Прекрасное далёко.

Утром я проснулся один и, вытянувшись во весь рост, смачно зевнул. Я накинул на себя одеяло и пошлёпал на кухню. Я ведь и не сразу вспомнил, что мы дома у Серого, из-за чего начал паниковать, как только проснулся. Ну да, я тупенький, когда сонный. Дима с Арсом сидели на кухни, потягивая кофе и чай. — Доброе утро, страна! — Поз улыбнулся во все 32. Я лишь недовольно проворчал, сильнее укутываясь в одеяло, и плюхаясь возле Димки. — Доброе утро, Тош, — сонным голосом отозвался Попов, а у меня внутри всё затихло. Какой же у него ахуенный голос после сна. — И вам доброе утро, — я зевнул и сонно моргнул. — Ага, а мне ты не ответил, — недовольно буркнул Поз, тут же начав щекотать меня, из-за чего я рухнул со стула на пол. — Больно.. — я тихо проскулил от боли и лёг на холодную плитку в позе морской звезды. — Тош, встань, иначе простудишься, — парировал Попов. — Пардон, не хотел, — он поднял меня, а я вздёрнул голову и с гордым видом и вздёрнутым подбородком пошлёпал курить. На балконе стоял Серёга, из-за чего я громко выругался. — Ебучий случай! Матвиенко развернулся ко мне, выгибая бровь. — Ну ахуеть! Ты волосы распустил! — завизжал я, с восторгом наблюдая за ним. — За шо мне это.. — проворчал тот и отвернулся, продолжая курить. Я подошёл к нему и, улыбнувшись, попросил сигаретку. — Гусеница какая-то, — заржал тот, подавая мне сигарету. Я укутался в одеяло, подкуривая. — Холодно почему-то, — ответил я, зевая. Из-за меня зевнул и Сёрега. — Не знаю, мне нормально. — Ага, любовь Димы греет, — хихикнул я. Мужчина закатил глаза, но улыбнулся. Тут на балкон пришёл Поз с полной кружкой кофе для меня. — Как это милооо, ути какой, — я щелкнул его по носу, а Серый заржал и подавился сигаретным дымом. — Иди в семь, — ответил тот, и мы оба рассмеялись. — Что..? В семь? — Матвиеныч не понял шутки. — Да так, наша локальная шутка, — ответил я, и свалил с балкона. Я зашёл на кухню, чтобы допить кофе и сел на стул, обхватив кружку и грея об неё руки. — Они ещё курят? — спросил Арс. — Да, а что? — Нам через час всем на уроки. — Пф, успеем, — я сильнее укутался в одеяло. — Сильно замёрз? — спросил англичанин, касаясь моей руки, — руки ледяные. — Сам не знаю почему, ибо я даже зимой редко мёрзну, — я неловко сжал его руки, поскольку они были тёплые. — Допивай кофе и иди собирайся. Я недовольно простонал. — Ну пиздец, — я поднялся, помыл чашку и пошёл переодеваться. Парни быстро собрались, но мужчины поехали первые. Мы пришли немного позже, поскольку пришлось идти в ларёк за сигаретами. Уроки были настолько скучные, что половину из них я просто проспал. На математике я чуть не уснул, но пришлось сидеть, поскольку была контрольная работа. Лазарева не было, из-за чего Воля подыхал от скуки, выл от обиды и шипел на всех и всё. Литература подходила к концу, а после неё следующим уроком идёт физкультура. — Пс, пацаны, — Воля плюхнулся на нашу парту, чуть не сломав её, кинув несколько моих учебников. — А? — отозвался Поз, но от книги по физике не оторвался. Я же, лежал головой на парте, но слушал их. — Давайте физкультуру прогуляем, пойдём ко мне, Фифу поиграем. Я тут же подскочил. Формы у меня не было, а ссориться очередной раз с физруком у меня не было желания. — Погнали нахуй! — я схватил рюкзак, вылетая на улицу. Как только я выбежал из класса, то услышал хохот парней. Мы пришли к Паше и он принялся доставать еду, чтобы покормить нас. Лазарев мирно спал в спальне. Я хотел было разбудить