Квартира 52

Во сне к нему приставали. Руки крепко брали за бока, сжимали зад, хватали за щиколотки. Ливай проснулся с образом перед глазами, как Зик лежал на нем, держал за шею и покусывал красное ухо. Они валялись на кровати в ванной, потому что не могли выйти из квартиры Тоби, в которую вел коридор хирургического отделения митрасской больницы. Почему-то нужно было оттуда сбегать, но очередной поворот завел в тупик, и они заперлись за первой попавшейся дверью. Топот санитаров не прекращался, к ним стучали, затем перестали — было страшно! Но Зик вдруг обнял сзади и сказал: «Если мы будем молчать, то нас не заметят», и все завертелось так лихо, что Ливай проснулся со стоном. Лежа на животе, он елозил членом по простыне и что есть сил держал себя за ягодицы, добиваясь максимального подобия той хватки, какая ему привиделась перед пробуждением. Насытившись этими движениями, он сонно потянулся на матрасе, но желание все никак не могло угомониться. Доводить дело до конца было лень, но по будильнику все же пришлось вставать — и уже в душе он помог себе, стараясь не думать о том, как Зику удалось довести его до такого состояния. После работы Зик рассказал, что хочет посмотреть салют на день города, то есть в ночь с завтра на послезавтра. Пригласил за компанию съездить на окраину, откуда все было видно как на ладони. Ливай не был против. Само празднество не вызывало интереса, в отличие от зрелища на ночном небе. В субботу Зик, как и предупреждал, ушел, но вернулся вечером на машине — арендовал ее по объявлению в интернете и несколько часов катался по улицам, привыкая к дороге. Ровно в одиннадцать он позвонил Ливаю, но не на телефон, а в дверь и предложил отправиться смотреть салют пораньше, пока все места не заняли другие шахтовые. Зайдя в квартиру, он сел на пуфик под вешалкой и внимательно наблюдал за тем, как Ливай суетился: хромал в спальню, наливал чай в термос и снимал тапки у старого трельяжа. На весь разговор пришлась лишь пара слов про погоду, время, то-се, в основном каждый думал о своем, и Ливай кожей чувствовал направленный на себя взгляд. Обувшись, он распрямился и заметил, что Зик поднес к его спине ветровку — не было иного выбора кроме как выставить руки и дать себя одеть. Ладонь легла между лопаток, но вести за собой не стала — Зик отступил, взял пакет с чаем и открыл дверь, приглашая выйти. Галантность, непонятно уместная или нет в их ситуации, вызывала замешательство, и Ливай тщательно следил за тем, чтобы не запнуться ненароком о порог. Вместе они поехали на север, к территории недалеко от города, где рельеф земли поднимается и образует возвышенность. Ливай совершенно не помнил путь к смотровой площадке. Силясь нащупать хоть какой-нибудь образ, он вспоминал все, что было связано с ней: открывающийся с нее вид на ночной город; плотно стоящие бок о бок зеленые деревья, вросшие в каменистую почву; подъем и резкий склон. Съезжая по нему дядя выключал машину и давал ей бесшумно скатиться вниз, чем приводил своего племянника в восторг. Когда же им приходилось подниматься вверх, то мотор рычал, а машина двигалась медленно, как толстая муха, еле держащая себя на лету. Было шумно, и оттого Ливай не любил подниматься, а вот спускаться всегда казалось весело; этот подъем и спад напоминали нарисованный аниматором контур, по которому на бешенной скорости разъезжали герои мультфильмов. Ливай даже помнил их имена, помнил, как смотрел телик еще в маминой квартире, а затем убегал гулять во двор с такими же пацанятами пинать мяч или играть в войнушку на детской площадке. Поднялся ворох старых, очень далеких и будто даже чужих событий, само существование которых удивляло Ливая. Он забыл, что помнил их — так давно это было, так незначительны все эти переживания и скромные радости, что, казалось, запоминать их незачем. Но вопреки всему они остались в памяти как маленькие слагаемые дошкольных и отроческих лет, как бисеринки маминых бус — конец первой частички прижимается к началу второй, одно воспоминание цепляет другое и объединяется в длинную разноцветную нить былой истории. Для Ливая стал сюрпризом огромный масштаб собственного детства. Оно объяло собой ребяческую грусть, веселье, страх и ликование, и все в нем казалось таким инаковым, сюрреалистичным, произошедшим будто не с ним. Именно так выглядел былой Шахтовый — как первый дом, как дремучий лес, как старый волшебный мир и как малая родина. Чувство возвращения домой пробудилось во время поездки, когда Ливай его уже не звал и больше не искал. Почему-то раньше оно не шло, почему-то явилось только сейчас. Что-то призвало его: машина, Зик в роли водителя, беззаботная поездка или все вместе взятое, — и Ливаем овладело особое понимание этого места. «Я здесь родился и вырос, — подумал он, стискивая ручку подлокотника так же крепко, как и ощущал свою приязнь к городу. — Здесь мои корни». Зик подъехал к смотровой площадке и встал вдоль дороги. Подвластный трогательным мыслям Ливай немедленно вышел, однако подходил к ограждению неспешно, постоянно осматриваясь не в последнюю очередь из-за темноты. После яркого фарного освещения глазам не хватало света от города и луны, а на дороге не было фонарей. Его догнал Зик с дребезжащим пакетом (внутри кружка звякала