибрацией проходит, как ногти сильнее впиваются в его кожу, как тело под ним и напряглось и ноги шире разошлись в стороны, впуская плоть глубже. — Мой мальчик любимый, — с губ его срывается, как молитва, что так нужна ему сейчас,  — Я так скучал по тебе, Сэми, — имя такое сладостное с его губ слетает и сам уже не удивляется, что прёт его, что паровозом пышет, останови́ться ему не получится, пока до конечной не доберётся, — Сокровище моё, желанный мой, — и толчки набирают силу и навстречу ему подаётся так смело и так отдаёт себя в руки, зная, что не будет ему плохо. И тело под ним такое мягкое и пластилиновое и такое жаркое и податливое и член его кажется взрывается каждый раз, как только до конца утопает в нём и предаётся желанию, доставить только удовольствие и сшибает все заслонки и быстрее двигается, и громче дышит в самое ухо, ловя мурашки руками. Стоны громче становятся, несдержанно целует его и кусает и просит его моляще. — Ещё, ещё пожалуйста, ещё... Целует жадно, громко и даже пошло, мокро и сладко и требует, требует... Максимально перед ним раскрывается, становится мягче масла и желание быть только его любимым мальчиком, рвёт на части. И кажется, что уже и рассудок их покинул, когда по комнате скрип кровати слышно, как она в стену бьётся, и совсем не стыдно им, ну может быть, потом будет, если подумают об этом. И их голоса в унисон друг другу, как одну песню исполняют, на двоих писаную. Одышка появляется где-то далеко и грозит перейти в проблему, но тело сшибает и бёдра в дикий ритм срываются и откуда только сил столько. И ноги его чувствует на своих плечах и как только смог, гибкости сколько в нём? Поражается своему мальчишке и безбожно себе завидует. И губами ловит что-то мокрое, когда касается его лица и языком соль собирает, в его губы врываясь новым поцелуем, дарует ему наслаждение и... — Люблю тебя... Хриплый шёпот в самое ухо. — Люблю тебя... Только бы ещё повторил. — Люблю тебя... Будто мысли его читает. И, уже не помня себя, вбивается в него остервенело, как-будто последние глотки воздуха перед смертью глотает, чтобы на долго хватило. Жар изнутри огнём полыхает, растекается по чреслам, дрожат их тела в унисон, и так хлюпает там внутри, что звуки такие непристойные кажутся чем-то запредельно постыдным и с тем самым сладким запретным плодом. Под самые ягодицы руку подминает и желанию своему перечить не хочет. Пальцами своими касается так глубоко, чтобы почувствовать, как его огромный член входит в разнеженное тело, как в колечко мышц врывается и как мокро там от смазки. И чувствует всю ту палитру ощущений, от которой кричать хочется. Его же яйца твёрдые ему по пальцам бьют, когда он изо всех сил вбивается и свой член напряжённый ощущает и толстые ветви тёмных вен. Каким каменным он становится, как поршень, чувствует и пальцами по колечку горячему водит и слушает, как громче стонет его мальчик от таких движений. — Седжи, — как сумашедший бормочет,  — Хочу ещё так, ещё делай, — и он делает, вместе с членом своим пальцами елозит по входу, кружит двумя пальцами по горячей коже, ласкает и щекочет и сладости добавляет и до истерики доводит, пока головка бьёт простату без передышки. Удовольствие штормом сшибает обоих, жаром и током по телам проходит и изнутри жжёт огнём. Последние толчки все силы выбивают, когда он глубоко кончает в него, кричит и стонет и совсем не думает, что кто-то может услышать, и Сэми за ним трясётся лихорадкой, когда оргазмом прошибает следом и в ногах не остаётся сил, они так и дрожат на весу, на его плечах и он не хочет и контролировать своё тело, что до сих пор разрядами бьёт. И мокрые они оба, от спермы и пота, от жара и черт возьми, от температуры. Только Господи, кому это важно сейчас? Огромным телом своим задавить его боится и из последних сил просто перекатывается в сторону, громко дыша и охая к тому же. Ну ему ж не двадцать-то лет, Боже ж мой. Не мальчишка поди. И сам себе удивляется, как смог-то? Тут бы от простуды излечиться, будь она не ладна и уже чувствует, что и с кровати слезть не сможет в эти пару дней. И слышит над собой тихий смех, такой лёгкий истерический смех, когда силы куда-то исчезают и всё, что может организм, это выдавать только смех, как признак нервного расслабления. И сам не сдерживается и смеётся и кажется ему, что дико это звучит со стороны, и сам слушает себя, как он смеётся. Разве может ещё так делать? Оказывается, что может. И лежит так, руки раскинув и на нём, пятном таким же, ещё одно, что-то смеющееся, валяется и хохочет. Да, сюда бы только бригаду скорой помощи и пусть разбираются кого куда — кого к проктологу, а кого в психушку. И венцом этой истерии служил громкий чих на весь номер! Будто кто-то ещё и гранату бросил и все краски смешал. И новый взрыв смеха раскатами взорвался и кажется, что и мыши в подвале притаились, от хохота и повторного чиха, резонансом по стенам разошедшегося. — Товарищ кардиолог, вам помощь не нужна? — перестав смеяться, как-то смог спросить Самюэль и поднял голову, глядя влюблёнными глазами на полуслепого и полуживого полубога своего, что огромным телом развалился на всей кровати и кто теперь его поднимать-то будет? Ему бы самому сползти как-то и помыться и лишь одно движение сделал, как взвыл и тряпочкой остался на нём валяться. — Ты убил меня, — еле слышно прошептал. — Не-а, — всё, что мог тот выдать. — Убил-убил, — настаивает на своём и всё-таки сползает с него по принципу осьминожки Сквидварда — ползи и доползёшь. Пока он добирался до ванны, пальцами, перебрая всю стену, нащупывая стыки на шёлковых обоях, прокручивал в памяти, как он увидел его в лобби такого несчастного и спящего. И соседа по отелю, благо, что душевный человек попался и так стремился помочь, особенно когда увидел окровавленный свитер, так и запричитал, названивая скорую помощь. И пришлось ему показывать свои документы, что он и есть доктор и берёт над ним шефство, честно обещая помочь. И улыбка на лицо легла, когда вспомнил, как тащили его в номер и благо, что лишних глаз не было, а шелестящие купюры легко закрыли рот вежливому но и достаточно любопытному соседу. Горячая вода по телу струилась. Спину ломило, зад пёк как-будто его на огонь посадили, ноги тряслись, как чумные и в руках слабость такая, что в самый раз стечь на пол и остаться так и лежать. А вот лицо... Это что-то другое. Улыбка психа не сходила с его губ. И на унитазе сидел и купался — лицо, как у Джокера растянулось в улыбке и поди теперь собери его в одно целое. И даже зубы чистил, губ не мог сомкнуть и зубная паста сгустками капала в раковину. Он смотрел на себя и узнать не мог. Глаза огнём полыхают, щеки румянцем покрыты, всё тело в засосах и губы, как пельмешки! Он к зеркалу приблизился и просто смотрел, как они смешно плямкают и такие пухлые и даже рыхлые. Пальцами их трогает и словно под анестезией они находятся, чувствительность потеряна от терзаний. И снова эта глупая и дебильная улыбка на лицо налезла и попробуй её стереть — ни один ластик не сможет. И что делать? А ничего! И он надул их ещё больше, провёл несколько раз пальцем сверху вниз и они затеребонькали так смешно, что сам от неожиданности присел и рассмеялся, а потом спохватился за пятую точку и огоньком-то по попке, ух как, резануло! — О-ой! — протянул так, глядя на себя в зеркало,  — Вам бы, господин трансплантолог, важности бы набраться, — и пытается так критично себя настроить, только лыба на лице о другом твердит. И сам на себя рукой махнул и пошёл на выход, тормозя так смешно и лицо растеклось в предвкушающем чихе. И Боже, царя храни, куда хвататься-то? То-ли за нос, что сопли выронил, то-ли за попку, что болит несносно? И так и стоит, как ваза античная, в позе непонятной замер и шаг боится ступить, ну мало ли, что выпадет первее? Кишка или сопля? Соплю-то не жалко, а вот кишку... Она-то ему ещё, ох, как пригодится. Вот и ухватился за попку и снова как чихнул, что эхом от плитки так и отскочило! И кажется, что пукнул как-то громко и глазищами огромными смотрит и прислушивается — не услышал ли благоверный его звука непристойного и сам себе цыкает — а не он ли там раскопки вытворял полчаса назад? Ой, да что там раскопки, там вся бурильная установка вместилась и чёрт возьми, сам и краснеет от мыслей своих, как дурачок какой-то, ей-богу! И, надевая халат тёплый и душистый, чихает снова! — Всё, пиздец, приплыли, — сам себе бурчит, а рожа-то дово-ольна-а-ая! В спальне на пороге стоит и смотрит, как великан его дрыхнет, храпит, как мерин и рот нараспашку. Да-а, поспит он сейчас, пожалуй... Эх, да видео бы снять, как толкал его на бочок, этого борова, да сам умаялся, вспотел. Но удачно вышло и укрыл его тёпленьким одеялком и ещё порцию витаминок вколол, да так, что и не проснулся вообще! Сам себе тоже укол поставил — ему ведь болеть нельзя! Он ведь доктор! И всякими брызгалками-сиропчиками напичкался и рядышком увалился спать, под тёплое крылышко. И как заснул — не помнил. Только храпели он уже на пару, как два паровоза, что мчались наперегонки. И улыбка на лице Самюэля так и застыла, и пусть... Блаженно спал и кажется, что тот пёс бродячий, наконец-то нашёл свой покой и спит сейчас тихонько, в объятиях хозяина и ничего больше не боится и тучи наверняка разойдутся к утру, являя ему солнышко, за которым так сильно скучал. И рука ласковая согреет его, в обиду не даст и горой станет перед ним, если нужно и на гору-то и смахивает. И, впадая в глубокий сон, он краем сознания услышал, как сильные руки его, как тряпочку, к себе притягивают, прижимают, обнимают, ломают, тихонько так за силищу свою извиняются, ласкают по спинке, и слушал сердцебиение, что тихонечко так стучало ему в висок, как особенный сигнал, как азбука Морзе, что сообщало только о хорошем. И что не будет больше в его жизни дождей и пасмурных лет одиночества...