Серого, но Воля попросил не трогать его. — Давайте хоть писюн ему на лбу нарисуем, — взмолился я. — Отвали от моего парня, — фыркнул Пашка, несильно отвесив мне подзатыльник. — Ну и пожалуйста, ну и не нужно, — фыркнул я в ответ, топая в ванную, чтобы помыть руки, а Воля с Димой пошли на кухню. Я вышел с ванной, и всё же сдержался от того, чтобы сделать Серому какую-то пакость. Я зашёл на кухню, и плюхнулся на диванчик возле Димки. — Схуяли он вообще не пришёл? — спросил Позов, жуя пиццу. — Перепил немного, — заржал тот, что-то ища в тумбочке. — Что ты там ищешь? — спросил я, выдыхая дым. — Бутылку водки, которую я спрятал от мамы. Мы с Димкой переглянулись, а я пожал плечами. — Она тебе зачем? — настороженно спросил Дима. — Выпьем немного. — Э нет! — завопил я. — Да немного же! Не обижай меня, — Воля обиженно надул губы, а Димон подавился едой из-за смеха. — Конечно немного, у нас ещё несколько уроков впереди. Пашка с довольным лицом поставил на стол три рюмки, наливая в них алкоголь. В конечном счёте, мы выпили по 3 рюмки, закусывая бутербродами с плавленым сыром и отбивными. После этого я подписал Пашку в телефоне как ''отбивнушки 🏳️‍🌈''. Хуй знает из-за чего, но развезло нас неплохо. Благо, до школы было недалеко, но шли мы туда очень-очень медленно. Воля всё время останавливался и угарал, как дикий, потому что не мог подкурить. Дима из-за жары покраснел, как свекла. Ввалились мы в класс за 3 минуты до звонка. Последняя парта была занята Нурланом и Лёхой. — Фу, блять! Вот это от вас перегаром несёт, — поморщился блондин, закрывая нос рукой. Нурлан лишь заржал, играя какую-то игру на телефоне. — Вы хоть бы жвачки взяли, не? — гоготнул тот. — А у тебя есть? — спросил я, не совсем ровной походкой подходя к нему. — Держи, горе алкаш, — он протянул мне три жвачки. — От души, братан, — я шутливо чмокнул его в макушку и дал парням жвачки. — Откройте окно, я задохнусь сейчас, — простонал Лёха, открывая окно возле своей парты, а затем — возле моей. — Да не так уж и воняет, чего ты, — Нурик ткнул его локтем в бок. — У меня слишком хорошее обоняние, — буркнул тот, и сел за парту. Мы лишь пьяно рассмеялись, садясь на свои места. Я весь урок хихикал, тыкая Диме угарные картинки в учебнике, а он лишь затыкал меня, потому что надо было писать какую-то лабораторную. Всё было хорошо до того момента, пока Воля не решил доебаться до одноклассника. — Эй, Толик! Подстриги себя под нолик! — крикнул он, пока учительница биологии заполняла журнал. Толик укоризненно выгнул бровь, тыкнув Воле средний палец и продолжил писать лабораторную. Мы громко заржали, но Галина Григорьевна привыкла, поэтому и промолчала. В один момент, она подошла к нам, чтобы проверить, написали ли мы лабораторную. Дима же, идиота кусок, сделал вид, что читает параграф, но всё бы ничего, если бы книга не была перевёрнутой. Женщина лишь укоризненно помотала головой, но промолчала, возвращаясь на своё место. Спасло нас то, что сидели мы возле окна, которое было открыто и до конца урока нас уже отпустило. Поскольку последними двумя уроками была пара информатики. Мы отсидели ещё два урока и двинулись в сторону домов. Воля что-то читал в телефоне, из-за чего резко остановился, а я — врезался в него. — Ауч! — я обиженно зашипел, потирая нос. — Мне надо в магазин, подождёте меня? — Возьми пластырь, — попросил я, и сел на лавочку возле какого-то магазинчика, и закурил. Димка плюхнулся возле меня, листая ленту инстаграма, как вдруг