Оставь для меня своё сердце

***

Аромат кофе расходится по маленькой кухне мягким облаком. На столе, в вазочке лежат несколько видов печенья и пара бутербродов. Солнечные лучи робко заглядывают через коричневые жалюзи, изрезая на полосы линолеум. Обстановка совсем не богатая, но можно сказать, что и не вычурная совсем, не колит глаз, хотя, если честно признаться, то и зацепится не за что. Хотя взору приятно. В конце коридора тихонько дверь хлопает и сердце ухает куда-то вниз. Дыхание дрожит на каждом вдохе и всё сознание в слух превращается. И отчего-то страшно в сторону посмотреть, будто сто́ит ему оторвать взгляд от стены, и он растает, в пену превратившись. И тяжесть ожидания на плечи давит и он не может не признать себе, что с нетерпением и каким-то благоговением ждёт, когда на кухню зайдут маленькие босые ноги, и остановятся где-то на пороге. Сладкое наслаждение затылком проходит и кажется, что волосы приподнимаются, когда он слышит лёгкий шелест хлопковой пижамы в полной тишине. И оглянуться резко боится и лишь взглядом медленно ползёт по кухонной мебели, чтобы встретиться со смущённым взором и маленькими руками, что теребят край пижамы. Ыну напоминает глупую оболочку самого себя. Ну как же так? Взрослый мужчина, а стоит и мечтает прям сейчас опереться на что-то твёрдое и надёжное, а лучше стечь на пол пятном. Сила во всём теле куда-то исчезла, оставляя ему лишь ватные ноги. Чимин на облако похож... Светлая пижама, оставшаяся от его сестры, как память, как нельзя лучше подходит ему. Светлые тона добавляют ему какого-то внутреннего света и делают его ещё нежнее. Волосы ото сна растрепались и на затылке мило торчали, напоминая корону или тот самый одуванчиковый веночек. И Ыну ненароком стыдится, оглядывая свою слишком скромную кухню и мысленно охватывает взором свою недорогую квартиру и чувствует, что краснеет. И только сейчас он ругает себя, что так и не нашёл времени, чтобы преобразить интерьер холостяцкой квартиры и иметь возможность пригласить сюда этого мальчика. Но разве он мог знать, что объект его обожания так скоро появится на его пороге, как снег на голову, да ещё и в таком состоянии... Мужчина не посмел расспросить его, что случилось и почему его глаза были красными, когда он открыл ему дверь и молча впустил его в своё жильё. И ни слова не промолвил, когда Чимин молча зашёл в прихожую и просто упёрся носиком в его домашний халат. Только в груди у него сдавило тогда так сильно, что и слов не мог подобрать, когда Чимин разрыдался, сжимая руками его, такого маленького и ранимого. Свою комнату ему уступил и едва мог уснуть, зная, что сейчас спит он в его постели. И казалось, что и стены, на него давят и как-то непривычно светит фонарь в окно. И ведь сам себе обещал, что преобразит квартиру. Ведь Чимин создан не для таких скромных стен. Ему бы жить в сказочном замке, можно и в пряничном домике, питаясь только одними сладостями. И блистать драгоценными украшениями, как настоящий маленький принц. Тревожный сон прервался уже более часа назад, но он всё так и не осмелился выйти из спальни. Смотрел на безликие тени на стене и медленно сгорал в своём огне. К шорохам прислушивался и замирал в одной позе, когда на кухне текла вода из крана и шаги шорхали по полу. И душу свою за ладошками прятал, борясь с теми кошками, что так и скребут её, бедолагу. И так боялся снова примеря́ть на себя те розовые очки, что так ему идут и ломают также, беспощадно и легко. Но то чувство, что сейчас его так крепко держит, распугало всех бабочек в животе и он то и дело глотал несуществующую слюну и не мог перестать дрожать. Ему разбили сердце однажды и он теперь боится окунуться во что-то новое и такое манящее. Как тот маленький мотылёк летит на пламя, только в