Оставь для меня своё сердце

***

Мутная и блёклая стена. Слишком пошарпанная, слишком осколочная. И туман в глазах. Белое что-то исчезает между огромными чёрными оградами и снова появляется, отрывками. Мутный свет, такой далёкий и яркий, глаза режет и спасительная ограда снова перед взором смыкается. И ей снова становится хорошо, чтобы через несколько секунд стало больно. Яркое свечение бьёт похуже ножей, молниями врывается в мозг Джису и сразу же всё темнеет, превращая всё вокруг в мерцающую темноту. Где-то громыхают разнотонные раскаты грома и эхом отдаются, уносятся куда-то далеко, туманом оседая. Они то появляются, гремят над головой, то будто крыльями огромных птиц порхают. И всё в порядке каком-то, непрерывном движении, а хочется только тишины. А потом всё будто окрашивается в приятную тёмную завесу, словно мир показывается через тёмное бутылочное стекло; глазам всё ещё больно и очертания несуразно мутные. Непонятная тяжесть огромным булыжником лежит на груди и давит куда-то внутрь. Тошнота медленно подходит к горлу, топчется там и уходит, позволяя снова дышать нормально. С каждым вдохом неприятный дискомфорт сжимается у горла, будто её кто-то душит холодными пальцами. И ненормальная мысль всё чаще посещает взвинченный мозг — броситься в драку, отвоевывая свою свободу. Сухость во рту кажется перешла все границы и воспалённый мозг, издеваясь, подкидывает картинку за картинкой. Обычный гранёный стакан, коих полно в каждой кухне, маячит светофором, поблёскивая перламутровыми каплями воды, что так надёжно прилипли к недоргому стеклу и алмазами блестят в заходящем солнце. Губы непроизвольно смыкаются несколько раз, пытаясь расспробовать вкус влаги на языке. Но жестокость яви не позволяет сделать того. И чем ярче жажда, тем дальше стакан уплывает, будто в тумане. Где-то на периферии журчит маленький ручей, что с огромным трудом пробивается сквозь огромные камни и вот его первые капли грузно капают в небольшой природный пруд, обрамлённый зелёными водорослями, с вкраплениями красных цветов. Каждая капля со звоном падает, разбиваясь на поверхности воды и взрывается тяжестью, подлетая немного ввысь, чтобы снова упасть туда, растекаясь живительной влагой. Замершее на какой-то миг дыхание восстанавливается и трепещет жаворонком в небе, когда слух улавливает лёгкий прибой волны и в лицо брызжет холодными каплями со вкусом моря. Запах йода отчётливо проникает в носовые пазухи и доставляет такое удовольствие, от которого хочется бежать и бежать, хочется по самую щиколотку утонуть в мягком песке и смеяться, когда холодная вода омывает ноги, оставляя на ногах разводы белой пены. Несколько шагов и чувствуется такая усталось, будто ноги движутся в непрерывном беге по крутому склону. Только от этого совсем не плохо! Это даже хорошо! И ничего страшного, что дышать не так-то и просто, но желание забежать на самый мыс не оставляет и только несколько метров отдаляют от заветной цели. Слабое тело не всегда преуспевает, чувствуются царапины по рукам, чувствуется смертельная усталость, но они так ничтожны, по сравнению с теми пейзажами, которые охватывают глаза и рот открывается в восторге, когда мощный поток врывается в лицо и перед взором предстаёт самый огромный водопад, что только глаза могли видеть. И даже не зная названия, так и хочется прокричать — Ниагара!!! И пусть смеются люди, тыча пальцами в маленькую фигурку, что скачет на одном месте и кричит! Какая-то неизбежная участь покоряет, заставляет улыбаться и плакать одновременно, будто эти чувства намного сильнее маленького человечка, который стоит на самом краю обрыва и пялится вниз туда, где тонны воды обрушиваются с огромной высоты и кажется, что если прыгнуть туда, то ничего страшного не произойдёт. Потоки воды и воздуха подхватят лёгкое тело и понесут куда-то ввысь. И, глядя на эту мощь, дыхание замирает и так сильно хочется пить. И не простой воды, а именно этой, что пролетает мимо и поневоле открывается рот, чтобы словить пару капель, но всё, что получается поймать, это только потоки холодного воздуха, которые сушат ротовую полость ещё сильнее. И отчего-то хочется плакать. Наверное от бессилия или гнева, осознания того, насколько ты бессилен перед чем-то таким простым, как чувство жажды. И словно кто-то может услышать в этом диком шуме тихое бормотание губ, — Пить... И почему становится так непонятно? Мыслей целый рой, а губы издают этот едва слышимый хрип. — Пить... И несколько капель попадают в рот, язык хватает их, как наркотик, впитывает, по венам пускает, просит ещё и о, Боги, кто-то услышал! Ещё несколько капель попадают в рот и тоненькая струйка льётся так медленно и этого кажется хватает, что глаза прикрываются в каком-то непонятном блаженстве и на губах чувствуется она, живительная влага. Всё видение исчезает, как дымка, будто ластиком кто-то стирает, оставляя после себя шершавые потёртости. Как мираж, в воспаленном сознании, на место той эйфории и лёгкости, на смену приходит боль. Угнетающая, накатывающая боль, как цунами. Волнами проходится по телу, задевая каждую клеточку и селится в теле, как огромный и неспокойный кот. Огромные когти выпускает, душит и царапает, на свет белый тянет душу и туда же её, несчастную, вгоняет. Появляется дрожь, неудержимая такая, как стадо диких животных, что так и мечется, в окружение попав. Пальцы будто в тиски попали и по ним током бьют, только выбраться из этого не получается возможным и всё, что остаётся, стиснуть зубы и молчать. Молчать, пока челюсти не заболят, а потом кричать, что есть силы кричать и будто она стои́т в поле и ждёт, когда же выстрелит та стрела, что может лишить той всей боли, что невыносимой становится. Хочется подвигать хотя-бы пальцами ног, но они тоже скованы чем-то и появляется животный страх, что тело не слушается и всё, чем получается двигать, это только язык и гортань, и то, с болью поочерёдно. На какое-то мгновение в голове стреляет искра и всё сознание мчится туда, в самый центр, прислушивается, сосредотачивается и затихает, когда боль, едкая, как кислота, как ворвалась быстро, так же быстро и исчезла. А на смену приходит резкое головокружение. Господи, где же я...? Так и хочется спросить, да кажется мозг забыл, как это делать. И несносно хочется чесаться. Да, именно, чесаться! Ногтями впиться в своё тело, начиная от самой макушки, всё до стоп и мизинчика, так и оставляя на себе борозды от кровавых следов, чтобы потом, на досуге, срывать тонкие засохшие корочки и снова чесать уже заживающую кожу. Тело затекло от обездвижения и боль в спине горит огнём. Будто там горячий камень лежит и желание двигаться настолько сильное, что слёзы от бессилия скатываются прямиком в уши. Удержать себя в таком состоянии, когда твоё сознание живёт отдельно от тебя, невозможно. И это действительно порождает массу вопросов, которые так и остаются без ответа. — Дыши.... Дыши девочка... С неба голос раздаётся. А ноги от холода сводит и уши закладывает. И резкая тошнота от которой кажется желудок хочет наружу выскочить. — Дыши! — кричит голос, но тщетно. Рот открывается в попытках заглотить воздуха и это кажется невероятным, когда первый глоток проникает не просто в лёгкие! Он проникает в самый мозг, смазывая все шестерёнки, что так долго были без движения. — Я умираю... Кто-то говорит, хрипит, а свои губы двигаются. Кажется что паника охватывает и... и хочется спать. — Я умираю...