Оставь для меня своё сердце

      

***

      Зима обороты свои спускает, ночи становятся короче, а дни... А дни всё такие же пасмурные и промозглые. Утром, нет-нет, да и услышат они, как птица какая-то я на ветке распевает, и Тэхён несётся к окну, высматривая – не жаворонок ли? И всё время тянет за собой ленивого и сонного брюнета с недовольной моськой, чтобы и он посмотрел тоже, какая нынче капель звонкая.       И Чонгук смотрит, он правда смотрит, только не туда, куда велено, а на это чудо своё, что с коленками залазит на широкий подоконник и, как та ванильная девочка, пьёт чай и пытается читать грустные книжки.       Почему грустные?       Наверное под стать погоде, такой же пасмурной и хмурой, только это не всегда получается. Слишком он возбуждён последнее время и усмирить его получается с большим трудом. Тэхён тогда подолгу смотрит на капли на окне, что растекаются хаотичными рваными нитями в разные стороны. И пальцем своим длинным следит за ними, глазами водит, как любопытный зверёк, и очаровывает всех своим внешним видом и таким настоящим восторгом. Часто оборачивается, смотрит на Чонгука и вскидывает бровями, улыбается так необычно, и вновь смотрит куда-то вдаль, замечая что-то особенное для себя, неподвластное чужому видению.       А потом на него что-то находит, и он зачарованно смотрит, как снег крупный валит и ахает, как ребёнок, увидевший чудо чудесное, и будто с цепи срывается, спешит одеться, чтобы успеть последним снегом побаловаться.       А Чонгук...       А что Чонгук?       Он за руль послушно садится, и везёт его в тот самый сад, где толстым слоем снега всё уже припорошено, и светодиодные ленты ещё не сняты с деревьев. И с поразительной лёгкостью Тэхён находит себе полный двор друзей, таких же, как он пацанов, только что он выше всех почти в половину. И вот такая вот каланча гоняется в сугробах, пока детвора вопят от восторга и смотрят горящими глазами на своего большого друга.       А потом они наперегонки лепят снежную бабу и в разных частях парка появляются неуклюжие толстые фигуры со своим шармом и красотой. Тэхён катает свой огромный шар, собирая весь снег по периметру парка, и так честно старается опередить всех, это ведь наперегонки, правда, и тут нет уступок!       И не видит, как три пары глаз за ним следят и смеются невпопад, когда он нос вытирает рукавом и пыхтит, поднимая последний шар на два первых, и так критически осматривает своё творение, смешно приподнимая подбородок. Сдерживает улыбку, зажимая губы и смотрит по сторонам, замечая невольных зрителей. Улыбается им так робко, очень надеясь на похвалу, и снова переводит взгляд на своё детище, которое уже совсем скоро расстает под первыми лучами весеннего солнышка.       Но даже такая перспектива не смущает его и он оборачивается вокруг себя и находит обломанные ветки, и завершает свою работу.       — Мама! Ма-ам! — на весь двор гремит его голос, и Тэхён пытается найти то самое окно, в котором любимые глаза внимательно за ним наблюдают.       Взором перебирается по залитым светом окнам и потом весело машет рукой, когда замечает три силуэта, что подходят так близко, что он может разобрать их лица и улыбается так ярко, ну как ребёнок, вот ей-богу! И едва сдерживает слёзы радости, когда видит её, как она стоит, сама стоит у окна, конечно, при поддержке своего супруга, и юное сердечко так сильно трепещет от волнения, что это совсем уже не его мечта, а быль...       Тэхён ловит себя на мысли, что последнее время он часто просыпается ночью ото сна, в котором ему снится, что мамино оздоровление это всего лишь сон, и он опять увидит её на больничной койке, под аппаратами. И Чонгук долго его обнимает и говорит, что это всего-лишь страшный сон и мама в полном порядке...       Тэхён прыгает на одном месте, топча мокрый снег и смеётся, пока белоснежные зубы блестят в свете фонарей.       — Мама! Это для тебя, смотри! — и показывает ей своё исскуство в виде покосившегося снеговика с корявыми ветками вместо рук и улыбкой из камешков.       И в последний момент ловит огромную голову, что скатывается и разбивается рыхлым снегом под ногами. Обиженным лицом смотрит на снежного инвалида и переводит взгляд на окно, где мама с отчимом смеются, и как она склоняет голову мужу на плечо. Хосок её маленькую руку в своей сжимает, и старается внимательно рассмотреть пасынка, через отражение в стекле. Наклоняется к ней и целует её в макушку, пока она тихо шепчет, — Сыночек мой... — и потом переводит влюблённый взгляд на мужа.       И смеётся, глядя, как Тэхён пищит и убегает от толпы детей, что накинулись на него ватагой, заваливая его снежка́ми. Все вместе спотыкаются и орут во всё горло, не давая никому соскучиться. А люди любопытные, выглядывают из окон, да любуются, как юный мальчишка гоняет по саду с детворой. А потом на него наваливается вся эта банда и не видать его уже, лишь ноги да руки из-под этой кучи торчат.       Тогда Джису так нежно на пасынка смотрит и тот без слов понимает, хотя уже давно и сам ломится побежать туда и достать Тэхёна оттуда, пока не затоптали его. И хоть и бурчит так неправдоподобно, но отказать ей не посмеет, конечно же, и замечает благодарный взгляд отца, который кивает ему и переводит взгляд на свою новоиспечённую супругу. Чонгук в дверях застывает лишь на мгновение, чтобы счастьем отца полюбоваться, хотя он об этом никогда ему не скажет.       