ему позвонил Серый. — Алло, — Поз улыбнулся, включив громкую связь, а я невольно улыбнулся уголками губ. Я был искренне рад за них. — Дима, ёб твою мать! Вам что, заняться было нечем? — Позов аж дёрнулся от неожиданности. — Что не так? — хихикнул Дима, затягиваясь сигаретой. — Я вижу, что вы оба уже совсем страх потеряли, раз решили завалиться на уроки пьяными. — Да не были мы бухие! — Быстро ко мне! А Шастуну передай, что ему от Арса тоже не поздоровиться! — Матвиенко словно с цепи сорвался. Тут уже я не выдержал. — Да схерали?! Что он мне сделает?! Он мне никто! Просто учитель, — я не мог понять, откуда такая агрессия, но меня понесло. — Антон, успокойся сейчас же! — крикнул Серёжа. — А то что? — я выхватил у Димы телефон, и заметил ахуевшого Пашу, который вышел с магазина. — Антон, лучше помолчи, — Серого тоже понесло. — Да вы заебали меня со своим Арсением! Что вы прицепились ко мне?! Не нравится он мне! Не нравится! Он мне нахуй не нужён! — Завались сейчас же! — Да какого хуя я должен делать это? — Я на громкой связи, а он возле меня.. — мужчина тут же стушевался после этих слов. Я замер и уставился в экран телефона. Паша стоял возле меня с ахуевшим выражением лица, а Дима лишь простонал, закрыв лицо руками. — Всё сказал? — спросил я, пытаясь выровнять дыхание. — Всё. Отдай Диме телефон, мы не договорили, — спокойно ответил тот. Я впихнул Позу телефон, молча выхватив пластырь у Паши и рванул в сторону дома, не обращая внимания на крики парней. Влетев в квартиру, я тут же закрыл за собой дверь, поскольку знал, что Дима и Паша могли пойти за мной. Кинув рюкзак на пол, я молча сел на пол. Две минуты устало расшнуровываю чёрные Мартинсы, приковав пустой взгляд к узорам на ковре в коридоре. Я принёс домой красивую веточку, которую сорвал утром, по пути в школу. Хочу прикрепить её на стену рядом с нашим общим фото, где мы четверо сидим в каком-то кафе и улыбаемся — смотреться будет красиво, ведь Арсению так идёт оранжевый. Прикрепить её хочу, почему-то, непременно пластырем, который отжал у Воли. В кармане моего потрепанного чехла их полно: я всегда носил их с собой из-за вечно разбитых в кровь коленок на футболе или конюшне. И из-за разбитых в мясо костяшек. В том же кармане нашариваю пару резинок, которые давно пора выбросить, потому что кудряшки уже слишком короткие для хвостиков. Пачку анальгина, и несколько мятных леденцов. В доме пахнет мамиными блинчиками и легкой тревожностью. Я подумал про Арсения, и у меня защемило сердце. Я пошёл в комнату, рухнув на кровать. На колени в ту же секунду выпрыгнул Граф, ложась на них. Достав блокнот, я трепетно провёл по нему рукой. Там все мои стихи, рассказы. Я часто записывал туда что-то, поскольку только в стихах и рассказах я мог выплеснуть всю боль и то, что так давно накопилось в душе. ''Ты — горячие крупные слезы раскаяния, прожигающие на моём сухом лице болезненно направленные к подбородку розоватые от соли полосы. Ты — смесь всех цветов и ощущений одновременно, постоянная неопределенность, хрустящий вкус стекла на зубах, который крошит всё внутреннее — в красный, а внешнее — в давящий терракотовый. Ты — удушливый табачный дым, пылающие следы от укусов и резких касаний на тонкой коже, кровоточащий от перепадов давления нос. Ты — двухдневный пластырь на счёсанном локте, неумелое соприкосновение языками перед выходом из подъезда, проливные дожди в середине мая. Ты — моя первая настоящая любовь.'' Я откинул блокнот за кровать, и