— Джису кажется, что она из последних сил кричит, и откуда-то появляются звуки, но их не разобрать, они трепещут в твоих ушах, как цикады в ночи. Среди всей какофонии звуков не получается извлечь хотя бы один. Они становится громче и болью отзываются в мозгу. — За твоим состоянием следят четыре аппарата и три врача, и тебе нечего боятся, — будто завеса поднялась и чёткая речь забивается в мозгу, выстраиваясь в предложение. И кому-то хочется расковырять дыру в руке. Вся боль сосредотачивается именно там и хочется вывернуть руку, чтобы проклятая чайка перестала ей клевать рану. Почему чайка? А кому взбредёт в голову пищать в самое ухо и долбить, долбить... Так монотонно и слишком навязчиво. — Расслабься, девочка, пожалуйста! — Я умираю... — Хорошо, как скажешь милая, — и почему так обидно стало после этих слов? Спасает эйфория, что наполняет собой вены, и почему-то только сейчас хочется завидовать наркоманам. Неужели им тоже так хорошо? На белый потолок ложится пятно. Такое большое и кривое. Как ломаное зеркало. И руки. Такие мягкие руки ложатся на лицо, так нежно пальцы по шее стекают и... хочется избавиться от боли, только эти прикосновения оставив. Глубина покоряет. Теплота топит собою, обволакивая в спокойствие. Хочется на атомы рассыпаться и взвиться куда-то ввысь и расстаять в том самом свечении, под самым потолком. И она не она. А чудная птица в розово-лилово-золотой паутине, как в спирали летит куда-то, такая вся лёгкая и прозрачная. Руки в стороны расставляет и по каким-то стеблям руки её шелестят, перебирая между пальцев тонкие тростинки. И так акуратно они переплетаются с её пальцами, так хочется продолжить с ними милова́ться, и они чувствуют... Понимают и чувствуют. Не уходят, только крепче сжимают и оплетают. И что-то движется перед глазами, такое большое и несуразное. Искажается и размывается. И лишь спустя секунду понимает, что это потолок. Этот чёртов потолок, которому не сидится на месте! Он спускается и мощью своей давит, потом ввысь взмывает и там дрожит и растекается, как пена белая, что на поверхности воды лопается, превращаясь в ничто. И глазам становится так больно следить за его метаморфозами и терпение ускользает, как последние нити из рук, что удерживают воздушные шары. — Пожалуйста... пожалуйста... Остановите его... Сделайте что-нибудь... Он постоянно движется... Остановите... — Джису потерпи, милая, сейчас всё пройдёт, девочка, — холодная рука ложится на лоб и резкая молния врывается в мозг, чтобы тут же угаснуть, оставляя за собой фантомное свечение. Тёплое что-то на лице появляется и губы тонут в мягкости, как в молоке. — Я с тобой, моя девочка, — голос низкий и бархатный, панацеей оседает на сознании и почему-то хочется выть. И так отчаянно она борется с тяжестью, что её окружает со всех сторон, что именно этот голос кажется её спасением, — Я так горжусь тобой... И что Джису такого сделала, что ею гордится кто-то? Но это так приятно слышать и она принимает эти слова на свой счёт, совсем не пытаясь найти им объяснений. Хочется что-то ответить, сказать глупость какую, но она тонет куда-то далеко-далеко и ей совсем не страшно. И хочется спать. И чувствовать чужие вплетённые руки в волосах и теплоту на губах. И наступает какая-то неловкость, будто она на площади перед толпой, нага́я и внизу, в самой промежности, горит и мурашки толпой по животу расходятся и снова становится хорошо. И тело расслабляется, будто чувство принятия охватило её и лишь на секунду глаза открыла, чтобы унести с собой в сладкий омут ласковый взгляд заплаканных глаз... .....Прикурить получается не сразу. Руки дрожат от эмоций и мокрые губы полностью намочили фильтр. Ощущения его пугают своей всей тяжестью, что навалилась, будто бетонная плита. Уверения того, что всё обошлось, в голове не могут упорядочиться и страх ещё крепко держит его в своих цепких лапах. Эмоции через край разливаются и от увиденного он не может собрать себя по рассыпаным крупицам. С какой бы радостью он взял бы всю эту боль на себя, только бы не видеть её в таком состоянии. Разбитая, будто-бы ненастоящая. Маленькая и ранимая. Она металась по сознанию где-то внутри себя. Её зрачки под веками метались, а ресницы трепетали. Маленькие пальцы, с надетыми на них датчиками, дрожали в какой-то лихорадке. Сознание блуждало по своим лабиринтам, выхода не видя. Будто она и есть маленький пазл, который ищет своё место в огромной мозаике жизни. В глазах врачей он видел спокойствие, хотя в себе никак не мог найти момент того истинного счастья. Не мог откопать ту самую суть, когда можно будет расслабиться и утонуть в ней, и позволить забрать с собой все её страхи и переживания. Только вместо этого он обнимает себя руками, дрожащими пальцами подносит сигарету к губам, затягивается дымом, пытаясь собрать воедино искривлённые губы и просто плачет. Плачет оттого, что устал, оттого что она пришла в себя и все показания в норме. Оттого, что несколько долгих суток, переходящих из ночи в утро и обратно, не мог расслабиться и нормально ждать. И сейчас ему хочется только спать. Укутаться в запахе её волос и забыться неспокойным сном, чувствуя, как дрожат её пальцы. И меряет шаги в каком-то ожидании, пока мир движется неспеша. А в голове лишь фразы глупые, что время всё лечит и даже камень точит. И это всё такая запоздалая реакция на стресс. Он так отчаянно сопротивлялся чувствам и страху, что ледяной рукой держал его поперёк горла. Он храбрился и даже пытался улыбаться, когда ему говорили, что она в надёжных руках. И он только сейчас понимает, что наверное они выстояли в этом поединке. Как бросался из огня да в полымя, когда представлял страшные картины их будущего, постыдно пряча глаза, краснея при этом. Боялся исхода, какого бы то ни было. А сердцу бы отпустить тот лёд и превратить его в чистую воду, что смыла бы все тревоги. Он держался до последнего и не позволял раскинуть и был всегда на чеку и в этот самый момент распадается, как карточный домик, руки в стороны раскидывает и позволяет себе расслабиться, пока нервная система свою работу выполняет. И мир теперь ему кажется каким-то смешным. Люди спешат куда-то, толкаются локтями, извиняться забывают и в голове подсчёты ведут, сколько ещё нужно заработать, чтобы чувствовать себя абсолютно счастливым человеком. И совсем не замечают, что когда с перрона уходит последний поезд, остаётся лишь стук колёс где-то вдалеке и сухие листья, что так и торопятся вдогонку за ним. А ты стоишь и уже не чувствуешь холод, что ещё совсем недавно бродил под твоим кашемировым пальто. Ты чувствуешь холод, что по венам твоим бродит и замораживает. Человек становится чёрствым и не замечает самой сути бытия, когда нужно хотя бы иногда заглянуть у себя и спросить, — А чего я хочу? И не получить ответ. А ведь вопрос такой простой, но ты в ступоре. Мнёшься стоишь и крошку мусорную гоняешь по дну кармана, когда мысли в пучок собрать не получается. И только в такие моменты, когда ты на острие ножа, и вовсе не за свою жизнь боишься, а за жизнь того маленького человечка, что прирос всеми присосками к тебе и прикипел, а ты и рад этому. Вот именно тогда что-то происходит, где-то внутри, словно перестройка тебя самого. И Хосок оттаивает, дни напряжения на нет сходят и он чувствуют, как на лице улыбка растягивается и всё ещё слезы капают и пусть. Затылком к дверному косяку прижимается, и руки глубоко в карманы суёт, колечко маленькое там находит и меж пальцами всё крутит его и крутит. От размышлений голова болеть начинает да и снова ругает себя, что закурил опять. И с улыбкой возвращается обратно, уже на ходу вытирает слёзы и с каждым метром всё увереннее его походка, всё ритмичнее его шаги и теперь он знает, что не просто так всё это происходит, что сама судьба показывает ему, что люди не просто так в жизни встречаются. И идёт туда, где ярко светит солнышко его, туда, где тишина особая по-своему поёт и ему теперь не будет страшно, он себя настраивает, что значит так надо. Так надо пройти этот путь им вместе, чтобы понять цену жизни. Возвращался он уже другим человеком. Спешил по заполненным коридорам, только бы снова увидеть её. И верит, что всё получится и обещает себе не торопить события. Какая-то метаморфоза с ним произошла. Будто он сделал переоценку ценностей и новая жизнь лучилась из него. Уверенность в каждом движении, чёткие ответы и прямой взгляд. И первое, что он делает, это пишет смс домой, туда, где двое пацанов отсыпаются после утомительного ожидания.

«Операция прошла успешно. Не спешите, к ней всё равно нельзя»

Коротко и лаконично. Потом немного подумал и решил, что слишком уж коротко и, улыбнувшись куда-то в потолок, открыл телефон и добавил один обнимающий смайлик и смешную рожицу с огромными губами и выплывающим чмоком на весь экран, уже представляя, как его чёрствый сын скривится от «телячьих нежностей» отца. Хосок никогда не верил в случайности и называл их не иначе как глупостями. А сейчас он сидит на самом краю койки, маленькие руки сжимает в своих, так нежно и трепетно. И понимает, что он в шаге от их реальности, но только не знает, что нужно сделать для этого. — Не всё так сразу, — ответ сам приходит, когда в дверь заходит медсестра, чтобы увести свою тележку и Хосок улыбается, когда чувствует, как тонкие пальчики сжимают его ладонь, пока её кукольное лицо безмятежно выглядит. В глубоком сне спит, силами набирается девочка его, чтобы потом снова улыбнуться в поцелуй, как тогда, в тот их первый раз. И он будет здесь до ночи, а потом и до утра, снова и снова. И всё, что было раньше, растворилось, как ночной сон и, если идти до конца, то только вдвоём. Вместе ведь не страшно, правда?