Выходит Чонгук из уже привычной палаты и на ходу накидывает на себя куртку, спешит к своему единственному взрослому ребёнку, чтобы вытащить на свет Божий. И совсем не ожидает, когда дети, видя в нём такую воображаемую опасность, атакуют, и на него летят снежки, попадающие за шиворот. И как же громко вопит он, когда ледяной снег попадает на тёплую кожу и распаляется не на шутку, отбиваясь теми же снарядами, попутно пытаясь помочь Тэхёну встать. Да только силы не расчитывает и поскальзывается на укатаном снегу и сам валится туда же, и теперь уже и он попадает в плен к мелким оккупантам! И так изваливаются в снегу, а им совершенно всё равно! Всё равно, что мокрые оба, что заболеть могут, их вылечат, они знают это наверняка и совсем не переживают. Чону бы только смотреть в эти глаза, сверкающие ярче салюта, в которых огни мерцают и звезды горят. И когда вся эта войнушка утихает, они так и лежат на снегу, как два балбеса, руками-ногами машут, ангелов изображая на сером, и давно истоптанном, снегу.       А потом Тэхён долго в небо потемневшее смотрит и пристальным взглядом провожает стаю первых птиц, возвращающися на свои места после тёплых краёв. И вздыхает так восхищённо, словно он не птиц там увидел, а стаю летающих тарелок!       И замирает Чонгук от такого Тэхёна и знает, что его место там, где только что его следы пролегли, и там, где губы его дрожат от холода или от страсти, когда в плен попадают и мечутся, как птица у воды пенистой. Где волосы его светлые по подушке раскиданы и слёзы-алмазы покидают свои берега пушистые, когда он забывается в оргазме сладком. И домом то место считает, где его космический, как любит называть Тэхёна Чонгук, ведь тот и правда, как будто не с этой планеты. И всегда чувствует на себе его паутинку невидимую, будто специально опутывает его Тэхён, околдовывает и зачаровывает. И понимает, что с ним становится пластилиновый, такой мягкий и порой даже сам себя ругает, что позволяет этому мальчишке верёвки из себя вить. Но стóит ему только в эти омуты глянуть, как чувствует, что снова тонет, и ему честно становится плевать, каким его сделал Тэхён.       Пластилиновый?       Ну и пусть!       Главное, что он рядом, что он нашёл его и отпускать не собирается. Его место там, где шорох вночи его будит, когда от ночного кошмара Тэхён просыпается, и руками по простыни елозит, находит его и льнёт... Так близко к нему прижимается, а Чонгук ему на ушко шепчет, что это всего-навсего сон ему снится. И Тэхён снова затихает, как дитя малое, согретое любовью и вниманием.       А потом и сам Чонгук не может уснуть, и долго в потолок смотрит, знает, что и дня не сможет без своей вселенной прожить. И в сон проваливается, под самое утро, чтобы потом, проснувшись, первым делом увидеть перед собой любопытный взгляд карамельных глаз. И кажется, что они светятся откуда-то изнутри, заставляя Чона поверить в бесконечную любовь. А ведь он и правда любит и влюбляется ещё больше каждый день и совсем не отпирается от этого чувства, просто принимая его таким, какой он есть. Полностью забирая его себе, на сохранение.       И они сейчас на том моменте, где две такие разные личности сливаются в один организм и учатся друг у друга. Учатся компромиссам по своим особенным схемам, постепенно вырисовывая свой особый образ жизни.

***

      — Я не отменял постельный режим, госпожа Чон, — в патату великан Ким заходит и несколько секунд пытается из себя строить такого самого серьёзного врача.       А у самого-то глаза, как огни сверкают и причина давно всем известна, просто об этом не говорят в открытую. Бегает где-то его испанец несносный, женские сердца ворует бессовестно и изводит их своим американским акцентом, а потом видят, для кого он такой счастливый ходит, так руки на груди и складывают и млеют, как два взрослых мужика за руки держатся. И пусть не приняты законы о таких отношениях запрещённых, им-то какое дело? Самюэль лихо вокруг пальца вертит всеми, стоит только намекнуть кому-то, что не положено. И отвечает всегда так двояко, давая волю для размышлений.       — То, что не положено, то не давит, а то, что будет мной положено, на мнение кого-нибудь, так давить и начнёт.       И как всегда умело манипулирует, идёт ва-банк.       — Пусть кто-то и осмелится, так я ж не отступлюсь, я его насильно в Америку увезу и там никто не запретит мне жениться на нём!       И умолкают все.       Ну конечно же, под пытливым взором главного. Он за них и в огонь и в воду! Он за них и под пулю полезет, они ж ему роднее всех родных будут! И как же радуется Самюэль, когда к ним в гости приезжает сетра старшая его с двумя племянниками Седжина, два неугомонных паренька, под стать самому испанцу, и как он в них топится, восполняя ту сердечную боль, навеки оставшуюся там, за океаном и в его сердце. Сдружились, словно они сверстники и нашли общий язык с первых часов знакомства. И сестра его, так и вышла замуж за того самого солдатика, да-да, того самого, что глаз не сводил тогда с неё, когда вёз её заплаканную с аэродрома. Не смогла сдержать его напора и до последнего держала оборону своей неприступности, да так и сдалась под чарами и до сих пор не пожалела. Дети у них, ведь и правда, хорошие, настоящие мужчины растут, любят своих родителей и дядю своего с его необычным сожителем. Ну и что, что мужчина он? А разве это самое важное? Разве важнее каноны соблюсти, для чьего-то доброго мнения жизнь прожить и жить так, как хочется? То-то же...       — Ох, доктор, — тихо отвечает ему Джису и улыбается, ну как девочка просто, и не скажешь, что ещё немного и...