И сердце жжет

      − Путь свободен, теперь нужно на Вильну идти, − говорил царь, медленно проезжая на своем коне мимо выстроенных пищалей. – Обождем немного, а там и двинемся.       − Не время ждать, государь, − нахмурившись, сказал Алексей, ехавший тут же. – Пока ждать будем, литовцы, глядишь, примкнут к Фердинанду, и тогда туго нам будет…       − Опять ты за свое! – Рассердился царь. – Знаю и сам, что соберутся литовцы! Нам бы сейчас Полоцк удержать, а там, глядишь, Шуйский выступит. А другие его нагонят потихоньку.       − Мне б, государь, с моими ребятами, тоже нагнать бы их у Оршицы!       − Алексей…       − Пускай Шуйский с Серебрянным напрямик пойдут, я же зашел бы с востока, ударил бы конницей!..       − Алексей! – Государь развернул к нему своего коня. –Не пущу тебя под Оршу. Лечи свою спину. Сам знаешь, в твоих-то летах ранения долго лечатся.       Басманов дрогнул. Да, стар он уже стал, чего греха таить. И меч в руках тяжел стал, и от ран оправиться тяжелей. Но ведь искусен он, а значит, стало быть, чего-то да стоит!       − Ты не смотри, государь, что я сед, − севшим голосом отвечал он. – На мне все как на собаке заживает.       − Как на собаке, говоришь? А как с коня тебя повалило – так и ходишь, спину трешь!       − Да что ты, государь! Спина у меня в порядке, не болит и не стреляет…       − Нет, Алексей. Поезжай в Рязань, как и сбирался. Не то посажу тебя туда наместником, никуда не денешься.       К царю вышел сам Кашпир Ганусов, в чем был, по-простому одетый, переступив через ядро, поклонился до земли. Царь говорил с ним о пищалях, а Алексей что слышал, а что мимо ушей пропускал, так вскружило ему голову. И ведь и в правду отправит, ежели рассердится. И сгинет Алёша Басманов в Рязани, и забудут ему и Казань, и Полоцк, и Новгород. Обида пробрала до самого сердца. Мог бы скинуть свои лета – скинул бы, на что угодно обменял бы, только бы снова воевать, на поле боя, да с царем рядом, да с целым войском позади!.. Спина болит все-таки. Кашпир говорил с ужасным акцентом, улыбался беззубым ртом, а Алексей застыл в седле. Списал его государь, и выбросить его теперь можно.       − Мне б, государь, голову с ребятами моими на поле брани сложить. Одного этого хочу, ничего более не надо мне, − сказал он уже на дороге к дворцу.       − Почёта хочешь… Почёта все хотят.       − Не почёта, государь. А достойной смерти. Всю жизнь в бою, в смраду войны. Так там и остаться хочу.       − Не об том думаешь сейчас.       − А об чем думать-то еще? Стар я, прав ты, государь, но сил у меня не убыло! За имя твоё великое и родину мою славную выйти хочу еще против литовцев!       − Измучил ты меня, Алексей, − устало сказал царь, сходя на землю. Тут же подскочил конюх и увел коня. – Дорог ты мне, ум у тебя ясный. Пригодишься еще. А пока езжай в Рязань и отдыхай, лечи спину.       Яркие палаты гудели эхом на каждый шаг государя и его воеводы.       − А за Вильну не волнуйся, − сказал государь. – Ежели что – Вяземский на подхвате будет.       Вяземский!       Вот уж точно и конец пришел, сбывается предчувствие Алексея.       − Афанасий хорош в бою, люблю его за это, − остановились у окна, прохладный ветерок обдул вспотевший лоб Алексея. – Но пока здесь ему найдется работенка. На Вильну если и пошлю, так только если нужда будет.       Царь посмотрел на Алексея остро и ясно, как давно уже не глядел, с Казани еще, легко улыбнулся в бороду и коснулся его плеча.       − Гордись, Алеша. Благодаря храбрости твоей пал Полоцк. И в будущем не ты, так сын твой покажет на поле боя свою удаль. Есть в нем это, такой же он, как ты. – Дыхание перехватило у Алексея. Хотел было приблизиться и сказать, но царь его остановил. – Знаю, что сказать хочешь, ты все о той тысяче… Думаю я об том, Алексей, крепко думаю. И не говори мне больше о ней ничего, довольно пока.       − А ты, государь, на Федьку моего внимательней посмотри, − хрипло сказал Алексей. – Он у меня, сам говоришь, удалой. Послужит тебе хорошо.       − Знаю, Алеша, − в глазах царя будто полыхнуло и тут же погасло. – Я и сам его уже давно заприметил. Если и буду набирать кого, то его возьму, не сомневайся.       Алексей, затаившись, неотрывно глядел в черные глаза царя, в самую их глубину. Царская рука все еще сжимала его плечо, и была она такой горячей, что Алексей чувствовал жар сквозь ткань кафтана. Царь глядел на него, лицо его было внимательно, словно он в лице его, Алексея, хотел прочесть что-то своими глубокими очами.       − Федя любит службу свою, и тебя любит, государь, − зачем сказал, и сам не понял, но царский взгляд снова полыхнул, и Алексей, сипло дыша, продолжал. – Ты как о тысяче той думаешь… так и о Феде вспоминай... не пожалеешь… он спит и видит, как стать ближе к тебе, государь… чтоб нести службу свою.       Плечо под царской хваткой – теперь уже хваткой, − начало неметь, и тут царь отпустил его, оторвал взгляд от лица Басманова, сложил руки за спиной и двинулся дальше по коридору. Переведя дыхание, тот отправился следом. В дверях показался государев кравчий, Петр Горенский, в синем, шитом золотом кафтане, в соболиных мехах, поклонился, хотел подойти было к царю, но тот жестом развернул его, и тот, встрепенувшись, вышел вон.       − Что думаешь, Алексей, о Петьке? Теперь, после Полоцка?       − Думаю, что беглецов бить надобно нещадно.       − Нещадно, − государь задумался. – Надо бы. Только кого заместо него?       − Много у тебя достойного люда, государь, найдешь себе достойного слугу.       Вошли в тронный зал. Бояре встали, поклонились, царь спровадил и их. Дождавшись, пока все выйдут, он также медленно двинулся к трону.       − Знаешь, сколько он при мне в рындах ходил? Почти десять лет. – Царь остановился в раздумьях. – Десять лет в белом кафтане, во всех походах со мной, и каждую минуту со мной. А теперь вот побежал, как полоцкая пушка рванула. Больно это, Алеша.       Царь устроился на троне, Алексей подал ему его посох. Тот снова глянул на Алексея, пытливо и глубоко, а тот смотрел в ответ снизу вверх.       − Сменить белый кафтан на красный можно, я, ты знаешь, по заслугам жалую. Только что с изменниками делать, а? Можешь такое рассудить?       Алексей молчал, и только капелька пота бежала по его челу. Внутри зашевелилось что-то жуткое, колюче, но при этом сладостное, манящее…       − Отпустишь Федьку со мной в Рязань?       − Федьку? – Государь все также неотрывно глядел. – И как же мне здесь без него?       − А мне как без него там?       Царь засмеялся тяжелым грудным смехом.       − Ну так забирай, Алеша. Раз уж надумал ехать – хвалю. Думал, не послушаешь меня, и мне придется тебя везти туда силой. Когда едешь то?       − Да мне б недельку погодить. Собрать бы гостинцев, посидеть бы еще раз с тобой и прочими за одним столом на пиру. А там и ехать можно.       − Ишь какой! Не хватило тебе того пира-то?       − Так как же, если недолго совсем сидели, до заутрени?       − Ну будь по-твоему, − снова засмеялся царь. – Провожу тебя в Рязань, не поскуплюсь. Только ты Федора верни потом, как-нибудь.       Алексей поклонился, а у самого голова кружится, узор на полу поплыл под ногами. Выходил из палат, и его словно качало на волнах, снова вихрь в душе, но какой! Хватает сердце и отпускает, хватает – и отпускает. Пока шел к себе, все пытался успокоиться, охладить голову, только без толку. Пока дошел до своих покоев, так трижды пронеслось в голове все, царем только что сказанное, и радость жуткая, ненормальная, затопила его душу до краёв. Любит царь говорить загадками! Сложны его загадки и премудры, да только и Алексей умен, способен разгадать. На Федора намекнул! Сан кравчего ему обещает! Да от такой чести и свихнуться можно!       