Никаких больше вечеринок

Constantine - Кровожадность

– Да где же, мать твою, – Котаро подтянул под себя обе ноги, едва умещаясь на стуле. – Быть такого не может, чтобы он нигде не засветился. Мужчина с темными волосами, которого Бокуто видел всего дважды на вечеринках, второй месяц не уходил у него из мыслей. Поразительно, как внезапное появление одного человека на горизонте жизни второго может менять, порой даже отравлять его будни, убивать его ночи, фрагментарно показываясь в его снах. Бокуто очень хотел найти хоть какую-то информацию о том неизвестном, носившем черную водолазку и рубиновую серьгу в мочке левого уха, белоснежную сорочку и яркие сапфировые запонки; но в сети не было ни следа о самом факте его существования, ни единой зацепки, которая могла бы намекнуть о том, кем он являлся и как на него выйти. Бокуто не знал а б с о л ю т н о ничего. Ни Куроо, ни Цукишима тоже. В закрытое сообщество организации, которая устраивала эти вечеринки, можно было вступить только по приглашению и после подтверждения своего присутствия на мероприятии. Заявку Бокуто на вступление рассматривали три или четыре дня после того, как он по наводке Цукишимы отправил администратору сообщение с фотографией билетов с печатями, которые ставили перед входом в зал, и подтвердили её глубокой ночью, когда он уже собирался спать. Стоило ему увидеть уведомление об одобрении запроса на вступление в сообщество на экране своего смартфона, Бокуто уже сидел, в одних только трусах, перед экраном ноутбука. Фотоальбомы с двух прошедших вечеринок, на которых он был, насчитывали почти семь сотен снимков, и Бокуто скрупулезно изучил каждый из них, вглядываясь в бесконечное количество разных лиц, всматриваясь в каждый лайк, поставленный под фото, вчитываясь в каждый написанный комментарий. Он переходил на страницы людей, как-то отметившихся под снимком, на профили их друзей и друзей их друзей, но ни одного из них нельзя было опознать как того, кого он искал. Лицо или фигура этого мужчины не были запечатлены ни на одном снимке из тех, что были опубликованы в сообществе. Его было невозможно найти. Потратив целую ночь на поиски, изнемогающий от усталости Бокуто написал в чат с Куроо и Цукишимой: Ребят. Вы уверены, что он вообще существует? Куроо и Цукишима, мирно спавшие в такой ранний час в своей кровати, ничего не отвечали. Я, блядь, вас ненавижу.