и снова восемнадцать, — Сил моих больше нет на этой койке лежать, домой хочу, — вроде и возражает, а сама ложится и принимает заботу мужа, пока он её тепло укрывает.       — Не спорьте с лечащим врачом, госпожа Чон, режим есть режим! — и сам смотрит все показания по привычке и стетоскоп в уши вставляет и нанизывает на руку тонометр. Быстро воздух нагнетает и улыбается, глядя в блестящие глаза пациентки, — Прекрасно, прекрасно, — и записывает новые данные в историю болезни.       — Вот ты где?! А я ищу тебя повсюду! — в палату вваливается его собственный ураган, унося покой, наполняя тихие стены своим громким присутствием.       — Ну а где я могу ещё быть? — тихо так спрашивает и сам краснеет, как школьник, когда его любимый в щеку целует.       — Я ворую его от вас, леди и джентльмены, — и бросает взгляд на историю, поднимая палец вверх и тянет своего великана шушукаться.       — И куда ты меня тащить, ты можешь мне сказать? — не поспевает за ним, а сам на часы смотрит, — Мне скоро к главному на совещание идти!       — Подождёт твой «главный», никуда не денется, два их него не выпадет... потерпит твоё совещание, без тебя не начнут, — и ответы у него на всё имеются и палец в рот не клади!       С ним спорить трудно, он кого хочет заговорить сможет, ещё и денег ему заплатят, чтобы в покое оставил! У него будто второе Я открылось, вторая жизнь началась, та, которую так нелепо откинул от себя, боясь кривотолков и осуждений. В сестринскую заходят и двери так плотненько закрывают и сразу за ширму ныряют оба, как подростки!       — Я соскучился, — и больше не говоря ни слова, запрыгивает ему на руки, так привычно, будто только этим и занимается.       — Ты за этим меня сюда привёл? — в самые губы шепчет Седжин и улыбается, сил нет сдержать эту улыбку.       — А разве это не веская причина? — вопросом отвечает его испанец и затыкает ему рот самым сладким способом.       «Доктор Ким, пройдите в кабинет главврача», — раздаётся привычный голос по селектору. «Повторяю, доктор Ким, пройдите в кардиологию!»       И они прерываются на несколько секунд, чтобы мокрыми губами прошелестеть куда-то в губы, — Кто из нас? — и вновь задыхаются друг в друге.       И, будто читая их мысли, селектор снова скрипит, в очередной раз и на этот раз вещает,

«Доктор Ким Самюэль, пройдите в отделении кардиологии. Доктор Ким Седжин, пройдите в кабинет главврача»

      И кто-то на фоне прыскает от смеха, когда забывают вовремя отключиться, — Опять где-то заперли́сь, голубки, — привычный голос совсем не злится, наоборот, в нём сквозит какая-то нежность, что-ли. А потом он опять скрипит старыми делатями и отключается.       — Мне нужно идти, — в самой тишине два дыхания трепещут, когда кто-то стучится в сестринскую и Седжин резко спускает на пол своего Кима, и поворачивается спиной к двери, совсем забыв, что их от любопытных глаз прячет ширма.       — Доктор Ким, Вас на совещании ждут, — и лёгкое такое покашливание.       — М-г-м, — и смешок, — Иду, — голосом хриплым отвечает, а сам палец у рта держит, моля успокоиться своего ненасытного. Двери закрываются. Шаги удаляются. И любопытная мордаха появляется из-за ширмы. — Ни-ко-го, — по слогам шепчет и выпускает пунцового доктора из такого импровизированного укрытия, так напоминающее им тот самый лазарет.       И так неожиданно, по жопе — Лусь!       — Хорошо прилипло, — так спокойно отвечает и зачёсывает буйную копну волос и оборачивается с такой серьёзной миной, — Вечером проверю, на месте ли синяк! — и, напяливая на себя маску самого умного врача, первым покидает комнату, оставляя разгорячённого и размякшего, не на шутку, кардиолога.       А Седжину бы самому в пору бы сейчас на койку лечь, да какую принять капельницу, чтобы сил хватило на бессонную ночь. Несколько раз глубоко вдыхает, выдыхает и поправив своё немалое хозяйство, прикрывает его халатом и уходит, время от времени пряча глупую улыбку, что так и лезла к нему на лицо, без спроса, бессовестная...

***

      — Доктор Ли, — в кабинете появляется молоденькая медсестра, — Ой, простите, доктор Чха, — поправляет себя девушка и упирается в стену возле двери.       — Что случилось? — из-за комьютера выглядывает красивый мужчина и смотрит поверх очков, — Что на этот раз? — и будто читает её мысли, уже предвидя проблему.       Он молча встаёт и оставляя вкладку открытой, покидает кабинет, большими шагами направляясь по привычному маршруту.       — Доктор, я не умею с ними разговаривать, — почти шепчет девочка и краснеет.       — Может быть вы просто не ту профессию выбрали? — он так мягко спрашивает, не грубит совсем, лишь улыбается своей неземной улыбкой и открывает дверь палаты, галантно пропуская даму вперёд, — Ну и кто тут лечиться не хочет?       Уже по привычному берёт стул, садится перед юной Джульеттой и поднимает глаза к потолку, пытаясь там найти помощь. Женщины... Снова эти женщины...       