Никаких больше вечеринок

Kensuke Ushio - Night hawk

Бокуто пришлось научиться ждать. Так тяжело ему не давались ни программа высшей математики в старшей школе, ни курс анатомии в университете. 4 отвратительно долгих недели Бокуто провел в изнурительном предчувствии чего-то максимального, грандиозного и исключительного. Дни тянулись так долго, что, стоило ему проснуться ранним утром, хотелось лишь одного – чтобы этот день поскорее прошел и наступил следующий. Он зачеркивал крестами, выведенными красным маркером, день за днем на календаре, как будто бы это могло приблизить заветную дату, которую он с такой яростью ждал. Коротать время помогала тренажерка. Чтобы его мышцы не сдулись ни на миллиметр, он занимался трижды в неделю дважды в день: по понедельникам, средам и пятницам до работы, с 6 до 7:30 утра, и после, с 9 вечера и почти до полуночи. К концу третьей недели ожидания некоторая его одежда стала ему мала. Нужно было выглядеть охуительно. С таким запросом он заявился на порог к своим друзьям, которые, кажется, совершили самую фатальную, важную и сладкую ошибку, приведя его в ту ночь в клуб. Прошатавшись по магазинам несколько вечеров кряду, они выбрали для Бокуто свободную майку, сшитую из темной, металлически-серой ткани, больше напоминавшей прозрачную шелковистую вуаль. По задумке Куроо и Цукишимы её нужно было заправить в не слишком облегающие белые брюки на высокой посадке, почти классического кроя, чтобы выделить большие бедра, узкую талию Бокуто и сквозь ткань показать рельеф мышц его тела. – Держи, – Цукишима протянул Бокуто пару белых кожаных перчаток без пальцев. – И, душа моя, нам нужно будет сделать еще кое-что. – Во-первых, под брюками у тебя не будет белья, – Куроо перехватил слова Цукишимы. – Человечество должно знать, какой у тебя замечательный член. Во-вторых, ты сделаешь пирсинг. Бокуто поперхнулся колой и едва не выронил из рук картонный стаканчик с трубочкой. – Ты проколешь сосок, – спокойно добавил Цукишима. Его голос не содержал и капли вопросительной интонации. – Правый или левый, сам выберешь. Бокуто резко развернулся, выкинул полупустой стаканчик в ближайшую урну и начал уже было удаляться в сторону выхода из магазина, показывая над своими плечами два средних пальца, адресованных его друзьям. – В противном случае, того синеглазого я заберу себе, – как бы между делом окликнул его Цукишима, выдерживая на себе убийственно-тяжелый взгляд Куроо. На следующий день в левом соске Бокуто красовалась тонкая серебристая штанга.