о термос), вместе они дошли к краю неплохо сохранившегося асфальта и облокотились на перила. Металл полностью был скрыт завязанными на узел ленточками, оставленными здесь по неизвестно откуда взявшемуся поверью. Говорили, будто бы желание обязательно исполнится, если завязать кусок тряпки на чем-то примечательном месте. Интересно, помогло ли это кому? Прохладный ветер скользил по ветровке и пробирался к шее. Ливай как очарованный смотрел на дома, оранжевые дороги, сгустки света поодаль, где уже не получалось отличить строения от улиц. Искал свой дом, старый, мамин, дядин, школу, вспоминал где жили одноклассники... — Ностальгия? — прервал его поиски Зик. — Да, нашло вот... Ливай опирался на локти, свесив предплечья к себе. Стоявший ровно в той же позе Зик коснулся его пальцем левой руки. Тому здесь было нечего вспоминать, и открывшийся вид не вызывал никакой сентиментальности. — О чем думаешь? — Что не бывал тут с школьного выпускного. — Там случилось что-то плохое? — С чего ты взял? — Ты погрустнел. — Да нет. Просто навалилось выпускное настроение. Я тут завязывал ленточку, не помню где… Он хотел осмотреть перила, чтобы каким-то чудом найти свой узелок, неизвестно как выглядевший и где находившийся, но Зик повернулся боком и заслонил весь обзор. Тыльной стороной ладони коснулся щеки Ливая, суставы пальцев мягко гладили шрам, пока на них не упала прядь волос. Рука нежно завела ее назад. Легла на шею. Он склонился для поцелуя... — А где ты учился? — глухо спросил Ливай на последних крохах воздуха в легких. Шумно вдохнув, он понял, что дал слабину. Зик не расстроился, наоборот, улыбнулся. Убрал ладонь, проскользив по воротнику рубашки. — Не здесь. — Неужели! — наигранно удивился Ливай. — Я вообще родился и учился не в этой стране. Я из Либерио, слышал о таком городе? После школы на территории бывшего гетто приехал в митрасский университет. Ох, так он из эрдийской диаспоры! Очень необычно, Ливаю всегда казалось, что на марейской стороне промышленность развита много лучше, чем у них, как Зик тут оказался? — Да, знаю о таком, там еще давно остались жить эрдийцы, которых не забрали на остров. — Ну, это уже не совсем те эрдийцы. Все-таки столько лет прошло, столетий. — Типа вы не сохранили традиции? — Да, эрдийцы в Либерио это вообще непонятно кто, сборная солянка из всего на свете. У них своя история, не как у островных. Добавь к этому то, что генетически марейцы и эрдийцы мало чем отличаются. — А почему же они тогда зовутся эрдийцами? — Верят в то, что они эрдийцы. Изучают историю, причисляют себя к великим предкам, жившим еще до Карла Фрица сто сорок пятого, верят в возвращение Имир. Но по-моему лучше эту чушь выбросить на помойку. — Почему чушь? — удивился Ливай, который хоть и не разделял веру в воскрешение богоподобной покровительницы эрдийцев, но все же относился к ней с уважением. — У нас много таких же, многие верят, в Митрасе церкви стоят, целая сотня, если не больше. Зик поморщился. — Не надо ждать ее возвращения. Это так глупо, ведь ее проклятье ни к чему хорошему не привело. — Все по-разному на это смотрят. Кто-то даже не считает проклятье проклятьем. — Да? А что, по-твоему, массовое истребление людей, которое каким-то чудом завершила «Битва неба и земли» — это хорошо? — Конечно, я считаю, что плохо. Лучше бы Прародителя вообще не было. Но ведь людям нужна вера, а раз так, то пусть верят. Они же другим не навредят. — На мой взгляд это как рекламировать наркотики по телевидению. С этим можно поспорить. Зик будто почувствовал возникшее намерение и, повернувшись, поднял между ними ладонь, будто прося об остановке: — Давай не будем об этом говорить. У меня есть на этот счет мнение, я его вряд ли сменю. — Ладно. Выводить Зика на обсуждения было бы излишне, особенно с учетом того, как он любит упорствовать в своем мнении. Чтобы случайно не уронить романтическую встречу в бездну прений, Ливай вернулся к выяснению биографии: — А почему ты уехал? — Я с детства мечтал оказаться в стране, в которую уехал мой отец. Они с мамой развелись, а я по нему скучал все время. — И после университета решил не возвращаться? — Ну, летаю к родным раз или два в год. Но жить мне приятней здесь. — Хоть ты и мареец по сути? — О-о, я не мареец, это точно. Я эрдиец, что бы это не значило. Мне говорили это с детства. Заодно пичкали сказками о былом величии, но, как ты понимаешь, особого величия в истории эрдийцев я не вижу. Ох, Зик. Чего-то подобного можно было ожидать. Он будто противопоставлял себя остальным и, когда говорил о своем мировоззрении, выглядел слегка надменным. Но не похоже, чтобы он хотел подтверждения своей уникальности в глазах всех. Не кичился своими мыслительными изысканиями, а потому непонятно, так ли плоха его позиция а-ля «против всех». Раз культ ему не нравится, то идея возрождения Эрдии тоже, наверное? Что ж, будь Ливай националистом, который к месту и не к месту вставлял бы имя Имир, а своих детей называл бы Розой, Шиной и Марией, он бы начал сопротивляться Зику что есть сил. К счастью, в нем самом мало любви к слепому поклонению. Впереди послышался гул ползущей в гору машины, шум вцепившихся в дорогу шин — это подъезжали другие жители, чтобы полюбоваться салютом. Ливай для виду чуть отодвинулся.