***

– Переживаешь? – Куроо вытянул утюжком прядь серебристо-серых волос Бокуто, угрюмо уставившегося в свое отражение, и брызнул на неё едко пахнущим лаком. – У меня хорошее предчувствие, братишка. Все будет круто, поверь мне. На эту вечеринку Куроо и Цукишима подобрали костюмы сразу на троих: они взяли в аренду кимоно, чтобы переодеться в образы самураев. Цукишима надел светло-молочные хакама и свободный хаори, украшенный вышивкой в виде аиста, на голое тело, минуя слой кимоно; Куроо облачился в полностью черное кимоно, перевязанное алым шелковым поясом, и черные хакама, а Бокуто – в такой же комплект, но свинцово-серого цвета. – Нас точно пустят? – Бокуто покривился, когда увидел их троих, вставших в рядок, в отражении огромного зеркала на стене клубного гардероба. Чрезмерный негатив выдавал в нем колоссальное волнение, с которым он едва ли мог справиться. Охранник, одетый в классический черный костюм поверх атласной черной рубашки, сопроводил их насмешливым взглядом, но вопросов не задал и печати на запястьях и входных билетах все же поставил. По просьбе Бокуто они приехали в клуб к самому началу вечеринки. Ему очень не хотелось упустить момент, когда его цель, причина, по которой он сюда приходил, появится в зале и встанет, облокотившись, у барной стойки. В этот раз он должен был, так Бокуто решил, проследить, откуда незнакомый мужчина с темными волосами появится, как и по какому маршруту будет пролегать его путь, будет ли он контактировать с кем-либо, на кого и как он посмотрит. – Сегодня я с ним заговорю. Сегодня я с ним заговорю. Сегодня я с ним заговорю, – тихо бормотал Бокуто себе под нос, будто убеждая себя в том, что это именно то, что он должен сделать. – Сегодня я с ним заговорю. Его друзья, сидящие по сторонам, покосились на него, испуганного, дрожащего, как выпускник перед вступительным экзаменом в колледж. Мужчина с темными волосами появился ровно в середине вечеринки. Бокуто, все это время бегая глазами по растворяющемуся в танце залу, резко вскочил и, свирепо раздувая ноздри, засопел. Цукишима, проследив за движениями друга, раздраженно закатил глаза и, чтобы отвлечься, потянулся за поцелуем к Куроо, закрыв их лица большим самурайским гунсэном. Сегодня я с ним заговорю. Сегодня я с ним заговорю. Сегодня я с ним заговорю. Господи, блядь, я сейчас сдохну. Бокуто шумно выдохнул, на несколько секунд закрыл глаза, чтобы собраться с мыслями, и не стал дожидаться своих друзей. Сейчас он был собран и сконцентрирован не меньше, чем хирург во время сложной операции на сердце. Зацепившись большими пальцами за пояс кимоно, Бокуто шел к барной стойке большими уверенными шагами. Он выпрямил спину и расправил широченные плечи, искренне стараясь не обращать внимания на колени, ведомые волнительной дрожью. Ему казалось, что сейчас, в эту нервную минуту, когда он шаг за шагом идет в сторону неизвестного мужчины, толпа на танцполе расступается перед ним, как морские волны от взмахов рук Моисея. Простая геометрическая траектория, лежащая по идеально прямой линии, должна была привести его прямо к нему. Мужчина в этот раз был одет в узкие черные джинсы на средней, скорее, даже низкой посадке и заправленную в них черную водолазку. Его руки скрывал черный кардиган из мягкой, струящейся бархатистой ткани. Как и раньше, он цедил воду, прикладывая большой запотевший стакан к губам: от этого движения перстень с крупным изумрудом, украшающий средний палец его правой руки, взрывался блеском белых софитных лучей. Бокуто, заметив этот нюанс образа неизвестного темноволосого мужчины, улыбнулся своим мыслям и поднял взгляд на лампы, подвешенные под потолком зала. Сегодня свет софитов был бело-зеленым. Осознание того, что он, кажется, только разгадал один из секретов человека, о котором до этого момента совершенно ничего не знал, придало ему такой уверенности, что дрожь в коленках моментально унялась, а грудь восторженно задышала, втягивая и выталкивая пахнущий любовью воздух. – Мы, кажется, виделись, – почти деловым, ровным тоном сказал Бокуто, обращаясь к мужчине, молчаливо стоящим в полуметре от его левого локтя. Бармен, безразлично окинув Бокуто беглым взглядом, приготовился слушать его заказ, но Бокуто жестом показал, что он здесь не за выпивкой. На этот раз он занял такую позицию, чтобы никто не мог втиснуться между ним и тем человеком, ради которого Бокуто сегодня был здесь. Мужчина в ответ на реплику Бокуто не повел и бровью. Хладнокровный, пустой взгляд его синих глаз был направлен в сторону дальней стены, отделяющей зал от длинного зеркального коридора перед входом. Было упоительно здорово и волнующе просто смотреть на него. За этим ощущением, стремясь прикоснуться к чему-то идеальному, утонченно прекрасному, вечному, люди со всех уголков света съезжаются в Лувр, чтобы своими глазами, отстояв в многокилометровых очередях, увидеть Мону Лизу. Каждая черта его лица, каждая линия, составляющая его внешность, отражаясь в жадных желтых глазах Бокуто, была абсолютно шедевральной. – Меня зовут Котаро, – произнес он, дождавшись, когда музыка чуть стихнет, чтобы его можно было расслышать. – Бокуто Котаро. От вновь накатившего волнения пальцы Бокуто, лежащие на барной стойке, мелко задрожали. Бармен, все это время наблюдавший за странным парнем в сером кимоно, на долю секунды закатил глаза. Таких, как он, к темноволосому мужчине подходили многие сотни, но ни один из них не был одарен ни словом в ответ. Мужчина коротким движением повернул голову, и два сапфировых глаза уставились прямо на Бокуто. В их бездонной синей пучине промелькнула крохотная, незаметная, мгновенная искра чего-то, похожего на интерес, но ледяное безразличие, выверенное и выдрессированное миллионами подобных взглядов, моментально её погасило. – Выпьешь десять маргарит, – мужчина заговорил: двигались только лишь его губы, извлекая звуки, которые будто холодной стальной шрапнелью впивались Бокуто в мозги, – скажу, как меня зовут. Бокуто молча повернул голову на бармена и без слов, лишь победно улыбаясь, ему кивнул. На пятой маргарите Бокуто возненавидел текилу. На седьмой - лёд и лимонный сок. Восьмая маргарита, невидимым ударом гигантского тяжеловесного молота напомнила ему, что он, увы, еще ничего сегодня не ел. Менялась музыка, освещение переключалось с зеленого на белый и обратно; менялись люди, подходившие за своими напитками к барной стойке, и только две фигуры оставались постоянными в этом зале: странный мужчина в черном кардигане и странный мужчина в сером кимоно, уничтожающий маргариту одну за другой. Не сдаваться. Не сдаваться. Не сдаваться. Не сдаваться. Не сдаваться. Блядь. Девятая допитая маргарита залила глаза Бокуто непроглядной мутной пеленой. Бармен поставил перед ним еще один, последний бокал, и Бокуто обреченно вздохнул, отдаленными фрагментами разума понимая, что он мертвецки, в стельку пьян. Его тело вело из стороны в сторону и, чтобы удержаться в относительном равновесии, Бокуто приходилось цепляться пальцами за барную стойку – до момента, когда его локти подхватили крепкие сильные руки двух охранников, окруживших его за спиной. Бармен едва сдерживал смех и с уважением смотрел в спину мужчины в черном кардигане, который этих охранников позвал простым, однозначным движением ладони. – Молодые люди, – развернувшись к вышибалам вполоборота и еле ворочая языком, произнес Бокуто с напускной вежливостью и серьезностью. Полы его кимоно, помявшись под ослабшим узлом пояса, разъехались по сторонам и обнажили грудь. – У меня пари с этим джентльменом, что я должен выпить десять маргарит. И я их выпью. Как только донышко пустого десятого бокала со звоном ударилось, разбившись, о каменную поверхность барной стойки, охранники, придерживая Бокуто за руки, потащили его в сторону выхода. Все плыло перед его глазами, но где-то вдали, на горизонте взгляда все так же неподвижно стоял мужчина в черном кардигане – и на секунду ускользающему вниманию Бокуто показалось, что он, черт его подери, улыбался.