этот раз не боится сгореть, чувствуя, что уже весь горит... Только от другого чувства. И оно сейчас его колотит по венам и огромным грузом лежит на его плечах, вопрошая один и тот же вопрос — захочет ли Он иметь дело с кем-то, кто успел так рано познать любовь? Его тёмную сторону? И он рисует в своих мыслях чувства, изображая их, как граффити на стене, на эти хаотичные линии, угловатые зигзаги и чёрно-серую палитру цветов. А он другого и не познал... Рисунок красивый получается, только ему от этого больнее становится. А ему бы хотелось нарисовать что-то, чтобы другие краски преобразили его внутренний мир, закрашивая новыми цветами то, что раньше было исполосовано болью. И переключается полностью, задаваясь вопросом, как он оказался возле его дома? Случайно? Или... Может быть совсем не случайно, а так и должно быть? Может быть было кем-то предрешено? События вчерашнего дня гурьбой бросились на него, перебивая мысли и спешили наперебой озвучиться в его голове, создавая головную боль. И он бы наверняка сам бы себе соврал, если бы сказал, что удивился, когда заезжая в свой двор, он увидел маленький автомобиль той самой медсестры, что так и пыталась его со свету исжить. И по всей вероятности её слово должно быть последним. Он как-то горько усмехнулся, предрешая события и, наверное, наперёд зная, что ничего хорошего его сейчас не ждёт. И как в воду смотрел. Только за ручку двери взялся, как она перед ним распахнулась, словно его уже там ждали. И не успев даже перешагнуть порог квартиры, отцова рука взмахнула вверх и лютая пощёчина просвистела в воздухе, щёку обдавая сначала льдом, чтобы потом почувствовать жар. И боль... Только не ту боль, когда просто больно... А когда по-настоящему болит. Внутри. Когда что-то рвётся, на части рвётся, оставляя после себя лишь лоскуты души. Когда на тебя смотрят, как на прокажённого, к которому касаться противно. Когда не дают сказать правду и даже выслушать никто не хочет. И словно мысли его обретают силу и он слышит мамин всхлип, где-то в квартире. И не успевает заглянуть туда, опешив, когда вторая щёка обжигается о руку отца и сейчас он чувствует, как по подбородку что-то течёт. Такое тёплое и наверное говорит это о начале их конца... – Я тебя породил, я тебя и уничтожу! – отец шипит не своим голосом, а Чимин как никогда смотрит прямо ему в глаза и слышит быстрые шаги. Под его ноги летит сумка и мамин голос звенит на всю лестничную площадку. — Если посмеешь ещё раз ударить моего сына, ты нас больше никогда не увидишь! — громкий ультиматум звучит более, чем серьёзно, и где-то в подъезде слышится, как открывается дверь и лёгкое шиканье за этим. Ну конечно. Соседи... Любопытство никто не отменял и он даже не в обиде. Ну и пусть слушают, спле́тней больше, спле́тней меньше... Чимин снова горько улыбается, представляя, как они теперь будут тема номер один! Он смотрит на свою спортивную сумку и понимает, что её ему бросили, как собаке. И замечает, как рука отца сжимается в кулак и желваки на лице играют. И в глазах его видит ненависть. К себе ненависть и наверное выдыхает, принимая на себя всю правду, что отец всегда его стыдился. И боялся сам себе признаться, что по какой-то глупой и непонятной, ему причине, но ему вдруг становится легко. Он сам себе усмехается, вызывая ещё большее презрение в родных глазах. Уж лучше та самая горькая правда, которая со временем может быть и пройдёт, в чём он наверное и сомневается, чем эта вечно прикрытая ложь, так коряво вуалированная таким долгим временем. И с этой вот самой ненавистью на него смотрел родной человек. Самый близкий. И Чимин ждал удар. И когда мама кричала отцу, Чимин ждал удар... И уже не боялся этой боли. Он боялся, что больше не сможет вернуться сюда, после такого. И, просто