устало посмотрел вокруг. Пора бы перестать всё время думать. Пора уже забыть о нём, как забывал всех остальных. Я вдруг понял, что меня бьёт мелкая дрожь. Чёрт, всё-таки замёрз и простудился. Я прижался затылком к стене, поглаживая Графа. Что такое любовь? Это ведь явно не то, что показывают в фильмах и сериалах. Говорят, любовь живёт три года. Мне кажется, это говорят те, кто никогда по-настоящему не любил. Те, кто никогда не лежал ночью на полу посреди комнаты и не выл от боли. Потому что остался один. И эта боль гораздо страшнее физической. Потому что утром она не пройдёт. Она станет ещё сильнее. Но лучше умереть от любви, чем жить так и не узнав, ради чего ты просыпаешься по утрам. Люди всегда помнят тот момент, когда уже признались в любви, но ещё не знают, что услышат в ответ. Как будто ты сам даёшь кому-то в руки оружие, которое может тебя убить. И надо бы бежать, но ты подходишь ещё ближе. Так близко, чтобы этот выстрел не ранил тебя, а убил на месте. Потому что без этой любви жизнь тебе уже не нужна. Разве люди любят? Отнюдь. Они болеют. Болеют другим человеком. Сходят с ума, умирают, убивают свою личность и растворяются в другом, теряют близких, продают и предают все, что есть, во имя одного человека. Разве это любовь? Это болезнь. А исцеление происходит внезапно. Раз. И ты уже не болен, хотя ещё вчера умирал. Нет, один человек не способен заменить весь мир. Я выдохнул и, поднявшись, положил Графа в капюшон толстовки, которую так и не снял и направился на балкон курить. Осенний ветер резко обдаёт тело холодом и я мелко ёжусь, быстрее доставая сигарету. Я думал, что мне становилось лучше, честно. Но почти каждую ночь я лежу в кровати, пытаясь понять, что, чёрт возьми, не так со мной, и что я делаю не так. Я докурил и вышел с балкона. Надо бы сходить в душ. Граф мяукнул, устроившись в капюшоне толстовки, когда я скинул её и уснул. Выйдя из душа, измотанно зарываюсь пальцами в мокрые после душа волосы. Пахну приятной смесью кокоса и мяты, укутывая мокрое тело в колючее кофейное полотенце. Мамин коньяк такой приторно-сладкий, что я чувствую тепло в горле. Вновь начинаю думать об Арсении и понимаю, что ассоциировать любовь к нему с каким-то конкретным оттенком никак не получается — она постоянно меняется от цвета ячменного зерна до тёмно-синего. Мне самому не хочется в этом признаваться, но перед сном я представляю, как он обжигает меня своими теплыми объятиями и мои вздрагивающие от судорожных рыданий плечи. Я сидел на кухне, попивая коньяк, когда лучи уходящего солнца, лениво скользили по полу. За окном раздались первые раскаты грома и вспышки молний. Начало октября, начались затяжные дожди. Сегодня очередной дождливый осенний день. Я решаюсь взять в руки телефон и написать Позу с Волей, что я в порядке, просто немного вспылил. Как оказалось, Дима писал мне что-то ранее. Дима Позов, 1:56 ''отдохни. просто сядь и отдохни. ты не можешь быть сильным всегда. иногда нужно дать себе возможность просто отдохнуть от этого. не страшно, если ты дашь себе время для передышки. ничего плохого от этого не случится.'' Я грустно улыбнулся, читая его сообщение. Позов, как всегда оказался прав. Надо бы и перед Арсением извиниться. Я ненавижу в нем абсолютно все, но больше мне ненавистен его запах. Мужчина пахнет холодным дождливым днём и агрессией. Будто только что политые комнатные гардении или свежая выпечка с горьким кофе. Нет, я серьезно ненавижу это дерьмо. Арс пахнет слишком