Смена подходит концу и нестерпимо хочется домой. Вместе. Теперь так у них заведено вот уже почти, как два месяца, как они покидают здание родной больницы именно вместе, рука об руку, а чаще старший младшего ведёт как строгий старший брат. А Чимин плетётся за ним хвостиком и улыбается, под ноги себе не глядя и где-то в мыслях витает, как тот отпущенный воздушный шарик, и пока его ладонь в руке большой покоится, он мыслям тёплым предаётся. Общение их перешло на новый уровень и это уже не те болезненные сравнения и переживания, уже нет каких-то глупых взвешиваний на весах его сознания. Есть только принятие. И та самая любовь, о которой все мечтают. Их отношения это не только секс, с которым он знакомится каждую ночь, сгорая от удовольствия, а порой и от сладкого стыда. Это не только их физическая близость, это где-то внутри, на каком-то духовном уровне, когда их души безмолвно могут говорить. Конечно, секс важен, очень важен, но когда в него вплетены ещё и чувства, то это наступает такая гармония, что порой юное сердце не может совладать с эмоциями и он плачет на плече любимого мужчины пока тот его прижимает к себе, как маленького котёнка. Чимин полностью растерял те чувства, что заполняли его раненую душу лишь болью и ранами незаживающими и предался другой ласке и вниманию и его вихрем закрутило, да так сильно, что он иногда сам себя пугается. Их разница в возрасте, как нельзя лучше, правильно дополняет друг друга и они делятся эмоциями и событиями. Чимин вовлекает Ыну в бесшабашную юность, пока сам мужчина учит Чимина быть ответственным и помогает ему в учёбе, чтобы уже через несколько лет получить диплом педиатра. И ему всегда хочется целоваться и дарить ласки своему мужчине и только с ним он у́чится быть самим собой, у́чится наслаждаться моментом и не думать о плохом.       Сердце ухает куда-то вниз, когда в коридоре он видит знакомую фигуру. Неспешно идёт шагом широким и привычным и что-то печатает в телефоне, весело улыбаясь кому-то. Грудь непривычно сдавило, а нервы сжались, будто по ним током ударило.       — Чонгук, — и будто на стену наткнулся так и замер глазами огромными глядя перед собой, — Здравствуй, Чонгук.        — Чимин... — голос его прежний такой же, только в глазах как-то по-новому светится.       Чонгук будто заново имя на вкус пробует и от чего-то краснеет. Телефон в карман кладёт и в пол смотрит. Тишина между ними на несколько секунд всего лишь затянулась, но уже кажется им слишком тяжёлой.        — Как у тебя дела, Чонгук? — первым оттаивает Чимин и просто улыбается.       Улыбается так, словно между ними не было ничего. Ни той боли, ни того страшного времени не было. Ничего... Чонгук пытается прокашляться, но что-то застревает внутри и не даёт дышать нормально.       — Ты прости меня, — будто груз оков с себя снимает и даже слышит грохот кандалов, что так долго удерживали его, — Прости... я... я не должен был...       — Это уже давно в прошлом, Чонгук... — тихо отвечает Чимин, не пряча взора от брюнета.       — Но это наше прошлое, Чимин, — и снова тишина гнетущая такая, что хоть бери её и режь ножом.        — Могу я у тебя спросить кое-что, только честно ответь мне, пожалуйста, — Чонгук, кажется, и слюну сглотнул, от ожидания вопроса, — Ты счастлив? — и огромные ореховые глаза так пытливо смотрят на него, — С ним ты счастлив? — и только об упоминании его, Чонгук вскинул голову и тут же опустил взгляд, — Чонгук, я счастлив, я по-настоящему счастлив и я хочу, чтобы и ты был, — он на секунду отворачивается в сторону, переводя дыхание и снова поднимает взор на высокого брюнета, а тот только головой кивнул, едва заметно улыбнувшись.       Хотя горькой была его улыбка.       — Мы тогда оба совершили ошибку, правда? — будто отвечая за двоих, Чимин вёл с ним свой монолог, пока Чонгук лишь головой кивал, а потом он подошёл и просто взял его за руку, и стало как-то проще, что-ли.       И касания эти не были такими, как раньше, когда трепетало сердечко. Они, касания, были просто тёплыми, только ребро его ладони он сжал и отступил в сторону.       — Теперь всё хорошо, Чонгук? — некоторое время брюнет смотрел на него, а потом просто подошёл и обнял его, прижимая к себе.       — Прости... — а потом он ушёл и долго ещё вслед ему смотрел Чимин и не было ему больше больно и внутри, будто прутья какие-то оборвались и освободили его птицу из клетки, и он точно знал, куда ему идти нужно, и почти бежал по коридору, влетая в кабинет.       На руки ему запрыгнул и впился в любимые губы и пока сильные руки нежное тело обнимали, гудел процессор на компьютере и маленькие руки в чёрных волосах беспорядок наводили.       — Я хочу домой, — шептал куда-то в изгиб шеи и целовал приятную кожу.        — Малыш, с тобой всё хорошо?       Ыну немного откинулся назад чтобы иметь лучший обзор. Обычно он ему говорит такие слова, а тут наоборот.       — Я люблю тебя, — ярким одуванчиком своим Ыну долго любовался и поверить не мог. Он будто покинул свою зелёную защиту, — А ещё у нас с тобой дата.       — Какая дата? — наклонил голову и смотрел на горящие глаза и влюблялся снова.       — А давай придумаем для себя, — и глаза в щелочки превратились, — Я сегодня хочу вина... и тебя хочу...       — Ох... — и сам педиатр зарделся, как юноша прям, — Как скажешь, — и губы сливаются в каком-то новом поцелуе, в какой-то новой страсти.       Ыну даже спрашивать не станет. Всё, что было «до», его совсем не интересует, он сейчас с ним и завтра он с ним, и снова завтра и снова…