развернувшись, он побежал вниз, перепрыгивая по две и по три ступени. И только голос мамин гремел по этажам, переходящий в плач. Боль ножами прошибала его тогда, но он не смог ответить ей, хотя понимал, что мама всегда была на его стороне. И имя своё в догонку и такое нежное... — Чимин-и... Сыночек.. И бежал без передышки, врезаясь в прохожих, забывая извиниться и ноги сами вели его куда-то, будто они дорогу знали. А потом долго стоял у подъезда, руки и ноги дрожали и вовсе не от холода. И боялся сделать шаг, следующий шаг, что может изменить его жизнь. И душа рвалась туда, где руки большие и тёплые, и молила она, душа его, глупенькая, отпустить её, чтобы первой броситься в его объятия и будь что будет, только бы в глазах его окунуться. И забыться... И может быть не такие они и запрещённые, эти его чувства? Может быть кто-то там, лучше знает, с кем ему быть счастливым? И вспоминает, как он целуется и как в руках своих держит, будто Чимин из хрусталя сделан. И замечал его взгляды, такие настоящие и нежные. Рука сама тянется к домофону, ведь обратной дороги нет. Да он уже и не искал её. Понимает, что этот мужчина нужен ему, как родник в пустыне. И сам свой крик душит в груди, когда стучится долго, пока костяшки не заболели. И только дверь открылась, как он увидел его лицо и не смог более удержаться, зарылся в его халат пушистый, вбирая его запах и... Разревелся... И перед тем, как забыться в неспокойном сне, долго смотрел на двери и кутался в лунном свете, что так нагло поселился в спальне и служил таким себе ночником. И долго прятался еще в этой тишине, боясь выйти на свет, чувствуя себя воришкой, который забрался в чужой дом. И кстати, нет ни малейшего желания покидать его. И ловит себя на том, что чудес наверное не бывает и люди сами куют своё счастье. И возможно его надежды – это пески зыбучие, но он постарается. Он ведь многого не просит. Он просто хочет любить. Любить по-настоящему. Искренне и чтобы ток по пальцам, когда руки прикасаются. И слушал новые для себя звуки и изучал обстановку. Хотя... И изучать нечего особо. Комната похожа на отельский номер – двухспальная кровать, тумбочки по разным сторонам. И тёмные шторы, типичного шоколадного цвета. Подходящие именно для отеля. На са́мых цыпочках он выходил из своего укрытия и шёл на звук, распахнув глаза. И ей-богу, на запах он шёл тоже. Как ни крути, но желудок живёт своей голодной жизнью. И вот сейчас он стоит, совсем слегка оперевшись на дверной косяк и мнётся с ноги на ногу. А мужчина чувствует его и повернуться боится к нему, вот так вот сразу. И слушает его взволнованное дыхание и стоило только ему повернуться, как Чимин взгляд опускает и просто мнёт кончик пижамы... Потом решается первый разбить этот лёд и делает первый шаг, переступая порог и сам садится за стол. Берёт в руки маленькое печенье и надкусывает самый уголок и понимает, что от волнения нет вкуса, несмотря на голод. Убирает его на место и чувствует себя маленьким и ранимым. И закрывает лицо, понимая, как внутри всё дрожит и не сдерживается, когда эмоции переливают через край. И вздрагивает, когда на своём плече его руку ощущает и протягивает ладошку, накрывая его руку своей. Всхлипывает и встаёт, сразу утопая в его объятиях, таких нужных и надёжных. Его руки на своей спине ощущает и на талии, как Ыну прижимает к себе и Чимин жутко краснеет, когда его желудок жалобно урчит. На своё удивление совсем тихо пищит, когда его на руки поднимают и они вместе садятся за стол, и мужчина подвигает тарелку с едой. Он кормит его, как маленького, отламывая мелкие кусочки еды подаёт ему кружку с кофе и умиляется, как Чимин ест безропотно и так мило стесняется ему в глаза посмотреть. И на миг он представляет, что вот так они