хорошо. Каждый вечер теряясь в толпе, я ловлю нотки его запаха и начинаю улыбаться самой идиотской улыбкой в мире. Ищу его глазами, что бегают быстро-быстро и искрятся, как звёзды, но так и не нахожу. Мои руки плавно переминаются с одной в другую, а пальцы вскользь бегут по сенсорной клавиатуре старенького телефона. Антон Шастун, 3:43 «знаешь, я никогда не испытывал того, что испытал, познакомившись с тобой.» Я заметно переживал, когда писал это, из-за чего руки мелко подрагивали. Как только сообщение отправилось — я вышел из сети на неопределённые промежутки дня. Что же я испытал, когда отправил это? Радость? Страх? Страсть? Искренность, которую никто до этого не видел? Возможно все из перечисленного. И, конечно же, адреналиновый заряд. Завтра суббота, а значит — можно выспаться. Я лёг на кровати, а Граф лёг мне на грудь, тихо урча. Именно от этого тихого звука и шума грозы я быстро погрузился в сон. Ночью было очень холодно, из-за этого мне снились какие-то ужасы. Я резко подорвался, оглядываясь по сторонам. Граф спал возле меня на подушке. Я устало потёр глаза и попытался вспомнить, что же мне такое приснилось, что я так резко проснулся. Мне снилось, что Арсений ушёл от меня. Снилось, как он бежит без оглядки, застревая ногами в мокром песке, спотыкаясь, пачкая белые кеды и наплевав на жгучую боль от пещинок и морской соли в ссадинах. Снилось, как он уносил с собой тысячи важных воспоминаний: его мягкие волосы цвета вороного крыла, запах молока и крови на бледной шее, оставленные им в мощном приступе агрессии лиловые гематомы на моих прозрачных ангельских бёдрах, следы от бесконечных слёз и молчания, что въелись в мои белые-белые щеки двумя красноватыми полосками. Солнце, что изо всех комнат в квартире освещало только мою. Мягкие простыни цвета слоновой кости, его вздрагивающие во сне веки, тёмные густые ресницы, обеспокоенное дыхание, крепкие сигареты меж двух тонких пальцев и грязь под ногтями, так сильно выделяющаяся среди всей его чистоты и непорочности. Мне снилось, как он бросил меня. Как с каждой секундой ускорялся, громко шлёпая босыми ногами о песок. С каждым шагом, с каждым громким вздохом и оброненной в море слезой напоминая, как сильно ты меня ненавидит. Я поднялся и, достав блокнот, принялся писать. ''хочу к тебе. хотя бы лишь на час. смотреть в глаза, без слов друг друга понимая. руки касаться и молчать о нас. признаться, как же сильно я скучаю. хочу к тебе. хотя бы лишь на миг. губами ощутить твою улыбку. смеяться вместе, как герои книг. гулять по краю счастья, что так близко. хочу к тебе. хотя бы лишь на жизнь. с тобой делить мурашки все на коже. ты просто от меня не откажись. однажды повстречав среди похожих.'' Выдохнув, я захлопнул блокнот. Сна уже не было ни в одном глазу, поэтому я пошёл умываться и чистить зубы. Я не сразу вспомнил, что сегодня мы собирались с классом к Нурлану на тусовку. Делать нечего, я ведь обещал прийти. Я быстро сделал основные уроки и начал собираться. Сегодня я проснулся и понял, что люблю себя. Ха, не было такого! Так не работает — по крайней мере, со мной. Я снова воспользуюсь любимой аналогией: для меня любить себя — это как поддерживать огонь, когда идёт ливень. А у тебя нету спичек или зажигалки. Много лет я потратил на поиски, сама цель которой была неподходящей. Я искал людей, практики, переживания, путешествия, которые должны были меня изменить. Я совал себя в отношения и приключения, как в мясорубку, надеясь, что на выходе