***

Настырный телефонный звонок затрещал в лёгком полумраке и сразу умолк. Экран ещё несколько секунд смотрел холодным глазом в потолок, чтобы снова погрузить комнату в тихий островок. За окном шумел снег, бросаясь в толстые окна, разбивая на осколки свои снежинки и на фоне тишины его суицидальные попытки звучали как-то неуверенно. Через толстые шторы свет раннего утра не мог просочиться и безропотно ждал своего часа, когда ему позволят войти наконец-то в эти стены, крича на все стороны, что утро наступило, пора бы уже и честь знать. Снова резкий сигнал распорол тишину металлическим звуком, на этот раз оповещая абонента о входящем смс-сообщении. Протяжный вдох прошёл по тишине, разносясь по номеру, умолкая в мягкой подушке. Следом длинный и сладкий звук зевания и снова тишина воцаряется. Так неверное должно быть. Всегда тихо и так по-домашнему. Подушка к подушке, нос к носу и ноги впереплёт. Веки раскрылись и приятная темнота спальни позволила зрачкам не бесноваться от яркого света, сжимаясь где-то в глубинах глазного яблока. Картинка перед взором очистилась, когда на переносицу легли линзы с тонкими дужками, и взгляд обрёл чёткость. Снова мягкий вздох тает под потолком, когда голова поворачивается и взор упирается в сказку. И кажется, что цепенеет и дышать перестаёт, боясь нарушить свой персональный мираж. Мягко в плен забирает ладонь, что лежит поверх его груди и бережно перебирает пальцами по кисти, перебираясь к мягким костяшкам. Поистине руки хирурга. Не обременённые тяжёлой работой и годами. Ему бы губ коснуться и дыхание воровать и дыханием согревать. И страшно громко сглотнуть слюну, что собралась во рту — не разбудить бы. Касается его почти невинно и аккуратно, со оба прядь снимает, освобождая длинные ресницы, что так и трепещат, последний сон досматривая. И кажется, что секунды в часы превращаются, пока глаз с него спускать боится. И губы непроизвольно открываются, вкусить дабы его уста, от поцелуев что опухли. Два неподвижных тела в тишине той замерли и это так правильно видится. Плотная тишина вокруг них паутиной окуталась, не пропуская ни звука, ни шороха. И даже воздух между ними в во́ра превращается, что крадёт чужое дыхание смиренное и уносит с собой. Его бы всего только для себя забрать, ни с кем не делиться. Только спустя, кажется, вечность, рука напротив дрогнула, сжимая большие пальцы, будто дитя мать свою чувствует и так спокойнее ему. И сознание плывёт и растворяется, как дымка и по позвоночнику тепло проходит, где-то вглубь живота вонзается, жаром растекаясь. Жадный взгляд скользит по телу, будто воришка, хочет всё себе одному присвоить и так и спотыкается каждый раз, стоит взор перевести. Полуголое тело перед ним, как произведение искусства. Так и манит исследовать его пальцами и губами. Пройти горячим языком по изгибу шеи, задевая кадык и спуститься в яремную впадинку, оставляя блестящую слюну. Почувствовать тонкую кожу на натянутых ключицах и на мягко и размеренно поднимающейся груди. Ощутить тёмные бусинки сосков во рту, чувствуя, как они твердеют, покрываясь гусиной кожей. Лёгкий стон покинул уста и веки открылись, сразу вонзаясь в глаза напротив. — Я чувствую твой взгляд, — шёпотом говорит шатен и краснеет, как мальчишка. Самюэль смотрит в его глаза и просто переводит взор на губы, машинально облизывая свои, обсохшие за ночь. Одно короткое движение к нему и он почему-то застопорился, прячась за веером длинных ресниц. Дыхание оборвалось, когда большая рука легла на его щёку, а пальцы коснулись ушной раковины, совсем на мгновение глуша его тишиной. И только сейчас понимают момент истинного счастья, когда оба тонут в свою собственную галактику, созданную ими же. И сопротивляться уже не хочется и спешить, чтобы найти ответ на вопрос, когда же произошло с ними то, что произошло? Когда впервые осознали, что добавляют друг друга и что мужские тела могут так возбуждать их. Когда поняли, что их совместные запахи могут так гармонировать между собой, когда их тела соединялись в одно целое, когда дышали одним воздухом на двоих? И как долго Самюэль списывал свои ненормальные желания на гормоны, в то время, когда Седжин уже боролся с ними, пытаясь скрыть свои неправильные порывы. В мыслях списывал на «Никто не узнает», хотя душа кричала об обратном. Будто с катушек окончательно слетели, когда поняли, что заразились друг другом и по близости нет противоядия. И теперь слов им не требуется, чтобы сказать то, что хочется. И пусть им ещё больно молчать, уж лучше голос сорвать и кричать! Чтобы в самое сердце! В конце-концов они учатся быть друг у друга, учатся вместе и заново сосуществовать, и привыкать к тишине между ними, и не закрывать глаза на действительность. Они научатся говорить между собой и не только глазами и губами, заполняя эту многолетнюю тишину. Единственное, что они не смогут, это назвать эту пустоту по имени. Ибо её больше не будет. И два взрослых мужика, что ещё вчера криками горячими будоражили этаж, сейчас не знают, куда деть себя от волнения. Ещё вчера целовались, как полоумные, без стыда и совести тонули друг в друге, без толики стеснения, чтобы молчать вот уже сколько времени, не сводя глаз друг с друга. И только взмах необыкновенно закрученых ресниц был командной, когда кинулись они голод утолять в губах, соприкасаясь жарко, и рука тонкая лишь успела поднять стекло, чтобы удобнее было. Как руки сильные на себя тянули худенькое тело и губы ещё чувствовали жар температуры. И становится так хорошо и правильно. Насыщаются, ласкают губы и плавятся от страсти, что накрывает их с головой. И здравый смысл где-то на задворках стучится тщетно. Тела прижимаются, отпечатками своими делятся, будто в себя навсегда вкалывают, как и витамины давеча. Оба вздрогнули, когда телефон снова задрожал на прикроватной тумбе и они замерли, будто их застали в самый жаркий момент вожатые из пионерского лагеря. Только глаза распахнули и несколько секунд пялились с такого близкого расстояния. Первым отодвинулся Самюэль, зло буравя металлический корпус. — Кого там черти принесли? — комментарий глупый конечно, но так точно прозвучал и так и подумал Седжин, что испортит его этот малый полу-кореец, полу-испанец, кровь горячая и неспокойная, оттого и тянется к нему так, что не только любовь там внутри, но и глоток воздуха свежего. Своего личного воздуха, когда захочется ему, так и вдохнёт его, лёгкие свои наполняя. — Кому-то приспичило, — в самые губы прохрипел, и попытался прокашлялся, сразу встречая нахмуренный взгляд. Громко цыкает его полу-испанец, полу-кореец и во врача превращается, требует рот открыть, в глаза так пялится, веки нижние оттягивает, будто ищет там чего-то. Спрятал что-ли? А там только блеск и любовь. — Так... — хлопает себя по коленкам, на тумбочку смотрит, чем бы угостить с утра, да какими микстурками. — Не хочу, — словно предугадывает его намерения, — Я могу и так, — шепчет, пытается прокашляться и так честно смотрит глазами полуслепыми в огромные напротив и сразу тянется к очкам, — Я ж не первый раз болею, умею за собой ухаживать, — не натруждая горло коротко отвечает. — А теперь у тебя есть я и я буду сам решать, что с тобой делать, — Самюэль встаёт с кровати, а во взрослом сердце кровь с ума сходит, когда качает ту жидкость красную по венам. И так ему тепло становится, как в детстве, когда понимал, что теперь он хворушка, и всё самое лучшее для него. Только сейчас ему в тысячу раз лучше. И на лекаря своего смотрит глазами влюблёнными и глубоко вдыхает, глаза закрывает и понимает, что сейчас он счастлив. По-настоящему. Звонок прерывает его мысли, вырывает из мира грёз и, не успев дотянуться рукой, нащупывает лишь пустую тумбочку и уже слышит такое деловое. — Я слушаю, — голосом таким красиво поставленным, и бровями так играет, корчит из себя важного такого дядьку. И ставит на громкую связь. — Если ты сейчас же не притащишь свою задницу на работу, я из тебя фарш сделаю! Я тебя, сука, по всему корпусу ищу, ты где? — короткая пауза и в трубке что-то рычит, трещит, разбивается, потом слышится мат,  — Блять!! Алло, ты там? — снова что-то упало,  — Та вы блядь, все что-ли сговорились сегодня против меня? — Самюэль весело смотрит на говорящую железяку, пока та маты изрыгает и проклятия, и тыча пальцем туда, смеётся, как подросток, — Короче, жду тебя у себя в офисе и того недомерка Кима отыщи, он мне тоже нужен, — снова маты на фоне и теперь уже и Седжин смеётся безголосо. Смех переходит в какое-то хрюканье и в трубке наступает тишина, — Алло...? Так, блядь... С кем я говорю сейчас? — тактика по-видимому меняется, — Это ты, полудурок? — на том конце рыкнули недовольно, — Вы там, блядь, оба? — чутьё ему не врёт и он, прокашлявшись, пытается реабилитироваться, что-то бормочет невнятно, потом плюёт, и снова рычит как зверь, — Короче, мне похуй, немедленно ко мне, оба! — А он не может, — рапортует Самюэль, прикусывая язык, и распахнутыми глазами пялится на своего любимого человека и едва смех сдерживает. — В смысле не может? — орёт трубка и наступает тишина, готовая уже через секунду разразиться грозой, — С хуя ли он не может? — продолжает орать Шихёк и они оба явно представляют его красное лицо. — Не, ну с хуя у него получается очень даже ничего! — вводит Самюэль главного в ступор и смеётся, рот прикрыв ладонью. — Ой, блядь!? Не надо мне ваших подробностей! Избавьте меня, ради Бога! — рычит трубка голосом главного. — Нашёл, когда о Боге вспомнить! — легко парирует Сэми и протягивает трубку Седжину, вволю позабавишись над чужим боссом. Несколько раз Седжин прокашлялся, пытаясь заставить горло работать. — Я слушаю, — сам того не осознавая, но повторил приветствие точь-в-точь, как и мелкий, что уже ушёл в ванную комнату. — Шо блядь?! — закричал Шихёк,  — Чего ты там, блядь, нализался, что и говорить не можешь? — сразу накинулся на друга, когда понял, что тот снова голос потерял. Не впервой ведь, знает его слабое место — чуть что, голос теряет, потом ходит с табличками и листиками, всё пишет и пишет и бумажками разбрасывается по отделению. Или просто молчит и взглядом убивает. Как ни парадоксально, но именно в такие моменты он больше и говорит, глазами правда, но так убедительно, что два раза повторять не приходится. И даже окружающие в такие моменты его понимают беспрекословно и стараются не злить лишний раз. — Я... — снова пытается горло прочистить,  — Мы будем, скоро, — и кладёт трубку, откидываясь на подушки. — В шмышле «шкоро»? — выглядывает из ванной Самюэль и с укором смотрит на двухметрового детину, — Я вшё шлышал! — выпятил на него глаза, пока зубная щётка торчала изо рта и паста белой пеной лежала на губах. Седжин только плечами пожал и руки в стороны развёл. — Работа, — говорит одними губами и встаёт, как пенсионер, придерживая спину. Самюэль несколько секунд смотрел на него, а потом вздохнул от бессилия и ушёл дальше чистить зубы, пока здоровяк сидел на кровати и вливал в себя все лекарства, что только мог найти на тумбе. Ещё ни дня он не пропускал смены без уважительной причины и задумывается, что ему наверно и отпуск положен, лет так на пять, не меньше. Уже сидя в кабинете, плечо к плечу, они изучали показания своих пациентов, особое внимание уделяя маленькой женщине, из-за которой и случился весь этот сыр-бор. И улыбка сама на лицо лезет, да присказка на ум.