Забыв, зачем пришел, Алексей просто метался из угла в угол, и шелестели на столе бумаги. Неслыханное дело! Федька юнец еще, всего третий год в рындах служит, только минуло ему восемнадцать, чего он смыслит! Ни пороха не нюхал, ни саблей толком не махал, но – кравчий!.. Алексей представил сына в дорогих одеждах, в бордовом с золотом кафтане на соболином меху, с сверкающими пуговицами, в сапогах, каменьями усыпанными, − не хуже вяземских! – а за ним, небрежно накинутая на одно плечо, волочится шуба с сияющим узором, тоже соболиная, и на каждом пальце – по перстню сияющему, и такой сын ему пригожий видится, так прекрасен он во всем этом, что сжалось сердце отцовское. С его-то ангельским лицом, с его-то нежною улыбкой, белой кожей, Федьке самое место в кравчих! Главным украшением любого пира станет и, пожалуй даже, саму царицу Марию затмит с ее восточной горячей красотой! И жить в расписных палатах будет, и вкусно есть, и вкусно пить. И за отца стареющего хлопотать хоть иногда. Глядишь, и не сгинет он в Рязани-то…       Только вдруг остановился он, пронизанный острой догадкой. А ну как не хватит этого государю? А ну как Шуйские, Бельские или Оболенские своего кого поставят на теплое местечко?.. Нет, как можно! Государь умен и мудр, он сам знает, кого ставить и куда!.. Но эти все – льстецы и хитрецы! Захотят – найдут способ… Алексей снова принялся ходить, нахмурив косматые брови, и от его шагов сотрясались стены. Нет, не понравился его взгляд государев, и хватка эта его. Жутко ему стало, вот что. И страшно это, и мучительно, и тягуче отчего-то… Отчего царь смотрел так страшно? Отчего такие вещи говорил? А он сам, Алексей, чего Федьку вдруг помянул? А отчего царь вдруг о кравчем чине заговорил, перескочив с тысячи-то? Вопросы пухли в начинающей болеть голове Алексея, а ответы на них не находились. Шевелилось только внутри что-то, и стучало, и клокотало, и швыряло Алексея то в страх, то в радость.              − Гляди, как ставит, − шепнул он сыну на ухо за трапезой, указывая на прислуживавшего Горецкого.       − Батюшка, да на что он мне? Чего ты мне в Петьку-то весь день тычешь с утра самого?       Алексей взглянул на Федора и глубоко вздохнул. И вправду – ангел. Бескорыстный ангел. Ужели не думал никогда о чине кравчего, не примерял на себя? Доволен и службой рынды? Главное, что при государе?       − Ты, Федя, не спрашивай меня, но смотри лучше, открывай оченятки-то свои голубенькие. И запоминай, чего и как на трапезах делается!       − Сначала скажи, на что мне оно!       Алексей хмуро смотрел на государя. И на Федора. И снова на государя. Предчувствие чего-то только крепло в нем. В этой самой палате, залитой солнечным светом, где теперь мирно обедают бояре и служивые люди во главе с государем, еще два дня назад был Содом, который не забудет Алексей, наверное, никогда. Только если отчего-то раньше страшило его это воспоминанье, то теперь дух захватывало, а от страха ли, или от радости, он не знал. Но глядел то на государя, то на Горецкого, стучащего добротными каблуками. За другим столом засмеялся заливисто Вяземский, и Алексей, зарычав, набросился на щи.       Федя привстал было, чтоб дотянуться до хлеба, и государь – Алексей заметил это! – вперился взглядом в его белоснежную фигуру из-под нахмуренных бровей. Изучает. Алексей застыл. Прислушался к нутру своему. Нутро дрожало, стонало, билось и кричало, но ответа не давало. Взглянул только Алексей еще раз на сына, ослепительного, серебристого, легкого и по-девичьи даже изящного, и не смотрел больше. Бояре тоже скользили по нему влажными взглядами, и Алексей нет-нет да и перехватывал их. Опять становилось душно.       Ночевал уже у себя: Федор отправился в ночной караул, а Алексей ворочался, устраивая поудобнее больную спину и видя перед собой сына в золоте и серебре, стоявшему кротко за плечом государя, опустив свои огромные чистые очи. Видел себя на коне в золотой попоне, видел терем с маковками, больше и шире того, что у них в Елизарове, видел искаженные завистью боярские лица, видел рыдающего Вяземского, плетущегося на плаху, видел кругом солдат и поле боя, и вдруг видел глубокие глаза государевы, и руку его на плече, не на своём – на Федином, и тень, ползущую по богато одетому телу сына, и захват крепких рук, из