получится идеальный я, любящий себя. Но получился только фарш. Иногда я действительно переживал что-то потрясающее — восторг мурашил тело, слёзы эйфории катились по щекам. Я думал — вот оно! Наверное, получилось! Меня починили! Я научился себя любить! Но проходили дни, и становилось ясно, что ничего не изменилось. Кнопка не щёлкнула. Самоощущение не сделало кульбит. Мне понадобились годы, чтобы найти фундаментальную ошибку в своих представлениях о любви. Я не должен искать волшебное зелье, что исправит меня. Я должен выбрать любить себя. Даже не так, не выбрать один раз, а выбирать любовь к себе каждую минуту. Прощая за промахи, за злость, за стыд и вину. И правда, ведь когда нужно поддержать потухающий огонёк под ливнем, ты просто берёшь и делаешь это. Защищаешь его, раздуваешь, подкармливаешь веточками, а не идёшь искать чудо-средства. Не срывать голос, выкликая из темноты — вдруг там ходит твой спаситель с полными карманами спичек. Я должен выбрать любить себя. Однажды я полюблю себя. Но не сейчас и не сегодня. В тот день, одиннадцатый день, я почувствовал тяжесть в груди. Постоянно напоминающую о том, что я сделал и что наверняка потерял. Надо было позвонить ему тогда — пока я разглядывал его фотографии. Именно на одиннадцатый день я швырнул телефон в стену, надеясь разбить. Тогда я задумался о том, что возможно у меня к Арсению симпатия, но я усердно гнал от себя эти мысли, чем делал только хуже. На этой планете 7 миллиардов людей, которых я никогда не встречал и 195 стран, в которых я не был. При этом я застрял в этом малозначительном городке, под давлением принимая решения всей моей жизни, когда я даже толком не знаю, кто я. Телефон зазвонил, выводя меня из раздумий. Это был Дима. — Чувак, я под твоим подъездом, ты готов? — Обуваюсь и спускаюсь, — я натянул на себя тёплую толстовку и, насыпав коту корм, вышел с квартиры. Димка крепко обнял меня, как только я вышел с подъезда. — Ты чего? — спросил я, еле дыша, поскольку Позов явно не собирался выпускать меня из своей цепкой хватки. — Ты вчера здорово напугал нас, идиот, — пробурчал тот мне в грудь. — Да жив я, просто сорвался. — Ты резался? — парень резко вскинул голову. — Нет, — серьёзно ответил я. — Хорошо, я верю тебе, — парировал Димка, отпуская меня. — Где Воля и Лазарев? — спросил я, посмотрев вокруг. — Сказали ждать их возле ларька. — Пошли тогда, — мы двинулись в нужную нам сторону. — Ты вчера пил таблетки? — Нет, я сходил в душ, выпил коньяка и отключился. — Ясно. Серый вчера немного читал морали, но Арса не было, когда я пришёл. Серёжа зол на тебя из-за того, что ты сказал. — Да откуда я знал, что он с ним да ещё и на громкой? — Я пытался объяснить ему это, но он не слушал меня. — Давай закроем эту тему, а? Не хочу портить себе и тебе настроение. — Да, конечно. Мы заметили парней, которые вышли с ларька. — Привет, писюны, — поздоровался Лазарев, пожимая руки. Воля красноречиво окинул меня взглядом, но промолчал и тоже пожал мне руку. — Погнали? — спросил Паша. — Я не знаю, где он живёт, — ответил я. — Я, кстати, тоже, — вмешался Поз. — Да и мы не знаем, он адрес в беседу скинул, вы разве не видели? — удивился тот. — У нас отключён звук, — фыркнул я. — Ага, понятно, — ответил Паша, вбивая в картах адрес, где живёт Нурик. Нурлан с Щербаковым тоже перешли к нам после девятого класса, а оттого мы не особо и общались, но ребята они крутые. Мы дошли до места назначения минут через 15. Жил он в частном доме, а музыку