«Не было бы счастья, да несчастье помогло»

Глазами встречаются и уже оторваться не могут, так и смотрят, не улыбаются, просто смотрят и тонут и все звуки вокруг них исчезают, они словно в своём собственном вакууме. Только их сердца стучат в унисон и только это слышат они. И кажется, что свет вокруг них сгустился и мерцает особенным светом. — Та блять! — будто сквозь вату громкий крик проникает и руки перед ними мельтешат,  — Та вы достали, ну!? — голос Шихёка на визг переходит, — Вы меня слышите или нет? Или я здесь пустое место? — голос начинает срываться и, вместо нужной реакции, они просто тупо пялятся на невысокого мужчину, что кажется вот-вот лопнет от гнева, только это вызывает смех у обоих и они, как один, пытаются не заржать как кони, — Или может быть мне выйти, пока вы тут намилуетесь? Корча из себя злого и нелюдимого начальника, он на самом деле был счастлив. За друга своего счастлив, что тот будто бы за это время другим стал, будто он изнутри светится, а всему виной этот парень, с руками Бога, но внешним видом студента. Вечно хмурый и молчаливый Седжин сейчас конечно, не блистал многословием, он вообще не блистал, молчал, как рыба об лёд, горло не ложжёное ведь. Но его глаза... Они горели огнём, они мерцали, словно новогодняя игрушка в свете ночника, и улыбка, так ему не присуща, не покидала его лицо и казалась каким-то лишним элементом, но она радовала Шихёка, хоть и выглядела неуклюже. Взгляд великана был направлен только на пацана, что сидел рядом и, казалось, что никого он больше и не видит. Шихёк сменил тактику, понимая, что достучаться до них у него не получается. Он устало потер лоб, грузно сел в своё кресло и таким уставшим голосом пробурчал. — Так, ладно, — поднял на них взор,  — Толку от вас здесь мало, так что быстро на обход и валите отсюда, чтобы глаза мои вас не видели! Оба мужчины, как по команде встали, плеч-о-плеч пошли рядом, сопровождавшие взглядом маленьких глаз. — Доктор Ким, — и обернулись оба, — Да не ты! — он рукой на друга махнул,  — Ты, мелкий, — и пальцем тыкнул в шатена,  — Сюда иди, — игнорируя формальную речь он обратился к Самюэлю. И увидел, как тот старшему руку сжал, мол, всё хорошо, сказать ему хочет и лёгкой, как у пацана походкой, подошёл к столу, наклоняясь слегка. — Чего, босс? — а в глазах петарды взрываются и огни горят. — Ты... это... Ты... друга моего... это... — Чего? — типа не понял, а у самого черти заплясали там, с бубнами, у костра этого сумашедшего. — Друга моего не порть, понял? — и какие могут быть наставления, когда у этого взбалмошного на роже написано, что он идёт против всех правил? — Узнáю, что он заплачет, я тебя на фарш собакам перекручу, ты понял? — а сам босс ручку в руках мнёт, колпачок туда-сюда тискает, руки деть некуда. — Ну конечно заплачет, босс, только от удовольствия, — и немного нагибается над столом, рот рукой прикрывая, и на шёпот переходит,  — Когда я ему буду делать... — Ой, фу-фу-фу, — Шихёк, как ужаленый вскочил из-за стола, будто его плеть хлестнула и руками как мельницами замахал,  — Побереги мои уши, засранец! — и уже в следующий момент смотрел, как они оба вышли из кабинета, улыбаясь друг-другу как придурки малолетние. А босс лишь ручку бросил и всё смотрел, как она катится по столу, тихонько так гремит и останавливаться на середине стола, а у самого улыбка на лице растягивается и на сердце так легко стало, будто камень огромный оттуда свалился. — Вот же придурки, — сам себе бурчит, но улыбается и в мыслях ещё крепко сидят их рожи дебильные. И стук в дверь так некстати, ему бы погрузиться куда-то в себя и посидеть с закрытыми глазами, но вместо этого рявкает,  — Войдите, — и прячет куда подальше свою улыбку и на всякий случай лица касается, ну мало ли.

***

Чонгук никогда не задумывался и мысли даже такой не допускал, что когда-нибудь сможет тонуть в человеке. Без остатка. И в каком человеке? В таком несуразном и нелепом и в берете набекрень и в рваных, по краям, джинсах, по самую подошву, да чтобы в клочья свитер домашний и рукава по самые колени? Замирает, будто зельем колдовским опоёный и не видит ничего вокруг, когда это недоразумение в поле зрения появляется и маячит туда-сюда, а он и дышать забывает как... И как дурак пялится, моргать забывает, пока в глазах не запечёт. И даже когда закрывает глаза и переключается на что-то другое, он всё-равно балом правит в его сознании, оккупируя мысли и ростками прорастает в нём. Расцветает мощным цвéтом, на колени бросает, жизнь отбирая за секунду и к жизни, к этой са́мой, лишь улыбкой своей, квадратной, возвращает. А Чонгук, как спутник тот, что за сотни тысяч километров от звезды своей вертится, и взор свой оторвать боится и не дай Бог, притяжение своё упустить страшится. А оно, притяжение его, особенно сильное, так и тянет к себе, и он позволяет ему заполняться собой и быть к нему максимально близко. И губы его целовать сладкие, что мёда самого́ слаще и молча любоваться им, позволяя ему говорить безудержно. А что говорить? Да что угодно.. Только бы бубнел голосом своим чарующим... И контроль над собой готов терять и разум свой к ногам его бросать, только бы счастья себя такого не лишать. И слушать, как сердце в груди бьётся, как ненормальное и замирает на секунды, и даже этого ему кажется достаточно, чтобы от счастья умирать. Касаться его ежесекундно и чувствовать, как огнём пылает и даже если стужа на дворе, то о его прикосновения греться. Прислушиваться, как дрожь непроизвольно по телу идёт и замирать, впитывая его в себя без остатка. И чтобы от счастья кричать, сумашедшим воплем захлёбываться, совсем не подпуская к себе волнения и крик свой внутренний затыкать. И только в глаза эти, карамели полные, взглянув, он полностью блокирует всё плохое, стóит только к себе его прижать. И зарыться в волосах пахучих и в самую впадинку на шее медовой носом уткнуться и... просто молчать... И всё гнать от себя, все мысли тяжёлые, чтобы они, как чёрт от ладана бежали, только бы его тень бродила где-то рядом и голос низкий что-то бормотал. Всё, что так неважно и не нужно отбросить от себя подальше и только запахом его дышать, не насыщаясь... И дураком бы назвал того, кто скажет ему, что влю́бится он так, что и имени своего не вспомнит. И что он оказался на это способен. Способен так любить. В океане его утонул бы, в самом тёплом, только не спасайте его, не надо, пожалуйста... И мысли подпустить к себе боится, если только на миг понимает, что мог когда-то его лишится... И до первой ссоры добрались как-то, как настоящая семейная пара. Ну а куда уж без этого? На то она и семейная жизнь, что после ссоры и примирения слаще... — Вот ты можешь объяснить мне почему ты не хочешь его забрать? — устало спрашивает Тэхён, низко опустив голову, опираясь на столешницу. Чонгук глубоко вдыхает, набирает воздуха полные лёгкие и предельно медленно выдыхает. Тэхён краем глаза наблюдает и глаза закатывает. Опять... — Если ты хочешь чтобы мы поругались, то так и скажи! — вырывается из него несколько грубо и Чонгук будто спохватывается, и с неким страхом смотрит на блондина, как тот головой качает. — Я не хочу с тобой ругаться, — спокойно отвечает Тэхён, и на его лице появляется снисходительная улыбка, — Но и ты пойми, что он для меня очень важен. Как и я для него... — Тэхён умолкает и смотрит на широкую спину своего парня. Подходит к нему и прижимается щекой, ощущая цепочку позвонков. — Вы даже не пытались с ним сблизиться, — мягко шепчет и слушает его сердцебиение, прижавшись к нему ухом. — Сблизиться? С ним??? Ты в своём уме? — почти кричит Чонгук и голос его эхом по рёбрам отдаётся. Потом фыркает недовольно и добавляет, — Я его ненавижу! Ненавижу! — бурчит обиженно и Тэхён обходит его и смотрит на Чонгука, как его брови на переносице сходятся вот уже добрые пол-часа. — Тебе так просто кажется, поверь мне... он... — рот остаётся открытым, мысль замирает в воздухе и Тэхён снова закатывает глаза, глядя в потолок. Безнадёга... — И не смей никогда приводить его сюда, ты слышишь? Выбирай! Или он или я! Я с ним в одной квартире жить не буду, так и знай! — с этими словами Чонгук складывает руки перед грудью и, выпятив челюсть вперёд, исподлобья смотрит в стену напротив, и дышит, как паровоз. — Это наша первая ссора, — просто констатирует факт Тэхён, — Ну, пожалуйста, Гук-и, — попытки вразумить его ещё и на горизонте не маячат, но он изо всех сил пытается, — Пожалуйста, ну дай ты ему шанс... я тебя очень прошу... — огромные карамельные глаза смотрят мило и моляще, Чонгук отворачивается, выдыхает так глубоко и печально, что кажется, что все тяготы мира на его груди расположились так незаконно... — Я своё слово сказал, — говорит Чон, пытается грозно выглядеть, и губы в полоску сжимает и отворачивается. А самому-то обидно так... Слышит мягкие шаги позади себя, бросает взгляд на на его спину и насупившись уже смотрит в потолок, пытаясь в этом куске бетона найти сострадание к себе любимому. — Вы даже не пытались подружиться, — Тэхён возвращается с полной тарелкой мороженого и ласково шепчет в самое ушко и целует нежно, и мурашки ползут по спине, и Чонгук сгибается от его ласк и млеет, и Тэхён сразу суёт ему в рот ложку, полную мороженого с клубничным вареньем, — Ну ради меня, ну пожалуйста, — он снова целует его губы, по которым расползается холодная сладость. Губами плывёт по мощному изгибу шеи и новая порция сладости исчезает в его раскрытый рот, — Ради меня... — Ради тебя я готов на многое, — Чонгук съедает ещё пару ложек,  — Я даже ем с твоих рук! — распахивает глаза и кивает головой и, как обиженный ребёнок, мнёт руки и топчется на одном месте и никак не хочет переходить ту черту, куда его так толкает Тэхён, — Ну не проси меня об этом, я тебя умоляю, — ещё минута и он захнычет, ей-богу захнычет, как мальчишка, — Что угодно для тебя сделаю, но только не это! — смотрит на него и пытается своими чёрными глубинами вызвать хоть толику сострадания у блондина, — Я его боюсь, — почти шепчет, будто кто-то посторонний его может услышать,  — Я его очень сильно боюсь, он ненормальный, он злой, как чёрт злой! — он прижимает руки к себе и так показательно стонет и смотрит на свою поцарапаную кисть,  — Ну вот посмотри, что он со мной сделал? — глубокие царапины, прикрытые