завтракают каждый день, кормят друг друга и обмениваются поцелуями... На последних мыслях Чимин закашливается, как дитя роняет еду со рта, краснеет дико и отворачивается, смахивая слёзы. А Ыну будто мысли его читает и только лбом упирается в его плечо. Спустя несколько минут, от их тишины становится так неловко и Чимин пытается встать. Неумело так кашляет и всего-лишь на одну секунду врезается в его глаза и спотыкается о красивые губы мужчины и снова краснеет. Всё же встаёт и дикая боль в груди кошкой цепляет, когда руки его отпускают и, кажется, что сейчас он растает, как снежинка в тепле и больше не будет существовать... Но... Уже в следующее мгновение он падает на его колени, потянутый за руку обратно и врезается в его губы. И глаза распахиваются, чтобы томно прикрыться, когда голова наклоняется немного вбок и углубляется поцелуй, смазывая всё, что было до... И сам жмётся к нему, руками обнимает, льнёт ещё ближе и чувствует, как большие руки прижимают его сильнее, чем нужно. Тихонько пищит и ощущает улыбку на его лице. Чувствует, как его невероятные губы растягиваются и, оторвавшись от него, просто пялится, насмотреться, кажется, не в силах. И уже лёжа в спальне, Ыну не позволяет себе черту переступить, оставляя право за ним и лишний раз теплее укрывает его, подсовывая руку по голову. Только Чимин больше ждать не хочет. Сам тянется к нему за поцелуем, сам мажет губами, горячо в рот ему дышит, обмениваясь вкусами. И кажется срывается... Вплетает пальцы в его волосы, к себе прижимает, целует так горячо, и первый стон роняет. Ыну подхватывает его и нависает сверху, заглядывая ему в глаза и получая одобрение, когда Чимин облизывает свои губы. И сразу ощущает его руки на своём теле, как плывут они, так бережно и чувственно. И так радуется Ыну, что его мальчик такой маленький и сладкий и он пробует его и насытится не может. А Чимин в своём огне горит, когда чувствует, как по его телу губы ползут, как захлёстывает их обоих желание и он отдаёт себя ему на сохранение, вручая не только тело, но и сердце. И громко всхлипывает, когда горячий рот накрывает его возбуждение и дугой выгибается, и стонет так громко, что сам себя ругает. Глупенький, маленький мальчик.. Ведь никогда такого он не испытывал! Впервые он ощущает это, как его тело ласки такие принимает. И понимает, что сейчас с ним не сексом занимаются, как это было раньше. Сейчас они любви предаются и Ыну аккуратно и бережно его в сказочную атмосферу погружает. И Чимин, ранее никогда не испытывая все прелести минета, не выдерживает и с громким стоном кончает в горячий рот и хватается за мощные плечи мужчины, вскидывая бёдра ему навстречу. И не сразу понимает, как в него входят сразу два пальца и без промедления входят глубоко, раздражая комок нервных окончаний. Сквозь остатки оргазма он чувствует, как пальцы давят туда бережно и горячо, как он сильнее распаляется и проходит всего-лишь несколько минут, как его член снова твердеет и его это по правде сбивает с толку. Разве так бывает?? И всё, чего ему так хочется сейчас, это прочувствовать, как же это бывает, когда им овладевают по его же желанию и совсем немного тянет на себя и губы мужчины в плен его сладкий попадают. И, почти не соображая, он ловит новые ощущения, когда немалый член входит в него мягко и совсем немного болезненно. Но он и не думает отпрянуть от него, как это бывало прежде, он наоборот льнёт ещё ближе, сродниться со сладкой болью желая, что топит прям сейчас его, так горячо, будто расплавленный сыр в масло входит. И зачем-то в памяти всплывают совсем другие впечатления и ощущения — боль и терпение. И слёзы в подушку и ладонь между зубов. .....