было слышно за 100 километров. Дверь нам открыл пошатывающийся Лёха. — Пацаны! Вы пришли! — он кинулся всех обнимать, но Лазарев настойчиво оттолкнул его под пристальным взглядом Воли и ретировался внутрь дома. Мы молча смирились со своей судьбой. Щербаков, от души наобнимался и отлип от нас. — Проходите, уже все пришли, — он взял пакеты и пошёл внутрь, а мы — начали снимать обувь и пошли за ним. На тусовку пришло меньше людей, чем ожидалось. Мы четверо, Лёха с Нуриком и их девушки, Соня с Сашей и Дорохов с Азаматом. Девочки быстро накрыли стол, а мы пошли курить на улицу, поскольку на балконе мы бы не поместились. — Кто сегодня первый уйдёт спать? — спросил Дорохов, подкуривая. — Чую, шо Поз, — хохотнул я, а тот обиженно ткнул мне средний палец. — А мне кажется, что Азамат, — заржал Воля, а за ним и Лазарев. — Парни, всё готово! — крикнул Лёха с окна. — Идём! — хором отозвались мы и, выкинув окурки в пепельницу, пошли внутрь. Мы сели за стол и, звонко чокнувшись, залпом осушили рюмки. Сидели мы долго, но первым всё же сдался Азамат и ушёл спать на второй этаж и попросил сделать музыку потише. Дело близится к ночи, а значит, пора бы расходиться. Но пара человек, как это обычно бывает, остаётся на кухне рассуждать о вечном. Двойка учеников удалилась на балкон курить и говорить по душам. В ту ночь никто не спал. Мы просто наслаждались моментом и молодостью. Особенно я, ведь знаю, что такие моменты — редкость, которые надо ценить и беречь. Ближе к пяти утра, мы решили погулять под дождём по ночному Питеру. Мы попали под адский ливень. Все мокрые, смешные. Некоторые в болоте, из-за чего хохот становится лишь громче. Рассвет в это утро пасмурный, даже солнца не видно. Но разве это волнует нас, если мы молоды, счастливы и влюблены? Осень, конечно, ну такое. Октябрь был подавлен, стеклянными глазками хлопал — кричал «помогите», не больно, но дерзко кусая. Ему пригрозился сентябрь чем-то страшным, холодным и где-то с неделю пытал его, не отпуская. Потом стало лучше — болото, дожди и пальто, так склизко и ветрено — холод почти улетучился. Я стал, как кошка, бояться воды и авто в оттаявших лужах, на мокрых дорогах и улицах. А что же сентябрь? Он разрушил меня слишком быстро. Он сердит и кладет вдохновение в длинные ящики. Он вспыльчив (наверное, в один день градус поднялся за тридцать), гудят в голове непонятные мысли-рассказчики. А дальше лишь ноябрь — непослушный, капризный и бойкий. Ещё холоднее, проворней, острее, моложе, красивей. Я сдаю этой жизни экзамен который на двойку, ведь думаю, что зимой ну точно всё будет счастливей. Мыслями я вновь вернулся к Арсению. Пойдёт ли он куда-то сегодня? Оденься, будь любезен, потеплее, я так хочу немного полетать, я буду как мудак, коль ты, бледнея, вдруг свалишься с небес обратно в дрянь. Пожалуйста, скорее надень шарфик и, насморком шмыгнув, мой пьяный нос так жадно дышит небом и дождями, а мы летим. Летим куда-то врозь. Пожалуйста, держи меня за руки, я знаю — тут морозно и темно. Я просто не смогу стерпеть все муки совсем один средь странных облаков. Пожалуйста, согрейся и погнали. Вдвоем — совсем уютно (но паскудно). Раз не страшны морозы, высь и дали. Мне надо перестать бояться и станет чудно. Я быстро достал телефон, чтобы записать новый стих. Мы пошли на Неву, взяв несколько бутылок пива. Было плевать на то, что земля была влажная после ливня. Мы уселись на свои куртки, встречая рассвет. Всё было хорошо ровно до того момента, пока