толстыми лейкопламтырями уже давно не болят, но жалобы так и сыпятся, как из рога изобилия. Тэхён оставляет пустую посуду и берёт чонгукову руку и начинает нежно касаться щекой к раненой руке и целовать через преграду. И, даже несмотря, что сам ещё ходит с перевязанной рукой, его проблему возвышает над своей. — Ну я же как-то нашёл с ним общий язык, — легонько так давит, настаивает, умоляет. — А ты не ровняй себя и меня! Мы разные! — легко парирует Чонгук и лишь на мгновение замирает, думая, что ляпнул лишнего. — Ну, противоположности притягиваются, ты же знаешь... — с улыбкой отвечает Тэхён и влюблёнными глазами смотрит на огромного ребёнка. — Знаю... Как мы с тобой, — и аккуратно целует в родинку на кончике носа и обнимает его, прижимая к себе, — А если он мне руку откусит, кто будет меня жалеть? — жалобно спрашивает Чонгук, будто это не он ходит с вечно побитым костяшками и готов в драку кинуться, как не фиг делать! — Ну... тогда он будет иметь дело со мной, — Тэхён отодвигается и руками делает неуклюжую чашечку из рук из-за повязки, и погружает туда самое обиженное в мире лицо. Господи, совсем ещё дитя. Такое здоровое, грубое, иногда ядовитое, злое, грозное, невыносимое, мужланское... Но дитя. — Ну я не хочу-у-у, — стонет Чонгук, почти все доводы закончились и остались только необъяснимые нехочухи, — Он как ниндзя орёт и бросается, как ненормальный! Он же может и тебя убить! Как ты не понимаешь? Или ты забыл?! И тут не выдерживает Тэхён! От той картины, что перед глазами стоит! И так и повисает на сильных руках тряпочкой, пряча лицо в изгибе своего локтя, смехом захлёбывается и своей же реакции немного стесняется. А Чонгук просто хрипит куда-то ему в макушку и глаза закатывает, пуская их обоих в воспоминания... .....Когда они пришли к его соседу, проведать Гарфилда, Тэхён ведь так за ним соскучился, и как кот увивался вокруг ног Тэхёна, как кричал и голосил, увидев своего хозяина, как лащился и чуть на голову не лез от восторга и радости! Но... Стоило только Чону протянуть руку, дабы попробовать длинную шерсть на ощупь, как этот зверь принял бойцовскую позу — косматую спину выгнул дугой, хвост крюком кверху задрался и этот его поистине страшный и боевой клич. И даже Тэхён честно тогда испугался! Он знал, что его питомец не подарок, но чтобы так принимать кого-то? И это был просто шквал эмоций! Кот раздулся, как рыба фугу и нахаживал круги перед диваном, с грозным криком типа,

«о-о-у, дига-дига-дига-дига!»

И приплямкивал ещё и головой крутил в разные стороны!!! А глаза его — два огромных блюдца и уши прижатые! Действительно, картина не для слабонервных! И Тэхён должен признать, что кот, хоть и ласковый, но всё же он хищник! И апогеем был именно Чонгук! Он забрался на диван и подушкой отмахивался от огромного рыжего чудища, от которого волосы дыбом вставали! Вот тогда-то и битва началась! Тэхён попытался усмирить кота, но тот кидался на чужака, шипел, как кобра, открывая огромную пасть зубатую!! Огромные когти, как крюки, выпускал и царапал ими паркет! И как визжал Чонгук, не своим голосом, прыгая на диване и как пытался подушкой ударить его! Но изворотливое животное всё-таки сильнее оказалось, и в конце концов, он змеёй бросился на чужака и сильно цапнул-таки его за руку! Ох и криков же было!! Как Чонгук тогда перевернулся через спинку дивана, кубарем падая назад! Как оттуда орал матами пока на кота плед накидывали и слушали дикое шипение разъярённого зверя! Спрятали его в спальне аджосси. А потом... Потом Чонгук из себя раненого бойца корчил, мол, какой он несчастный и побитый! Как они вдвоём с пожилым аджосси лечили его, пока сам брюнет ещё кипел от злости и молнии бросал в сторону двери. Как шипел громко и гримасы корчил, пока его раны обрабатывали! И всё слушал, как кот царапает дверь, пытаясь выбраться наружу. — Сволочь какая, чтоб ты здох!! — кидал проклятия в адрес огромного зверя,  — На такого только капкан ставить нужно! Как можно с ним рядом находится?! Это же убийца!!— долго так ещё возмущался, пока над ним двое врачевали и лелеяли. А добрый аджосси улыбку прятал и смотрел, как мальчик его, Тэхён-и, переживает за своего раненого бойца, хоть и сам раненый. И какая же любовь светится в глазах карамельных и кому какое дело, что в мужика этого влюблён. Она ведь, любовь-то, не спросила, а просто пришла. Ох и нацеловал его тогда Тэхён, прощения выпрашивая. Ну и Чонгук снизошёл и позволил себе простить тех, кто так неосмотрительно выпустил зверя из клетки! Но! Только не собирался прощать того рыжего убийцу, что посягнул на его величество. И как потом домой вместе возвращались за руки держась, и это оказывается заразно. Заразно с ним приносить домой еду, готовить вместе, о чём-то неважном болтать и мыть посуду тоже вместе, стоя плотно рядышком друг к другу, и в такт музыке раскачиваться из стороны в сторону. И просыпаться после горячего секса липкими от спермы и пота, мазать по опухшим губам своими и в глаза с поволокой заглядывать, страсть в нём угадывая. А Тэхён будто в омуте каком-то застрял и чувствует себя той маленькой рыбкой, что на свет колдовской сама ринулась, и теперь уже не сможет без этого светлячка своего, что совсем не собирается в монстра превращаться. И в пустой квартире Чонгук хватал его, как маленького пищащего котёнка зажимал где-то в углу и целовал, целовал, целовал... И целоваться с ним так сладко и вкусно, он в его руках плавится, как кусочек масла на горячих блинах, и позволяет сильным рукам себя в пластилин сворачивать, только бы чувствовать на себе его тело сильное и руки жадные. Целует губы сладкие и щеки горячие, и за глазами следит, что за длинными ресницами прячутся и страстью его накрывает, как волной. А руки шаловливые тогда по телу скользят и под одежды его забираются, рыскают по коже бархатной, а Тэхён его и успокоить не может. Только и шепчет ему, чтобы успокоился, дурачок... А спустя несколько минут в огне сгорает, и умоляет, чтобы не прекращал... И умелым петтингом обоих до сумашествия доводит, чтобы потом на колени перед ним падать, как перед собственным алтарём и слушать, как раненой птицей Тэхён бьётся, пока его тело твёрдое в другом теле плавится и Чонгук совсем не стесняется, совсем наоборот. Как впускает в горло расплавленный орган и позволяет рукам в волосах своих путаться, и так стыдливо Тэхён бёдра свои подаёт навстречу и в ногах сила теряется, когда он на последних секундах низким голосом стонет, чуть не плача... А Чонгук крепче обнимает его расслабленное тело и слушает, как Тэхён томно дышит на ухо и потихоньку дыхание приводит в норму и находит силы прошептать, — Ты ненормальный... И Чонгук от такого мальчишки с ума сходит. Он ведь совсем недавно сгорал в его руках, а теперь не позволяет и смотреть на себя, пока тот кофе варит. — Не смущай меня, — полушёпотом ему говорит, сам за туркой следит, чтобы пенная шапка не сбежала по варочной поверхности и чувствует, как горит его спина от жадного взгляда. А сам губы держит вместе, а лучше их зубами придержать, ибо улыбка глупая на лицо так и лезет, предательница. И вздрагивает, когда по спине чувствует пальцы его, что от самого копчика до шеи тянутся, чтобы зарыться в шевелюре, ещё от утра нечёсаной. А Тэхён молчит и терпит, терпит и молчит, и стóит только выключить плиту, как сразу разворачивается к нему, сшибая своим напором. На руки к нему запрыгивает, тот его под бёдрами хватает и глаза в глаза врезаются, чтобы вести свой молчаливый диалог. Какое-то понимание между ними, на своём внутреннем уровне происходит, и Тэхён в его глазах пытается найти что-то, так долго в них заглядывает, по радужке взором ползёт, тайны спрятанные хочет найти. Воспоминания мурашками по затылку ползут, напоминая ему то время, кем они были друг для друга в самом начале. Как он избегал Чонгука и к нему же стремился, как манил его этот грубиян и пугал до смерти. А сейчас? Сейчас он сидит у него на руках, полностью доверившись и понимает, что влюбляется в него безбожно и желание быть с ним крепнет с каждым днём. Сейчас он знает, что за всей этой грубостью и чёрствостью скрывается мягкий человек и совсем не важно, что он только учится сдерживать свой гнев, но, как бы сказали врачи, динамика положительная. И прижимается к нему, как ребёнок, запах его вдыхает, тот самый одеколон и лёгкий аромат сигарет. Так по его мнению должен пахнуть мужчина. И краснеет от своих мыслей и прячется, принимая тот факт, что он и есть его мужчина. — Я так люблю твой запах, — и сам сжимается, понимая, что сказал это вслух. А Чонгук улыбается и так аккуратно прижимает к себе худенькое тело, боясь сделать больно своими избитыми руками. И Тэхён чувствует, как его глаза краснеют, когда он снова возбуждается и Чонгук легко его «читает» и большим пальцем по щеке проводит, ощущая, как рой мурашек следует за ним и застывает под самым подбородком, просто пальцем приподнимая голову, чтобы снова заглянуть в эту вселенную и понимает, что именно сейчас хочет быть с ним нежным, как никогда. А Тэхён, кажется и мысли его читает, едва касается его губ и это теперь не те жадные поцелуи, к которым он так привык и от которых течёт, как девчонка. — Я так сильно хочу тебя, — едва слышится шёпот, что из пухлых губ исходит. А Чонгук пялится на его шею и ключицы вразлёт, на кожу его медовую, которую так и хочется губами своими расписать, оставляя на ней фиолетовые цветы. Легко в мыслях воспроизводит его стоны, что в памяти живут уже и совсем не видит причины сдерживать себя. Позволяет ему себя целовать, дыхание на двоих делить и вкусами обмениваться. А в глазах эмоций целый океан и желание на дне плещется. — Хочу провести с тобой свою жизнь, — и сам того не ожидая так часто хлопает ресницами, и недоумевает, как мысли галопом впереди него ускакали, и поди терпеть ухвати их за хвост. Они, уже, как несколько секунд, печатью в чужом мозгу легли и Чонгук смотрит в эти глаза напротив и видит, как слёзы наворачиваются на ясную карамель и через веко хрусталём опадают. — Ты мой самый лучший день... Фраза вылетает из губ мальчишки сама и они оба понимают, что не об одном дне говорит Тэхён. Подразумевает другое. То, что они вместе и вчера и сегодня и завтра... Пока нёс его на кровать в спальню, блондин в чёрных волосах руками зарывался и дышал