***

– Просто посмотри, как он волнуется, – гадким голосом протянул Куроо, разлегшись на диванчике с темно-фиолетовой бархатной обивкой. Чтобы отпить из бокала коктейль, он слегка приподнял голову, но Цукишима быстрым движением опустил её обратно. – Никогда не видел его таким. Цукишима, сидя верхом на своем партнере и прижимаясь ягодицами к его паху, нерасторопными, как будто ленивыми движениями выводил на его смуглых плечах, груди и шее пунцовые пятна синяков и укусов. Кожа Куроо была плотной и практически неуязвимой для засосов, но со временем Цукишима научился кусать его так, чтобы синяки и следы зубов не только разукрашивали его тело, но еще и болели по несколько дней. От того, что делал с ним Цукишима, Куроо жмурился, шипел, выгибался, но не оказывал ни малейшего сопротивления. Бокуто в стойке цепного пса, готового наброситься на своего врага, нервно ходил от одного края дивана к другому и агрессивно зыркал на людей, которые, проходя мимо него, балансируя на высоких каблуках и удерживая в руках бокалы с коктейлями, случайно к нему прикасались. Прошла уже половина вечеринки, но мужчины, который в прошлый раз был одет в черные водолазку и брюки, нигде не было. Бокуто отворачивался и садился на диван к своим друзьям, спустя минуту снова всматривался в сторону барной стойки: толпа в экстатическом порыве прикосновений и поцелуев перемещалась по танцполу, двигалась волнами, как морской прибой, к барной стойке от нее, но мужчина, которого Бокуто так ждал, так и не появлялся. Покрытый бордово-фиолетовыми разводами Куроо, едва не столкнув Бокуто с края дивана, с приглушенным рыком сбросил с себя Цукишиму, повалил его на спину и навис над его бедрами, белеющими под краями коротких кожаных шорт. Цукишима подтянул под свою спину диванные подушки и лёг так, чтобы рассматривать, как Куроо кусает белую, податливую кожу над его коленками. На его ноге расцвел первый синяк, похожий на распустившийся ирис, и губы Цукишимы вытянулись в довольной улыбке. Бокуто, стараясь не смотреть в их сторону, гипнотизировал взглядом барную стойку и засек на краю своего поля зрения мужскую фигуру, облаченную во что-то белое. Он толком не видел его, но кожей чувствовал, что это был он. Мужчина с синими глазами на этот раз был одет в свободную белоснежную сорочку, какую обычно носят под деловые костюмы, но, казалось, на размер больше, чем нужно. Рубашка была расстегнута только на одну верхнюю пуговицу; в манжетах, загораясь от белого света софитов, сияли аккуратные запонки, инкрустированные ярко-синими камнями. Размеренной походкой перемещаясь по краю танцпола, будто отодвигая перед собой танцующую публику, он занял свое привычное место: стоило мужчине возникнуть у барной стойки, бармен, не задавая вопросов, поставил за его плечом прозрачный стакан воды со льдом. Мужчина в белоснежной рубашке взял в руку стакан и отблагодарил бармена чрезмерно дипломатичным кивком головы. – Мне кажется, – приподнявшись над диваном, Цукишима посмотрел в спину Бокуто. Дышать ему было тяжело от боли и трепетного, дрожащего волнения в животе и ногах, поэтому Цукишима говорил тихо и сбивчиво. – Тецуро, мне кажется, он сейчас лопнет. Бокуто, не дыша, смотрел в сторону барной стойки. Где-то на далекой орбите его сознания появилась мысль, что мужчина этот, вероятно, даже не является человеком. Все, из чего он состоял, безукоснительно отличало его от толпы, создавало между ним и каждым здесь находившимся непреодолимую, бесконечную пропасть. Дело было даже не в его внешности, абсолютно закрытой одежде и том, как он отвергал любую попытку с собой контактировать; всё здесь, от освещения – бело-синего, а не красного, как прошлый раз, – до волн музыки, гремящей из колонок, и волнообразных движений людей на танцполе будто подчинялось его мягкому, но безразличному, холодному вниманию и созерцанию. Цукишима и Куроо подхватили Бокуто под руки и, сговорившись, повели в сторону бара. Они расположились на высоких стульях за углом барной стойки, а Бокуто оставили в паре метров от удивительного темноволосого мужчины. Сердечная мышца в груди Бокуто так резво заходилась участившимся пульсом, что заглушала в его ушах громовые раскаты музыки. Он оставил на баре купюру, рассчитавшись за двойную порцию егермейстера, налитого в покрытый инеем рокс, и, отпив треть для смелости, повернул голову в сторону, туда, где стоял этот самый мужчина. Ему, казалось, было совершенно наплевать на то, что Бокуто буквально сжигает его взглядом своих желтых глаз; он, медленно моргая и редкими глотками потягивая воду из стакана, водил отстраненным взором по танцполу, как будто он мог смотреть не на людей, а сквозь них, в самое их нутро. Зачем ему это было нужно, по какой причине он здесь находился, что было его целью, Бокуто даже не мог представить. Между ним и мужчиной в белоснежной сорочке возникла пара юных девушек – латексные маски закрывали их глаза, но оставляли открытыми рты, готовые для поцелуя, пока те ждали, когда бармен нальет им по бокалу розового игристого вина. Они целовались, прикусывая губы и переплетаясь языками, всё то время, что стояли у барной стойки, но Бокуто, не имея сил ни на злость, ни на смущение, не сдавался и продолжал смотреть в своем направлении. Когда девушки ушли, придерживая друг друга за бедра, взгляд Бокуто, будто точный лазерный луч, впился в чужой висок. Когда мужчина в белоснежной сорочке неестественно неторопливым жестом повернул голову в сторону Бокуто и посмотрел ему в глаза, сердце его, казалось, на секунду замерло, поставив на паузу биение крови в его венах, выключив его дыхание, зрение, слух и сознание. Это был шокирующий, парадоксальный, болезненный момент, похожий на длящуюся всего одно мгновение смерть. Бокуто снова начал дышать и, не отрывая взгляда от бесконечно пустых синих глаз мужчины, притянул к губам бокал с егермейстером. Его ладонь, дрожащую от ужаса, волнения, страха и расползающегося по кровеносной системе эндорфинового выброса, жгло ледяным холодом. Этот контакт длился две или три секунды, но его стало достаточно, чтобы грубоватая белая ткань брюк Бокуто напряженно натянулась в области ширинки. Он заставил себя улыбнуться ему, чуть покривив уголок губ, но стоило ему это сделать, голова мужчины отвернулась от него и устремила взгляд куда-то вглубь бушующей, наслаждающейся толпы. Бокуто показалось, что за короткую секунду до этого движения, при виде его смущенной, но пытающейся не казаться таковой, улыбки бровь мужчины мелко, едва ли различимо дрогнула. От убийственного возбуждения, которое растекалось от бедер вниз, к вибрирующим коленкам, и вверх, по пояснице к большой широкой спине, хотелось плакать, умирать, танцевать, убегать и смеяться. Бокуто залпом выпил вторую половину порции егермейстера, заказал еще одну – и опустошил её одним глотком. Он мог бы выпить и больше, если бы Куроо и Цукишима, возникшие по обе стороны от его локтей, не остановили его. В этот раз мужчина в сорочке удалился раньше, чем в прошлый, не дожидаясь последних треков плейлиста. Бокуто, будто парализованный гипнотической силой, которую источала не слишком широкая и не слишком узкая спина незнакомого мужчины, заметил одну очень деликатную, важную и, казалось, секретную вещь: когда софиты в очередной раз вспыхнули ослепительной белизной и небесной синевой лучей, под тонкой сорочкой этого незнакомца будто просветились контрастные, рельефные полосы обвязки шибари. Тонкая веревка темно-красного цвета опоясывала его плечи, грудь, живот и словно спускалась ниже, под ремень, затянутый на его темно-серых брюках. Шибари можно было увидеть только с определенной позиции, глядя под определенным углом в определенном наклоне попадающего на мужчину света, который был таковым всего одну бесценную микросекунду, и именно этот момент, этот угол, эта позиция достались Бокуто. Только он удостоился бесчувственного, отчужденного взгляда, словно поразившего его божественным сиянием сквозь разверзнувшиеся небеса. Он приглушенно взвыл и упал лицом на плечо Цукишимы, едва ли сдерживая подступающие к глазам слёзы. Зубы Бокуто обнажились в дикой улыбке безумца, который заходился в беззвучном приступе странного, смиренного упоения. Всё это было очень больно – и очень хорошо.