***

      Холодный апрель никак не мог набрать силу и ночи превращались в ноябрьские заморозки, чтобы уже с утра светило солнышко. Земля медленно прогревалась, природа просыпалась и воздухе хорошо пахло весной. Город оживал, а вместе с ним и люди, уставшие от зимних холодов, которые так и стремились покинуть свои дома. Высокая чёрная арка блестела новой краской и её запах витал в воздухе. Несколько рабочих в ярких одеждах, смотрелись как-то нелепо в этой тишине, как-будто заблудившиеся фигурки в компьютерной игре. Их комбинезоны маячили между рядами склонившихся ангелов и только изредка они провожали взглядами посетителей.       Две машины, такие разные — чёрный джип и белый Mercedes медленно заехали на территорию и сразу припарковались недалеко от входа. Спустя время оттуда вышли четыре человека — трое мужчин и одна женщина. Они о чём-то говорили, пока двое молодых парней пошли в одну сторону, а женщина и мужчина медленно пошли вдоль пустынной аллеи.       Здесь всегда тихо.       Здесь своя особая атмосфера. Она вызывает какой-то страх, а у некоторых и какой-то благоговейный трепет, у кого-то же от этого места мурашки по коже и кажется, что и небо над этой территорией выглядит по-особенному тихо, каким-то низким и немного суровым, будто бы запрещая даже птицам здесь веселиться. Лишь несколько наглых ворон пренебрегают неписаные законы и громко каркают, прыгая с ветки на ветку, внимательно следя масляными глазами за чужаками. Ветер, что гулял по городу здесь видимо немного притих, прячась в высоких кронах деревьев и за массивными памятниками. Мужчина и женщина медленно идут по аллее и он крепко прижимает её хрупкую фигурку к себе, пока она испуганным зверьком смотрит на высокие надгробия и старается не всматриваться в тиснёные позолоченные даты и имена.       — Я всегда боялась таких мест, — она озвучивает свои мысли и ещё крепче жмётся к своему супругу, у которого уже давно, как мурашки от ужаса засели на затылке.       Страх этого места он стал ощущать совсем недавно, лишь несколько месяцев назад, когда понял, что может потерять ту единственную и самую нежную женщину, что подарила ему судьба. Она сейчас идёт рядом с ним такая ранимая, лёгкая такая и воздушная, и красивая, до безумия. Он бросает на неё взор пока её внимание приковывают огромные инсталляции памятников и он видит, как она хмурится и сжимает губы в одну полоску. Те самые губы, что он так жадно целовал ещё утром, пока она дарила ему свою нежность. Губы, о которых он мечтал и грезил, поцелуй которых он украл однажды вночи и не смог больше отпустить. Он от страха пытается глотнуть слюну, но она застревает где-то и его дыхание от этого как-то резко рвётся и жена замечает и поворачивается к мужу, вопросительно глядя на такое любимое лицо.       — Что случилось? — почти шёпотом и он через силу улыбается, хотя улыбка выходит так себе, — Дорогой, — они останавливаются и женщина кладёт руки на его лицо и мужчина сразу накрывает её ладошки своими руками.       — Мне так страшно, — ему не стыдно, совсем не стыдно признаться перед ней, показать ей свои чувства и страхи, свою любовь и заботу, свои переживания и невероятную нежность, — Просто как подумаю, — и не договаривает...       В мыслях ещё слишком свежи́ воспоминания о былом, через что им пришлось пройти и как они преодолевали каждый шаг и даже самый маленький для них был огромной победой. Они вместе учились дышать, учились ходить заново, он прислушался к её дыханию и к её новому сердцу и с ужасом просыпался, когда не слышал, как она дышит. А она просто сворачивалась котёнком, засыпая на его груди и тихонечко так дышала, пока его рука во время сна соскальзывала с её запястья. Он до последнего тогда держал палец на её пульсе и расслаблялся, засыпал и потом резко просыпался, будто кто-то его дёргал. Он слишком долго не мог отпустить её руку и только уговоры, что с ней всё хорошо его успокаивали и он мог поспать какое-то время чтобы потом всё-равно проснуться и цербером её сон охранять. Они долго смотрят друг на друга и она снова улыбается ему, как и прежде и он каждый раз хочет себя ущипнуть, чтобы убедиться что это не сон. И она целует его нежно-нежно, едва касаясь его губ своими.       — Господин Чон Хосок, — слишком серьёзно начала она, а он превратился в слух и внимание, — Со мной всё хорошо, я чувствую себя хорошо и мне с тобой хорошо...       — Госпожа Чон Джису, — в таком же тоне он ей отвечает, — Я не отпущу твоей руки и всегда буду спрашивать тебя, как ты себя чувствуешь? — и сразу улыбается ей и целует её руки, пока они стоят посреди аллеи и солнышко робко выглядывает из-за деревьев.       — А где наши дети? — спрашивает она и оглядывается.       — А Бог их знает, куда они подевались, — Хосок смотрит по сторонам и ведёт плечами, — Не пропадут, взрослые всё-таки, — так запросто отвечает и обнимает жену за тонкую талию, — Я хочу ребёнка, — так внезапно говорит и сам замирает от правды своих слов.       — Тебе двоих мало? — как-то сразу она отвечает и смеётся и... замирает и через секунду... — В смысле? — хлопает глазами и смотрит на мужа, — Какого ребёнка? — и краснеет, не иначе, как девочка.       — Нашего, общего, — так просто отвечает ей Хосок и смотрит ей в глаза, — Хочу нашего ребёнка, общего, — снова повторяет ей и улыбается, — Роди мне ребёнка, Джису, — умоляет и, улыбаясь, акцентирует ямочки на щеках.       — А лет-то мне сколько? А тебе сколько? — она захлопала глазами, будто он сказал ей что-то несуразное, — И что о нас подумают люди? Мне уже под сорок, да и тебе немало!       — Ну и что? — легко отвечает он, — Вон скоро у Сокджина с Сорой появится малыш и мы могли бы, — рассуждает так просто словно о погоде говорит, — Ну почему бы и нет?! Я бы хотел нянчиться с ним, а ты? — и поворачивается к ней глядя прямо в глаза, — Роди мне ребёнка, — повторяет так, безапелляционно заявляет и держит её за руки.       — А у меня есть выбор? — вопросом она отвечает ему и на её лице появляется улыбка и он улыбается следом.       