на ухо громко и горячо. И в их таких нежных касаниях будто что-то новое рождалось. И это что-то нежное и такое нужное и так хочется, чтобы о нём заботились и любили, баловали и целовали. Чтобы брюнет рядом был и оберегал и радость близости дарил. Чтобы в глаза его смотрел и там видел своё отражение. Чтобы на мягкие подушки его опускал и нежно-нежно к губам касался, будто они из хрусталя. И сейчас сам Тэхён другой. Он не бросается на него с поцелуями, как прежде, когда смог распробовать его губы, знакомясь с ними и каждый милиметр изучая. Он сейчас едва их касается, лишь эпидермисом ощущая на своих горячее дыхание напротив. И спешить не хочется и растянуть эти моменты ему хочется, чтобы рыдать к самому концу, выпрашивая ласки всё больше и больше. И Чонгук кажется его понимает, позволяет ему руководить, сам тает от такого мальчишки, когда видит, как в каждом касании тот топится, как в усладе. А потом так медленно раздевал его, уделяя внимание каждой вещи и сам немел от красоты тонкого тела, когда каждая вещь, что прежде прятала за собой его, теперь осбовождается и он мог видеть, как нежная кожа предстаёт перед ним, в своей красе и соблазнении. Тэхён покорно ждал и всхлипывал тихонько каждый раз, когда сухие губы касались открытых участков тела. С каким-то заворожением смотрел, как Чонгук наклонялся к его животу и выцеловывал каждый сантиметр и обжигал горячим дыханием. Сам к нему руками тянулся, стаскивая худи и дышал, дышал рывками, когда снова созерцал его крепкие мышцы, проводил по ним пальчиками, охватывал ладонями и чувствовал их мощь под бронзовой кожей. Словно малое дитя восхищался, смотрел огромными глазами, мутными от желания и Чонгук наклонялся к нему, удерживая своё тело на руках, пока жадные губы касались его сосков, а руки сжимали под собой тёплую кожу. Неподдельный восторг всегда был таким настоящим и Чонгук млел от него такого и ждал, когда большие глаза переведут на него свой взор, чтобы сразу их прикрыть, когда губы соединяются в сладком и томном поцелуе. Они не спешили, они любили друг друга без ярости, без какого-то голода, они просто наслаждались друг другом. Тэхён безмолвно просил, а Чонгук без сожаления давал. По шее вниз спускался, вылизывая сладость кожи и шампуня, клубничного, на изгибе метку свою видит и к ней стремится зацеловать в который раз, плохие воспоминания стирая губами, а Тэхён сильнее прижимается к нему, выше голову поднимает, позволяет снова себя заклеймить и брюнет, кажется, понимает. Губами сильными клочок кожи зажимает, в себя тянет и сливается с ней, зубами прикусывает, языком зализывает и слушает, как Тэхён под ним извивается и что-то несвязное бормочет и так тихонько бёдрами вскидывает, стесняясь отчего-то. Чувствует Чонгук, как его грудь вздымается, как дышит тот глубоко, как просит губами безмолвно о чём-то и его штаны вниз тянет. И Тэхён тает от такой нежности его, полностью отдаёт себя и принимает его. Глазами молящими на него смотрит, ласки больше просит и на улыбку чонгукову, что на волевом лице появляется, отвечает, — Сам приучил меня... И ведь знает, что приучил. Каким неумёхой был, как неумело целовался и как боялся раздеться перед ним, как краснел, сгорая от своего желания. И умолкает Тэхён, губами жадными прерываемый. И спустя секунды уже протяжно стонет и стон этот глубоко под кожу брюнета впечатывается, когда маленькие ногти кожу на спине царапают. И сказал бы сам себе, что умом тронулся — околдован им полностью, заклятием каким-то усмирён и так бы и остался у него в подчинении навеки. И им не нужно говорить, каких именно им хочется касаний, они друг друга с полувзгляда понимают. И не смогли бы принадлежать кому-то другому. И возможно это и зовётся любовью. Когда не нужно просить и не дóлжно требовать. Любовь должна сама окрепнуть в них двоих и увериться в самой себе, чтобы с лёгкостью пройти тот или иной этап. Тогда её не нужно к себе притягивать, звать, заставлять любить. Она сама тебя притянет, опу́тает, оплетёт, заворожи́т. — Блять, — с губ стон срывается, когда длинные тонкие пальцы бицепсы упругие сжимают и подаётся ему навстречу и болючим поцелуем врывается в его рот, чувствуя привкус крови. Ощущает, как растёт их возбуждение, как языки скользят, сплетаются, как змеи в брачных играх, зубами стукаются случайно и без вина хмельного пьянеют. Чонгук в памяти откладывал каждый его вдох и всхлип, перерастающий в долгий стон, рвущиеся дыхание и высыхающие губы... и Господи... Этот его язык, что без конца смачивал эпидермис, а Чонгук ловил его, как он снова и снова ускользал в сладкую долину его рта. И наполняет его собой так хорошо, чувствуя его внутренний жар на своём члене, который кажется топится, как в горячем масле. И ускоряет толчки, сгорая от возбуждения, ощущая, что на части скоро распадётся. В глаза напротив смотрит, как они теряют фокус, а в них своя эйфория плещется, радужка полностью темнеет от сладости, превращаясь в размытый шоколад. А Тэхён его в себя вбирает, сжимает, все соки из него выжать намеревается, его тело навстречу ему открывается всё больше, впуская его ещё лучше и, кажется, куда уж лучше? И резким толчком врывается, из него вышибает здравый смысл и рассудок, когда по позвоночнику патокой удовольствие скользит и он на крик срывается, будто бы с обрыва... И шум в ушах перекрывает все другие звуки, щëки пунцовым становятся, шея огнём горит, и всё, что он ощущает, это как твёрдая головка беспощадно и сладко бьётся в его простату и в какой-то момент ему кажется, что он мочу́ удержать не сможет и резко сжимается, как пружина, и крик над ним расходится, стоном на губах оседает и видит Тэхён, как капелька слюны с чонгуковых губ стекает, он ловит её губами, и тело железное, что как сумашедшее двигается на нём, к себе прижимает, и в крепкую шею кусает, свой засос на нём оставляя. И сразу тычется носом, целует, будто бы прощения просит, что был немного груб с ним и тонет, когда Чонгук сильными руками ему под бёдра подхватывает, вставая на колени перед ним, почти на весу его берёт. И Тэхён понимает, что максимально раскрыт перед ним и от стыда сгорает, хотя какой там уже стыд? Они изучили друг-друга языками и губами, но глупость эта не отпускает и... почему-то распаляет его, не на шутку. И шлепки пошлые и даже больше, по всей квартире гремят, будто им сам амфитеатр рукоплещет, и эхо, кажется, от стен отскакивает. И не сразу Тэхён понимает, что это он кричит непрерывно, и рассыпается от удовольствия и как его лихо захлёстывает это пламя, как внутри растёт что-то и грозится вот-вот лопнуть. И так бесстыдно коленки свои сгибает, руками под них хватает, сильнее раскрываясь и о каком стыде речь, Господи... Лишь взгляд бросает на свой член, от крови потемневший, что дрожит сейчас, смазку горячую по своему животу распуская и жмурится от своих же несносных желаний... И когда у него в глазах мерцает что-то, то-ли звезды, то-ли он сам на атомы уже распадается, лишь предаётся ощущениям, здравый смысл напрочь сшибая. И как он перестаёт тело своё ощущать и лишь внутри его молотом сладко бьёт и взрывается. До хруста в спине выгибается, когда жаром по телу волна проходит, в какую-то невесомость впадает и чувствует, как отдаёт его жаром и комок в животе, что назревал с самого начала, лопается, извергая энергию и хватает за простыни, чтобы не улететь куда-то в небытие, пока сквозь оргазм его пробирают сильные толчки. А глаза чёрные над ним закатываются, когда Чонгук рычит и рот скалит, когда его член дико пульсирует в горячем теле, как сперма горячими порциями из него стреляет и по спине дрожь проходит, сотрясая его. Из последних сил падает вниз, прядями чёрными со светлыми путается и громко стонет куда-то в подушку, пока руки тонкие его по спине гладят и гладят... И как хорошо, что они одни в квартире. А впрочем наплевать, соседи явно притихли, за стенами ни звука и даже воро́ны не каркают. Сколько они так пролежали вдвоём, время никто не засекал, только дыхание долго было сбито, пить хотелось и... ещё целоваться. Тишина какой-то глупой кажется, и лишь отголоски ещё в голове гремят и фантомно тела дрожат. — Ты только не бросай меня... — всхлип раздаётся выстрелом в звенящей тишине и эмоции мальчишку на части рвут, — Мне будет так больно... Не бросай... — и глаза слезами набираются, Тэхён их сдержать не может и грудная клетка трясётся от внезапных рыданий. — Господи... — Чон не ожидал такого перепада эмоций и честно испугался, когда увидел, как под ним, сжавшись в комочек, плакал худенький мальчик, — Откуда мысли такие, Оленёнок? — губами слезы подбирает, высушивает, боль забирает, с ним своим теплом делится, — Не позволю слезам твоим пролиться из-за меня, — рукой по лицу гладит и нежно в уголок губ целует, — Я быстрее сам себя уничтожу, чем заставлю тебя плакать...  Тэхён руками его лицо обнимает, так долго в глаза его смотрит, может быть подвох в них найти пытается, сам же боится в них потерять своё отражение. И находит в них себя, как в зеркале, пока Чонгук не моргает и лишний раз даёт успокоить мальчика своего. — Не отпущу, — как-то тяжело вырывается из губ блондина фраза хриплым голосом, сам себя не узнавая, — Не отпущу тебя, слышишь, лучше сразу убей, чтобы боли не знать такой... — Не отпускай меня, — тут же ответ получает, тот самый что так и хотел услышать, — Я не смогу и дня прожить, уж лучше смерть, чем одиночество без тебя, — и пальцы длинные чувствует на своих щеках, как они влагу стирают непрошенную. И как-то синхронно оба выдыхают, расслабленно улыбаются друг другу и только тогда губы с губами сливаются в новом поцелуе, будто клятвы свои запечатывая. И звуки поцелуев звенят, как любит его малявка, чтобы на всю комнату слышно было и в ушах от них закладывало. Чтобы звоном по ним хрусталь осыпался и губы мокрыми были. Лениво и долго целовались и, только увидев в его глазах усталость, Чонгук на спину завалился и к себе потянул Тэхёна, одеялом тёплым накрывая. Как в сон сладкий утонули и не поняли, но ещё долго за ушко его волосок к волоску зачёсывал, пока по спине мурашки табуном ходили и в затылок зарывался мучительно медленно, пока рука не устала. После поцелуй на губах застыл, когда лёгкий храп по спальне прошелестел. И только стены бережно хранили ту гармонию, что между ними создалась...