Чонгук никогда не брал его мягко и нежно, он заботился прежде всего о себе, а Чимин порой не был ни на последнем месте его приоритетов..... Ыну же ему полная противоположность и Чимин стыдится своих мыслей, что посмел его сравнивать, что посмел впустить «третьего» вклиниться в их эйфорию. Будто на поверхность всплывает, воздух открытым ртом хватает и снова целует. И Ыну над ним сейчас такой красивый, что он на мгновение засматривается. Руками его лицо обхватывает, по щекам водит ладошками, лёгкую щетину ощущает и млеет. И только слушает своё тело, как оно подчиняется ему, как оно слушается, как принимает его, и боли совсем нет!! Её нет!! Только одно сплошное удовольствие и восторг. Настоящий такой восторг и ему бы рассмеяться! Как тому умалишённому больному рассмеяться! Но он плачет... Плачет, что ему наконец-то хорошо и он не боится этого показать и делить с кем-то радость близости. От таких чувств, он кажется, теряется, ему учиться нужно с ним жить, что бывает и такое! И чувствует, как всё его тело в тонкие жгуты скручивает и тянется за новым поцелуем и получает его. И Ыну глаз с него не сводит, не спускает взгляд, не может оторваться от своей сладости. Он наглядеться им не может и каждую эмоцию запоминает. На эти губы смотрит, что так жаждут его поцелуев, на этот маленький носик-кнопочку и милые ноздри, что без устали порхают, и на эти брови... Они ввысь взлетают, чтобы потом броситься вниз, пытаясь соедениться на переносице. И голос его... Что и ангелы не могут вторить ему. И как-то ухватывает ритм, как кровать им в унисон стонет и скрипит и сам неосознанно быстрее двигается, на громкий рык срываясь. А Чимин просто исчезает... Он своё тело едва чувствует. Только весь сконцентрировался на том, как патока по позвоночнику плывёт и жаром его тело охватывает, как внутри ему немыслимо горячо и от этого хочется кричать! И он кричит и крик его в поцелуй тонет и распадается он, кажется, на молекулы, когда липкая сперма тугими толчками из него вылетает. И сжимается весь, как пружина, под мощным телом и пульсирует, как сверхновая звезда, что только что родилась на необъятных просторах вселенной. И, уже принимая на себя последние импульсы оргазма, будто током бьющий его, он понимает, что Ыну кончает в него и прислушивается, как мощный орган дрожит в его теле, в самую простату бьёт и ему кажется, что он опять кончает, широко ноги раставив. И только голову поворачивает, чтобы видеть, как мужчина кусает край подушки и, закрывая глаза, он улыбается... Руками своими маленькими широкие плечи охватывает и сколько ещё в нём сил осталось, обнимает, что есть силы к себе прижимает и отпустить боится, так и держит, пока не чувствует, как сильное тело над ним замирает, прислушивается, в ожидании млеет. И только спустя несколько долгих секунд их взгляды вновь магнитами притягиваются, нервная улыбка по красивому лицу Чимина тенью проходит и уголки губ дрожат, страшась первый звук издать. Руки его сами на волевое лицо ложатся и так правильно выглядят маленькие ладошки на щеках мужчины, и кажется ему, что звёзды зажигаются в глазах напротив и мир и покой он в них видит свой... И так невовремя слеза катится по виску, вниз, в самое ухо затекает и вызывает лёгкую улыбку и к своему удивлению Чимин осознаёт, что Ыну понял, в чем дело и нежно касается к его маленькому ушку и целует звонко, вызывая мурашки во всём теле. И смех задорный с его губ срывается, будто колокольчик звенит и лишь на мгновение он пугается его, но уже через секунду видит взгляд, что самого мёда слаще. О чём думает взрослый человек, ему бы прочитать мысли, да только срывается совсем на другие эмоции, когда в носу чешется и он, не успевая одуматься, громко чихает и только краем глаза замечает, как смеётся взрослый мужчина, зарывается в изгибе его шеи и шепчет куда-то ему в пахнущую кожу, — Правда...