***

– Никаких, блядь, больше вечеринок, – простонал Бокуто, сидящий на каменном бордюре тротуара. Он весь согнулся, уронив голову к коленям и накрыв её руками. Его с позором вывели из клуба, как напившуюся до смерти малолетку. В висках остаточным опьянением отдавались выпитые им десять маргарит – и упругий, оглушающий звон стыда. Куроо и Цукишима стояли рядом с ним и с молчаливым сожалением наблюдали, как широченная спина их друга будто усыхает, становится меньше и уже из-за того, как он убивался и переживал. Вечеринка давно закончилась; гости, переодевшись в обычную городскую одежду, растворились в рассветном солнце, надеясь еще раз, в следующем месяце встретить или, напротив, никогда больше друг с другом не встречаться. – Езжайте домой, я сам доберусь, – чуть ли не плача от досады, дрожащим голосом прошептал Бокуто. Настороженный Цукишима, недовольно фыркнув, проверил по карманам Бокуто, не потерял ли он свои документы и деньги, и только после этого отошел к проезжей части, чтобы поймать для них с Куроо такси. – Езжайте, говорю же, – не желая видеть никого рядом с собой, Бокуто стряхнул со своего плеча ладонь Куроо. Тот замешкался, обернувшись на своего друга по пути к остановившейся у тротуара машины, но уже через минуту они уехали и улица совсем опустела. Бокуто было легко и весело праздновать с друзьями победы, но, проигрывая, он предпочитал оставаться один. Никто не должен был видеть, как бушующий огонь его желтых глаз разочарованно и обреченно гаснет. Он мог бы просидеть так несколько часов, прокручивая под веками закрытых глаз странный, неуверенно-расплывчатый момент, когда в сумраке удаляющейся от него барной стойки Бокуто привиделась кроткая, практически незаметная улыбка незнакомого мужчины в бархатном черном кардигане, которого ему, скорее всего, больше не суждено увидеть. – Эй, самурай, – его горе потревожил низкий, раскатистый голос откуда-то сверху. Бокуто поднял ошарашенный взгляд по тому направлению, откуда некто говорил с ним, и, сфокусировавшись, различил уже знакомые черты лица огромного охранника, который парой часов ранее вышвырнул его за двери клуба. – Пойди-ка сюда. Ты за разбитый бокал не рассчитался. Громила-охранник попытался поднять Бокуто за руку, но тот остервенело вырвался и сердито зашипел на него, чтобы тот даже не думал к нему прикасаться. Безразлично передвигая ватными, уставшими ногами, Бокуто шел по опустевшему зеркальному коридору, проковылял через зал мимо барной стойки, за которой уже никого не было. Охранник, идущий позади, отдавал ему команды – идти ли Бокуто прямо или повернуть направо. – Вот он, босс. Человек, находящийся в кабинете, куда вышибала в костюме привел Бокуто, без интереса посмотрел на вошедших поверх очков в прямоугольной черной оправе. В руках у него была большая толстая тетрадь, расчерченная на несколько столбцов и полностью исписанная цифрами. Бокуто, нащупывая по карманам наличные и банковскую карту, не сразу услышал, как охранник удалился и закрыл за собой дверь. Весь выпитый алкоголь, вся усталость длинного, бесконечно долгого дня и ночи, разочарование, горе, исступление, злость, обида – всё, что терзало сердце Бокуто еще несколько убийственных минут назад, в момент испарилось, как если бы какую-то часть его души, в которой хранится всё самое страшное и темное, нагрели до кипения. Нервная, волнительная, эйфорическая дрожь высоковольтным разрядом прокатилась от его макушки до самых пяток. – Кейджи, – выдержав паузу в несколько секунд, безразличным тоном сообщил человек в очках. Черного бархатного кардигана на нем не было, поэтому первым, что увидел Бокуто, когда поднял глаза, были его бледные голые руки. – Акааши Кейджи. Человек, имя которого Бокуто только что узнал, переложил одну ногу на другую. Он с искажением отразился в черных лакированных носах чужих ботинок. Единственное, что смог сделать Бокуто, собрав себя по осколкам, – это обхватить пальцами мизинец своей правой руки. Мужчина с изумрудным перстнем, не меняясь в лице, молча отложил в сторону исписанную цифрами тетрадь и показал Бокуто свою раскрытую ладонь.