***

Большой плакат со множеством фотографий, вещающий о всех стадиях развития ребёнка, заканчивается самой большой фотографией, где счастливая мать, ещё лёжа на родильном столе, со слезами прижимает к себе маленький красный комок. Малыш только что вдохнул воздуха и с криками прижался к матери, вещая всему миру о своём появлении на свет. Глаза неотрывно смотрят на эту картину, пока рука мнёт маленькую ладонь. Тело пронизывает и жаром и холодом одновременно, по вискам пот чувствует и во рту быстро сохнет. Сердце бешено бьётся, когда дверь открывается и оттуда выплывает женщина с огромным животом и бледный мужчина ведёт её под руку к ближнему креслу, хотя сама женщина невероятно спокойна и даже слишком и поэтому они сильно разнятся. Мужчина, кажется, вот-вот сознание потеряет, а женщина лезет в свою сумочку и достаёт оттуда шоколадку и, оторвав обёртку, вгрызается в уголок, отламывая зубами хороший кусок. Громко хрустит и роняет вокруг себя крошки, пока супруг не может наблюдать, как жена кусает новый кусок и сам бледнеет, словно это ему рожать, а не ей. — О Боже... Я такая голодная, — бормочет она и уже доедает последний кусочек, облизывает губы и тянется рукой к мужу, поднимаясь со своего места с его помощью. — Милая, — отзывается мужчина,  — Тебе же сказал доктор, что нужно есть меньше... — и сразу затыкается, напоровшись на злой взгляд. — Вот если ему нужно, пусть и садится на свою диету, а я есть хочу! — без возражений она ему отвечает и ему ничего не остаётся, как молча протянуть руку и, приняв на себя вес, безропотно идти по коридору, сопровождаемый взглядами. Сора поворачивает голову и смотрит, как Сокджин копается в телефоне, а Сонна весело машет ногами и что-то мурлычет себе под нос. Неужели только она сейчас умирает от страха?? — Госпожа Ким, ваш лечащий врач сейчас подойдёт, с минуты на минуту, — молодая медсестра снова скрылась в кабинете, а сердечко, кажется, выпрыгивает из груди. По коридору прошёл высокий и красивый мужчина, глядя на часы, он спешил и затормозил возле самого кабинета. — Госпожа Ким, — через минуту я Вас жду, — и также скрылся в кабинете, как в чёрной дыре. Минута? Или она умрёт за эту минуту или... Или умрёт! Она встаёт, зачем-то оправляется, будто идёт на экзамен и её там ждут самые строгие учителя. Перед собой видит огромную тень и только потом понимает, что Сокджин вскочил и приготовился идти вместе с ней. Он улыбается как-то глупо, может быть даже неуместно, видно, что сам боится, но протягивает к ней руку, сжимая её ледяные руки в своих ладонях. Его взгляд скользит на шею, где жилки с ума сходят, пульсируют от страха и в глазах такая растерянность, что кажется, она и сама не знает, зачем пришла. Машинально поворачивает голову в сторону выхода и не понимает, когда большие руки её обнимают. — Мы с тобой... ничего не бойся, — а глаза так и вопят, что он до смерти боится!! Ну конечно же он боится и даже больше, чем она! Но он ведь мужчина и он не должен бояться! Храбрится, глупо смеётся, раненой чайкой хохочет и так и жаждет увидеть улыбку на любимом лице. Затыкается, когда палец ложится на его рот и только уголком губ вещает. — Я понял, не дурак! Дурак бы не понял! — и снова смотрит на палец, направленный в его сторону и оба слышат, как внизу хихикает детский голос. — Мужчины...— одно лишь слово, но так в нём много сказано, — Мама, пойдём, — Сонна берёт женщину за руку и они вдвоём заходят в кабинет, а Джин им вслед смотрит и опять себя чувствует таким милым осликом, — Ты с нами, пап? — детский голос прерывает его размышления о смысле жизни и бытия и он, прокашлявшись, тоже зачем-то оправляется и переступает порог под пристальным взглядом дочери. И лишь краем глаза замечает, как девочка закатывает глаза и тихонечко так цыкает, ну точь-в-точь как и мать. — Я видел! — и тычет в неё пальцем. — Я ничего не делала! — так просто отвечает девочка, вскидывая плечами и снова по привычке, перенявшей от мамы, закатывает глазки. — Вот ты сейчас снова это сделала, я видел!! — Пап, ты не мог это видеть! — Может и не мог, но я чувствую!! — и кому сколько лет?? И оба поворачивают головы, когда в тишине кабинета слышат нарицательное покашливание. И врач и жена смотрят на разборки отца и дочери, сложив руки перед собой. — Можем начинать? — так снисходительно спрашивает доктор, пока Сора пригвождает мужа взглядом к стене и лишь переводит взор на девочку, как её взгляд смягчается. Девочка возвращает ей улыбку и доктор поправляет очки, приглашая женщину присесть, пока папа с дочерью остаются сидеть на кушетке возле двери. — Ну-с, я Вас внимательно слушаю... .....Словно в самом центре урагана находится. Сумашедший калейдоскоп в голове крутится, только ни одна картинка не задерживается перед глазами. Звон в голове не даёт сосредоточиться, шум в ушах заткнул плотно слух и язык во рту к нёбу прилип. И только руки мнут небольшой клочок бумаги, на котором изображено что-то весьма непонятное, в чёрно-белых тонах. И слёзы, что катятся по щекам, падая на безупречное платье. И мысли в голове смешались и начало клубка где-то запуталось и откуда начать его распутывать, она не знает. Она привыкла жить с мыслью, что никогда не станет тем, кем ей только что пророчил доктор. Она свыклась с нею, пусть и не до конца, но всё же... Она приняла этот вердикт, как тяжёлый приговор, с которым можно жить. И вот сейчас она не знает что делать. А говорят, что утро вечера мудренее и с этим нужно переспать, перекрутить в себе, перебрать все косточки и хрящики, чтобы принять такое нечто новое. Некоего нового... И не только состояние её тела, но и состоянии души. Её руки накрывают две пары рук, большие и маленькие. Она смотрит на них и не находит, что сказать, просто смотрит и почему-то видит в маленьком лице печаль. Будто какой-то осколок в сердце вонзился, когда она заглянула в эти печальные глаза, полные какой-то боли. — Милая, — шёпотом зовёт её и дыхание замирает, когда девочка всхлипывает, — Что случилось? — душа рвётся, когда по пухлым щёчкам катится первая слеза а за ней и вторая и третья, — Девочка моя... — она прижимает к себе ребёнка,  — Что случилось, милая? Маленький подбородок затрясся, когда Сонна отвернулась и рукой вытерла слезы. — Теперь вы меня вернёте обратно, да? — вопрос будто хлыстом проходит по сознанию и они смотрят на дочь, будто она только что сказала самую огромную глупость на свете! — О Боже... — она прижимает девочку к себе и ощущает, как маленькое тело дрожит от рыданий,  — Никогда не говори этого, слышишь? — Сора заглядывает ей в лицо, видит блеск в ясных глазах и мокрые реснички, что так мило склеились в треугольники, — Ты моя дочь и никто тебя у меня не отнимет! — Ты и моя дочь, — тихий голос сбоку заставляет их обеих обернуться и Сонна притягивает к себе отца и прижимается к нему лбом. — Не отдадите меня? Правда? — она шмыгает маленьким носиком и сквозь слезы появляется улыбка, за которую они готовы своей кровью делиться. — Никогда, — в унисон ответ звучит и сейчас в самый раз бы да разреветься.... — Сора? А персонал сновал туда-сюда, катили свои скрипучие тележки, переговаривались, пытаясь перекричать шумных посетителей и останавливались посреди коридора, закрывая обзор. Кто-то пробежал мимо и по селектору что-то объявили. И только... — Хёна? — метров десять между ними, а кажется, что сотен. Хёна держала в руках папку и её глаза светились какими-то огнём, радостью и где-то даже стыдом. Встретившись в таком месте, где объявляют о новых квартирантах, что на несколько месяцев поселяются в теле женщин, как маленькие пришельцы, она не могла прямо посмотреть подруге в глаза и только скользила по ним, всё время глядя куда-то в сторону, а потом просто пожала плечами и приложила руку к животу. И сразу почувствовала укол совести. Только Сора смотрела на неё совсем не так, как показалось Хёне. В её взгляде было что-то новое, какое-то свечение, если можно так сказать. Она лишь почувствовала, как муж совсем легонько подтолкнул её туда, понимая, что подругам нужно поговорить. — Пойдём-ка купим торт? — он присел перед девочкой и поправил на ней шапочку. — Торт? — брови взлетели, а глаза распахнулись