И тут она кладёт ему руку на лицо, становясь более серьёзной.       — С моим состоянием это не так-то и просто, ты ведь понимаешь?       — Я всё понимаю, я перечитал уже тонну информации и уверен что у нас всё получится! Ты мне родишь ребёнка? — теперь пошла тяжёлая артиллерия.       — Ну если ты прочитал, то наверное рожу, но...! — она уже видит, как тот раздувается как шар от радости, — По ночам я вставать не буду!       — Я буду!       — Купать я его не буду!        — Я буду!       — И рожать я его не буду!       — Я буду... ой... в смысле? — и звонкий смех разносится по тихому месту.       И даже птицы вспорхнули с веток, когда к женскому смеху присоединился такой громкий мужской. Сзади кто-то нарицательно закашлял и они сразу замолчали, но улыбаться так и не перестали.       — Молодёжь, — пробурчал старик и укоризненно посмотрел на счастливую пару.       Ещё несколько десятков метров и они подошли к той самой могиле. Земля ещё не осела, живые цветы на ней подсохли и венки выглядели особенно ярко и неестественно.       — Надо бы памятник поставить по осени, — выдала свою мысль женщина и резко повернулась, когда услышала всхлип за своей спиной.       За ними стояла девочка с мальчиком, которые держались за руки. У мальчика глаза огромные были, когда он смотрел на свою спутницу, у которой слёзы бежали по щекам. Она медленно подходила и смотрела на фотографию на памятнике и прикрывала ладошкой рот.       — Тэ...— на неё с фотографии смотрел молодой и очень красивый парень и его необычная улыбка поражала своей красотой и им, правда, можно было засмотреться, — Тэ... Господи… нет... — девочка заплакала и присела рядом на скамейку.       — Нет-нет, милая, ты не так поняла, — Джису поспешила к ней, но было уже поздно — она разрыдалась на руках у женщины и та только обняла девочку и гладила её по спине.       — Когда? — едва слышно она прошептала и её смутила улыбка госпожи Джису.       — Юна? — будто от удара тока девочка повернулась, когда услышала знакомый голос.       Она вскочила и просто смотрела на него, хлопая глазищами… Такой красивый, как наваждение... Что рот у неё открылся, а слёзы продолжали течь по лицу.       — Тэхён...??       — Нет, Архангел Гавриил, — пошутил второй голос и только сейчас она перевела взгляд за его спину, где стоял Чонгук и волком смотрел на всех.       А Юна то открывала рот, то закрывала и так и хлопала глазами, пока смотрела на всех четверых людей, особенно на Тэхёна. Его светлый костюм и чёрная рубашка на нём были как влитые. Высокий, стройный и, как ей показалось, повзрослевший и безумно красивый. И огромный букет цветов, что придавал ему невероятную красоту. И всё такой же ранимый и нежный, такой, как бы не от мира сего. Она смотрит на него и переводит взгляд на фотографию на памятнике и тычет туда пальцем и снова переводит взгляд на Тэхёна и брови её ползут то вверх, то вниз...       — Это... Это мой... это мой папа, — отвечает он и только сейчас она присматривается и видит, что на фото человек немного старше и немного грубее его черты лица.       — Господи... — она снова кладёт ладошку на губы, — Как же вы похожи, просто одно лицо... — и, будто опомнившись, она немного хмуриться и оглядывает всех, — А он? — и ждёт ответа.       — Он подарил мне своё сердце, — так просто отвечает Джису, свыкшись с мыслью о том, с чем она думала, что никогда не свыкнется, — И даже и так бывает, милая, — она говорит и улыбается и не сразу соображает, когда Юна бросается в объятия Тэхёна и обнимает его, что есть силы и только парнишка, что с ней шёл, рука об руку, стоит одиноко и чувствуют себя здесь лишним.       — Ты не обнимешь меня? — шёпотом спрашивает она.       — Цветы, — тихо отвечает Тэхён и виновато улыбается.       — Ой, прости, — и подходит Джису и забирает охапку цветов из его рук.       И какая-то пауза наступает, такая нелепая и он сам раскрывает руки, приглашая в объятиях свою подругу и она с улыбкой льнёт к нему. Её маленькие руки обнимают его спину, а он не крупный совсем, хрупкий, и только слышат они, как кто-то уже драконом дышит за их спинами.       — Пошли, она его не съест! — и Хосок тянет за руку сына, пока тот упирается, что есть силы и опасным взглядом смотрит на обнимающихся.       — А чего она его обнимает? — дуется Чонгук, как маленький, но всё-таки идёт и его, словно бычка тянут, пока он на каждом шагу оборачивается.        — Им просто поговорить нужно!       — О чём?       — Да обо всём!       — О чём?       — Да чего ж ты такой упёртый-то, а? Лучше помоги Джису мусор вынести! — хмурится Хосок, глядя на своего неуправляемого сына.       — Ну пусть он идёт, — и пальцем тычет на одинокого паренька.       — Здрасьте, сын! — и отец вручает ему пакет с мусором, который уже успела собрать Джису, — Иди давай, неси, защитник, — а сам смеётся, глядя, как сын глаз не спускает со своего сокровища, — Не будь таким упёртым, сын! — и толкает его в сторону мусорника.       И пока Чонгук доходит туда, он сто раз оборачивается и бдит чтобы не дай Бог никто на него не посмотрел криво — он сразу в глотку вцепится!       — Я так испугалась, — шепчет Юна куда-то ему в рубашку и вдыхает такой знакомый запах, — Ты просто пропал и всё... А я с ума сходила, я очень переживала за тебя Тэхён-а, — она всхлипнула и почувствовала, как он прижимает её к себе, — Ты мой самый лучший друг, ты ведь знаешь это, — и она отодвигается от него, чтобы заглянуть ему в глаза.       — И ты мой самый лучший друг, — подтверждает её слова Тэхён и улыбается тоже.       — Слушай, он на мне сейчас плешь проест, — она неожиданно хмурится и поворачивается в сторону, где несколько людей, в том числе и её молодой человек, копошатся на могилке.       — Кто?       — Ну, этот бешеный... этот, сын учителя Чона, — она переходит на шёпот и озирается, — Я его боюсь, — честно признается и сводит брови на переносице.       — Его не сто́ит бояться...       — Да как это, не стоит? Он же ненормальный! Ты что? Чуть что, так в драку сразу и лезет! Он же псих недобитый!       — Юна...       — Тэхён, ты пожалуйста, держись от него подальше, хорошо? А то мало ли чего, от него ведь можно всего ожидать!       — Юна...       — Ты же помнишь, как он только пришёл, так и начал со всеми силами меряться! — не могла совладать с эмоциями девушка.       — Юна!       — Ну что? Юна-Юна! Я за тебя волнуюсь, а ты Юна-Юна…       — Мы с Чонгуком...       — Что? Что вы с ним уже поругались? Да? — её звонкий голосок уже звенел и все обернулись и смотрели на них и только Чонгук бросился на амбразуру!       Он выскочил на дорогу, когда Юна обернулась и, закрывая собой Тэхёна, перегородила тому путь.       — Только попробуй, слышишь? Только попробуй что-то ему сделать! — такая маленькая и такая воинственная, она стояла между ними, тонкая, как промокашка, между двумя кирпичами и так смешно храбрилась, боясь показать, что внутри вся дрожит от страха!       — Юна... послушай меня, Юна, пожалуйста... Послушай...— бархатный голос пробивался через её сумасшедшую пульсацию.       — Мы с Чонгуком вместе...       — Я вижу, что вы пришли вместе. В смысле вместе...?? — и она как-то коряво оборачивается и смотрит на них.       Неверующими глазами хлопает, рот открывает, глаза округляет, потом молчит… И просто пялиться на эту двоицу, пока Тэхён сам подходит к брюнету и так нежно-нежно просовывает свою тонкую ладонь в его руку. Она смотрит, как двое стали рядышком, слишком близко, слишком... касаясь плечами. Потом чужая рука обводит тонкую талию и Тэхён кладёт голову ему на плечо, так уверенно, словно он это делает не в первый раз и не последний.       — О Боже...       Она сначала бледнеет, потом краснеет и просто закрывает лицо ладошками. А Тэхён, кажется, тает, пока ждёт её вердикта, который конечно же ничего не решит и всё же... И всё же почему-то он важен для него.       — И ты молчал? — её глаза стали огромными, — И ты молчал об этом? Ведь я... я твой самый лучший друг! И ты молчал? — её руки будто плетьми повисли и она выдохнула, как после забега вокруг универа, когда они вдвоём, как обычно, за руки держась, прибегали последние, всем на потеху.       — И как давно?       — Давно, — теперь ответил Чонгук и волком посмотрел ей в глаза.       — Ой, не надо на меня так смотреть, Чон! — девочка вспыхнула как спичка, — Я вообще-то его знаю дольше чем ты! — и тут оба опешили от её напора и первым засмеялся Тэхён, своим самым красивым смехом прикрывая рот рукой, — И знаешь что, Чон?! — не переставая называть его именно так, она тычет того пальцем в грудь и всего лишь на секунду опешивает от мощного тела, но всё равно продолжает, — И если хоть один волосок упадёт с его головы, а я их между прочим все пересчитала, будешь иметь дело со мной, ты понял?       И тут произошло то, чего она никак не ожидала! Не желая более слушать мелкого Джеки Чана, Чонгук разворачивает к себе Тэхёна и просто впивается ему в губы жадным поцелуем, показывая всем, чей Тэхён на самом деле. И она опешила снова, всего-то на пару секунд и, приподняв руки, упирает их в свои худенькие бока.       — И прекратите целоваться, пока я с вами разговариваю! Алло, вы оба!       Но разве можно прекратить? Как можно так просто отвернуться от своего мёда, который так и манит? И услышали они возле себя комариный писк и оба засмеялись, прижавшись телами, пока маленькая Моська топала ножками на одном месте.        — Не, ну правда, сын... сынок... — и только так Хосок обращается к ним к обоим — Чонгука называет сыном а Тэхёна сыночком, — На нас же люди смотрят, дети, прекратите... — и Чонгук наконец-то отпускает его губы, и крепче обнимает мальчика.       — Кто смотрит? — грубее чем хотелось отвечает он и по сторонам зыркает, — Никто не смотрит! — и сразу переводит взгляд на своё обожание и все замечают, как он меняется, будто другой человек в него вселяется, взгляд становится легче и, как показалось, даже становится каким-то покорным.       — Отец, например, на него смотрит, — отвечает Хосок, а сам от твоих же слов вздрагивает.       — Ага, вот прям так сейчас встанет оттуда и посмотрит, да? — бурчит Чонгук и недовольно смотрит в сторону.       — Ой, Тэхён-а, — тянет Хосок, — Тяжело же тебе с ним придётся, лет так десять терпеть его выходки будешь, пока он не остепениться!        — Ну и буду, — так запросто отвечает он и улыбается, светится, как звёздочка на верхушке, — Ты главное меня не бросай, — в самое ухо шепчет, — Он ведь меня бросил, а ты не бросай, -- и переводит взгляд на могилку.       — Не брошу...       Все вместе возвращаются обратно, к воротам. Шумная компания, такая разная и необычная. Родители впереди идут, о чём-то спорят, пока молодые сзади плетутся.       — Кстати, я так и не спросил тебя, что ты здесь делала? — Тэхён переводит взгляд на Юну.       — Мы ходили к бабушке Югёма, её год, как нет, вот он меня и попросил сходить.       — А вы? С ним? Вместе? — вопрос звучит неуверенно и он не знает, как спросить напрямую да и покорректнее.       — А мы тоже пара, как и вы, — именно «тоже пара» услышал Тэхён и это ему это показалось ключевой фразой и такое тепло телом прошлось и зарылось где-то на затылке приятными мурашками.       Он украдкой посмотрел на Чонгука, который ловил их каждое слово и на этой фразе его глаза загорелись особенным огнём и улыбка на лице появилась и так ни крути, прогнать её оттуда не получалось. Так и идёт рядом, за руку держит своего мальчика и почти не дышит, когда их пальцы переплетаются.       — Отпускай его иногда со мной, ладно? — они стояли на парковке и прощались.       Двери машины были открыты настежь, проветривая салон.       — Посмотрим, — неоднозначно отвечает Чон, пока Тэхён аккуратно обнимает свою подругу, — И хватит его обнимать уже! — не сдерживается напоследок и садится на водительское сиденье.       Тэхён последний раз машет Юне рукой и они неспешным шагом идут к остановке автобуса.       — Почему ты не предложил их подвести? — спрашивает Тэ.       — Потому, что я хочу тебя целовать, а не слушать бредни, какие вы «замечательные друзья», — на последней фразе он коверкает голос копируя Юну, а потом закатывает глаза.       — Но она моя лучшая подруга вот уже много лет, Чонгук-а, — в его голосе прозвучали обидные нотки, — И она всегда была рядом со мной, — и он отвернулся к окну и помахал родителям, когда они посигналили и свернули за угол направляясь куда-то по своим делам.       — Прости... прости, Тэхён, я не хотел тебя обидеть, — он завёл машину и сразу повернулся к блондину, такому притихшему и грустному, — Тэхён, — и снова тишина, — Тэхён, посмотри на меня, Малявка, — нежно так просит и Тэхён сам поворачивает голову, чтобы сразу опустить взгляд.       — Нет-нет... Смотри на меня, Тэхён, — ладони кладёт ему на лицо и целует в губы так целомудрено и нежно, — Я такой собственник, ты же знаешь... я такой придурок... я жадный... мне всегда кажется, что кто-то хочет украсть тебя у меня...— начал откуда-то издалека.       — Да кому я нужен?       — Мне! Ты мне нужен! Мне! — на последнем слове он бьёт себя в грудь, — Я принадлежу тебе, Олененок, только тебе и хочу точно также, чтобы ты был только моим, понимаешь?       — Тогда запри меня в башне и дракона поставь и я буду как Фиона, — говорит Тэхён, а сам уже знаменитый мультфильм представляет, как он в платье бегает от огнедышащего дракона, — И я буду ждать своего Шрека, пока не состарюсь.       — А я быстро появлюсь и спасу тебя, моя принцесса, — и Тэхён захохотал на весь салон, пока Чонгук на него смотрел и не мог понять его смены настроения.       Хотя разве это так важно, когда его мальчик смеётся так заливисто? И только потом до него доходит.       — То есть я Шрек? — Чонгук сам себе кивает головой и просто смотрит на блондина, пока душа у самого поёт.       — Не злись, — так просто говорит Тэхён и пристёгивать ремень безопасности.       — А я не злюсь, я готов для тебя быть кем угодно, Малявка, хочешь Шреком, или драконом. Я просто люблю тебя... — и Тэхён умолкает, глядя на него сверкающими глазами, потом опускает глаза и краснеет, — И ты мне нравишься таким, какой ты есть и другого мне не надо.       — А какой я?       — Ты? Ты нежный и честный, ты ласковый и сумасшедший, Ты...Ты для меня самый идеальный, Тэхён, самый идеальный... — они остановились на жёлтом светофоре и Чонгук повернул голову, — И я хочу видеть тебя каждый день, каждый час и мне иногда кажется, что я и не жил до тебя, будто мы связаны с тобой. И если нужно, я готов и жизнь свою за тебя отдать, Тэхён, — он переключил скорость и автомобиль медленно влился в поток машин, — Ты моя Вселенная, Тэхён, моя целая Вселенная, понимаешь? И мне жизнь ядом покажется, если тебя не будет со мной, — и только услышав тихие стоны, он тормозит на новом светофоре и поднимает его лицо за подбородок, слегка поворачивая к себе, — Я взвою без тебя, малыш...       Он говорил и говорил, пока из красивых карамельных глаз капали слёзы.       — Я всегда чувствую тебя, и даже если ты далеко от меня. Я тебя чувствую, я готов, как и твой отец отдать для тебя своё сердце...       — Оставь мне его, но только в себе, пожалуйста... — и Тэхён тянется к нему, как своему спасению, как к своему алтарю, как к своему греху сладкому и целует его так сладко, что у Чонгука сначала глаза распахиваются и только потом он их прикрывает, погружаясь в сладкую истому его губ.       — И я никогда тебя не брошу, — лишь одна фраза и он снова врывается в сладкие уста.       Сзади нетерпеливо просигналили и Чонгук, взяв руку Тэхёна, положил её на коробку передач и сверху положил свою и переключил скорость, медленно трогаясь с места, чтобы уже через сотню метров остановиться. На белом капоте огромным пятном растёкся жёлтый цвет и они не могли бы с точностью сказать, кто из них ринулся первым. Тэхён отстегнул ремень безопасности и в это же самое время Чонгук поставил машину на ручной тормоз и включил аварийные огни. Резко потянул на себя рычаг и сидение отъехало назад, освобождая место. Тэхён, словно гибкая кошка, перепрыгнул на его сиденье и мягкое кресло втопилось в темноту салона. Руки сплелись между собой и губы прильнули друг к другу.       Будто без вина они пьянели.       Жадные поцелуи взрывались в тишине салона и никакие звуки извне им не мешали. Не слышали они совсем, как им сигналили машины, как огромная пробка сзади них образовалась. Как недовольные водители бросались нецензурными выражениями в непутёвого остолопа. Они были в своём мире, таком, где-то брутальном и таком нежном...