Дорохов не подорвался с криком: — Менты, валим нахуй! Мы, хохоча, бросились в рассыпную. Благо, никого не поймали и мы удачно встретились возле дома Нурлана. Димка, Дорохов и Серый остались у Нурика, а мы с Волей пошли по домам. Дом — это стены и стены осыпающейся штукатурки. Узкие переходы лестничных маршей. Мошкара, танцующая под балконными фонарями. Розовые рассветы сквозь марлевые занавески. Мел и замусоренные парты. Солнце, тающее в красной пыли дворового прямоугольника. Блохастые собаки, дремлющие под скамейками. Ржавые трубы, перекрещивающиеся и свивающиеся в спирали под треснувшей кожей стен. Неровные ряды детских ботинок со скошенными носами, выстроенные вдоль кроватей. Дом — это мальчик, убегающий в пустоту коридоров. Засыпающий на уроках, пятнистый от синяков, состоящий из множества кличек. Головоног и Скакун. Кузнечик и Хвост. Хвост Слепого, не отстающий от него ни на шаг, наступающий на его тень. К входящему Дом поворачивается острым углом. Это угол, об который разбиваешься до крови. Потом можно войти. — Ты в порядке, Шаст? — спросил Воля, доставая сигарету. — Что? Да, всё хорошо, а что? — Да просто ты за всю дорогу не проронил ни слова, но языком тела явно показываешь, как тебе плохо. Полная отрешённость во взгляде, безразличные движения и щелканье пальцами, как будто какая-то навязчивая мелодия застряла у тебя в голове. И последнее, к слову, пожалуй единственное, что выдает твоё волнение и беспокойство, которое ты так усердно и успешно сдерживаешь. — Может быть, ангелы носят чёрные шляпы, чёрные перчатки, чёрные плащи, чёрные брюки, чёрные оксфорды и белые рубашки с серыми жилетами. Чёрными болеро, курящие от своих тяжёлых обязанностей, жалующиеся порой на жизнь какому-нибудь жалкому дьяволу, одетому в светлую одежду без чёрных тонов и давно оглохшему от криков несчастных, кипящих в адских котлах за темные грехи свои. — Тааак, я понял, — Паша кивнул головой своим же мыслям, — влюбился, да? Я лишь хмыкнул на его вопрос, но промолчал и, попрощавшись с ним медленно направился в сторону дома. У меня много знакомых, но я одинок. Мы общаемся каждый день, но никто не знает меня по-настоящему. Суть этой проблемы заключается в разнице между взглядом на человека в жизни и взглядом на его имя на экране. Я остановился, оглянулся, и понял, что так званые новые социальные сети не имеют отношения к общению. Ведь когда мы открываем ноутбук — мы ото всех закрываемся. Все эти новые технологии лишь создают видимость единственного дружеского общения. Стоит оторваться от источника иллюзии — и ты оказываешься в хаотичном мире. Его руки. Такие необъятно грустные, тонкие и большие; мне кажется, что Арс мог бы обхватить ими целую планету (или даже две), обнять миллион вдребезги разбитых горем девушек со стеклянными глазами, погладить по голове мягкую и толстую раненую кошку или дотянуться до ночного неба, чтобы сорвать луну и смастерить из неё самый необыкновенный светильник. Но из обилия вариантов, он выбирает попытки удержать меня в своих болезненно-тёплых объятиях. И, чёрт возьми, это так отчаянно и безрассудно. Арсений любит мёд и грецкие орехи. Газировку, бродячих собак, полосатые тенты, круглые камни, поношенную одежду, кофе без сахара, телескопы и подушку на лице, когда спит. Не любит, когда ему смотрят в глаза и на руки, когда дует сильный ветер и облетает тополиный пух, не выносит одежду белого цвета, лимоны и запах ромашек. И все это видно любому, кто даст себе труд приглядеться.