от восторга и предвкушения сладкого десерта, — У нас праздник? — девочка смотрела на него с такой надеждой и когда он кивнул головой, то она запрыгала на месте, как зайчонок. Он взял её за руку и они пошли к выходу, один лишь раз он обернулся, глядя, как лучшие подруги стоят друг напротив друга и плечи любимой женщины содрогаются в рыданиях. Конечно... Ей нужно поплакать, это как перезагрузка у женщин, сброс к заводским настройкам. И как же он завидовал этой их особенности. И ему так захотелось объятий. Он легко подхватывает на руки дочь и она удобно размещается на его руках, обнимая за шею и, как полагается девочкам, чмокнула его в щеку. — Ты у меня самый лучший папа, — на самое ушко она ему шепнула, а он и засветится, как новогодняя ёлка, — А мама? — спросила Сонна, — Она скоро придёт? — девочка смотрела, как её маму обнимает тётя, с которой они ещё не успели познакомиться. — Знаешь милая, — вдохнул Джин, — Бывают такие моменты, когда девочек нужно оставить наедине, чтобы они поговорили. — Знаю, — с надутыми губками согласилась девочка, положив голову на его надёжное плечо, — Уж такие мы, женщины, — так многозначительно она закатила глаза и вдохнула, будто несёт нелёгкое женское бремя на своих хрупких плечах. — А я видел, — снова шепчет ей Джин и чувствует, как внутри разливается тепло. — Господи, Сора, милая, ты пугаешь меня, — бормотала Хёна, когда подруга ревела на её плече вот уже добрые пять минут, — Что он тебе сделал опять, этот лось? Я ему все мозги вышибу! — злилась она, гладила её по спине и уже строила коварные планы и ножи точила. Они укрылись в дамской комнате и позволили расслабиться. Дышать становится немного легче, когда Сора выплакала все слёзы, что скопились на душе. Ноги подкашиваются, а руки кажется не смогли бы сейчас ни спичку переломать. Усталость навалилась плитой и нервы сдали свои позиции, позволяя удерживать себя своей подруге. Крепко жмурилась, совсем не переживая о потекшем мейке, ртом воздух хватала, упираясь лбом в плечо. Длинные пальцы медленно перебирали локоны на голове и она сейчас чувствовала себя маленькой девочкой. В теле не остаётся ничего, кроме сладкой истомы и пьянящей слабости и лёгкой дрожи. И она полностью доверяет себя ей, зная что она и есть её личный психолог и лекарь, названная сестра и, как ни странно, но и волшебный пендель. — Я так люблю тебя, — шепчет так тихо, выдыхает в изгиб плеча и шмыгает носом. — Так... тётя Хёна не глупая, что я уже сделала такого хорошего, что ты меня так любишь? — слова не могли скрыть нотки, в которых сквозила любовь и привязанность, — Я ведь от тебя не отстану, — она отодвигает Сору от себя и смотрит ей в глаза, в которых новые вселенные огни зажглись, — Та-ак, так-так, — её лицо меняется, брови взлетают, глаза щурится и голова набок склоняется,  — Я что-то упустила? — её лисьий взгляд буравит и Сора не сдерживается, часто-часто головой кивает и новая порция слез стекает по лицу, — Так, колись подруга, только под чисту́ю, ты меня знаешь, — она заиграла идеальными бровями и отвела Сору в дальний угол, усаживая на пуф, — Я вся внимание! — и только Сора открывает рот, как Хёна её перебивает, поднимая палец вверх,  — Подожди... А эта юная леди, она... — Наша дочь, — на выдохе, как перед иконой. — Что... что? — глаза распахиваются, как два огромных блюдца,  — Так вы... Вы все-таки смогли?? — она улыбается так, будто только что получила приз,  — У него, значит, получилось? — Что получилось? — после секундного молчания Сора хлопает ресницами, хмурится, прокручивая в голове последние слова подруги и тут... Хёна понимает, что выдала себя с потрохами. — Что получилось, Хёна? — уже более строже она спрашивает и видит, как шапка не просто на ней горит, она полыхает, она силу набирает и в вулкан превращается, когда в глазах подруги замечает огонёк вины, — Ты что-то знаешь? — слезы как рукой сняло и теперь Хёна стала тем испытуемым кроликом, — Ну так что, колись, подруга, — Сора расслабила спину удобно опёрлась о стену и сложила руки перед грудью, — Я вся внимание! — и так томно кивнула головой, прикрыв глаза, тут же возрившись на неё, ожидая полный отчёт. — Пап, — Сонна откидывается на спинку стула. Перед ней пустая чашка с какао и вазочка с мороженым осталась с разводами десерта на самом дне. — Мгм? — вопросительно мычит Сокджин, снимая очки и закидывая телефон в карман пальто. — Чует моё женское сердце, что там нужна и наша помощь, — мимо проходящая официантка слегка затормозила, неся перед собой полный разнос, когда услышала такую фразу от маленькой девочки. Девушка мило засмеялась и быстро пошла дальше, пока Сонна гладила свой полный животик. — Пошли маму спасать, пап, — что-то хотела добавить, но промолчала, осмотрев отца с ног до головы. А Джин, ухватив этот взгляд почему-то покрылся мурашками. — Ну пошли, — безропотно соглашается, понимая, что отказаться он не сможет, ему ж дороже обойдётся. Спорить с женщиной — себе во вред, и неважно, сколько этой женщине лет. Разговоры кажется тянулись, как резина, вся правда между ними выплывала, как корабли из тумана. Сора понимала, что всё-таки лучший психолог — это подруга, которая знает всю твою подноготную. Они долго не могли отлипнуть одна от другой, когда в дверь просунулась маленькая головка. — Мам, — нежные голосок пробежал по стенам, оседая в ушах женщин. Сора повернулась к ней, но Хёна её опередила, присев перед маленькой девочкой. — Ну здравствуй, наконец-то я тебя увидела, — она протянула руку к личику и потрогала пухлую щёчку, — Ты меня не знаешь, наверное... — Знаю, — так просто девочка ответила,  — Ты мамин дракон и зовут тебя тётя Хёна и... — она пальчиком подозвала её ближе, — Папа тебя боится, как огня, — в самое ушко ей прошептала и тут же приложила свой пухлый пальчик к губам,  — Только я тебе этого не говорила, — и так заговорщицки подмигнула, что Хёна опешила и повернулась посмотреть на подругу. Сора только в ответ кивнула и улыбнулась, глядя на ребёнка. В её глазах светилась такая любовь, что невольно слеза покатилась. — Наш человек, — только и смогла сказать, а потом просто обняла девочку. И сразу сменила тон на более строгий, — Заходи! Долгие секунды стояла мёртвая тишина и только слышны были звуки в коридорах. И наконец-то несмелые шаги, а потом такое хмыканье и нервный смешок и, как им показалось, лёгкий писк, будто кто-то задушил в себе последние остатки гордости. — Здрасьте, — три пары женских глаз смотрели на мужчину, который побледнел и зачем-то посмотрел в коридор — ну а вдруг ему придётся звать кого-то на помощь. — Поздравляю, папаша, — слова тишину разрезали, а ему кажется что она и позвоночник ему выдернула — ноги затряслись и нестерпимо захотелось попи́сать, а потом и присесть сразу, — У тебя есть дочь, скоро у вас будет ребёнок, — она подходила к нему, как гроза, чёрная и страшная,  — И у меня будет ребёнок, — зачем ему это знать? — Опять? — всё, что смог выдавить из себя Джин и кажется, что вся кровь отхлынула от его лица, — Я не причём, — как-то слишком виновато он посмотрел на жену и заморгал ресницами, прося помощи у жены. — А знаешь, что бывает, когда тебя окружают две беременные женщины? — Не-а, — чесно ответил он и кажется сдулся, принимая на себя все грехи вселенной! Поверьте, это лучше, чем знать, что Хёна на тебя зуб точит! — Он сейчас сознание потеряет, — пытается за него вступиться супруга и идёт спасать своего героя. Джин бросается к жене, как к спасительнице своей, и обнимает её крепко и чувствует, как маленькие руки обнимают их обоих. И совсем не видели они, как Хёна отвернулась, сама заплакав от радости за подругу. Новость о беременности сразила её наповал! Разве так бывает? Сколько лет прошло и ничего... Но все-таки чудеса наверное существуют? И камень у самой упал с плеч, когда она рассказала Соре о своей третьей беременности, как радовались дети и муж, и как же она сильно боялась этим оскорбить подругу! И сейчас она повернулась и уже не прятала слёзы, а просто подошла и крепко обняла это сплетение тел. — Как же я вас люблю, — последние слова в плаче потонули и стало так легко, словно самая тяжёлая глава этой истории закончилась.