которого ему не выбраться, и лицо государя, хищное, страшное, приближающееся к Фединому…              «… И да покорятся народы непокорные государю истинному, ибо Господь милостив, но и на наказания строг: за послушание одаривает, а за ослушание наказует! Государь на земле – что Господь на небе, ибо всякая власть от Бога! Как Авраам был награжден Господом, что по требованию Его, не колеблясь и не сомневаясь, принес было в жертву Ему сына своего Исаака, так и вы, храбрые воины, Отечества заступники и веры истинной поборники, повинуйтеся государю во всем, на жертвы не скупитеся, ибо угодно Господу Богу нашему дело, что вы делаете…»              Голос попа, что на Полоцк их благословлял, резким дребезжанием ворвался в мысли, и Алексей вскочил. Как Авраам, приносящий в жертву сына своего Исаака… Да что же такое он делает, как можно-то такое думать?! Сына своего, юного совсем, да добровольно отдать на поругание?! Поругания хочет царь, всем своим существом жаждет, в том теперь сомнения нет, и он хотел ему, Алексею, показать весь сором, что на голову Федькину упадет, хотел даже разрешения его, Алексея, на позор содомский для сына его испросить!       Алексей упал перед иконой Божией Матери на колени, стал молиться. Теперь было ему и жутко, и страшно, и мерзко. Видел он нежное лицо сына своего, его детский еще, наивный взгляд – как можно его, ангела этакого, в жертву принести?!       − Прости, пресвятая Богородица, моли сына своего обо мне! Грешен я, мерзок! За поганые цацки, за служение мое при государе, как и прежде, чуть было его не продал на такую богопротивную мерзость! – С надрывом шептал Алексей. Своему сыну тоже повиниться хотелось, прижать его к груди своей, мол, прости, ангел мой, что цельный день как пировал на костях твоих! Согрешил в мыслях своих против Бога и против тебя! В раскаяньи своем он забылся, затрясся, метался, собирясь немедленно отбывать, забрать с собой Федора в Рязань, и оттуда государя как-нибудь упросить, но Федора не отдавать!..А как же воля государева? А как же явно высказанное им желание? Ясно вспомнился государь, его горящая фигура и стон, словно дьявольский. «Либо сына своего отдай – и живи хорошо, как сыр в масле кататься оба будете; либо сына не отдавай – и уж не жить больше на этом свете вам обоим». Так ему тогда государь сказал или не так, Алексей уже и не помнил, слова смешались и спутались, и слезы текли по щекам. И в чувствах этих он до изнеможения дошел, и проспал на лавке пару часов тревожно, во сне видя, как сбираются палачи Феденьку, голого и плачущего, на лобном месте садить на кол.              Однако утром, с раненым сердцем, хлопнул по плечу Горецкого.       − Отойдем, − тихо сказал он ему. Отошли. – Слышал я, ты девок царю таскаешь.       Петр сначала непонимающе заморгал, а потом усмехнулся нечестиво.       − Тебе, Алексей, тоже на старости лет девки захотелось?       − Сюда смотри, − Алексей показал из-под полы кафтана мешочек с монетами, звякнул им и спрятал тут же. – Надо бы мне, чтоб ты свел государя кое с кем.       − И с кем же?       − Скажи сначала, что сделаешь, как я велю.       Горецкий оглянулся по сторонам, хмыкнул и придвинулся ближе под воспаленный взгляд Басманова.       − Сделаю.       − Проведешь Федора в царские покои после пира.       − Федора? – Петр смотрел ошарашенно. – Какого Федора? Сына твоего, что ли?       Алексей почувствовал, как дрожат его руки.       − Да, его.       Долго смотрели друг на друга, словно оба не верили в то, что сейчас было сказано.       − Что ж, − пришел в себя Горецкий, − думать за вас не собираюсь. Дело хозяйское, так сказать, − и он подмигнул нехорошо. – Половину сейчас давай… Мне указывать не вздумай, делать буду так, как знаю. Когда время придет, сам подойду и уведу его. А тебе чашу опосля поднесу. Если серебряную– знать, сладилось все у них. Если медную – не обессудь.       Петр уверял, что сделает так, как надо, что никто ничего не узнает, а у Алексея шум стоял в ушах. Уходил от Горецкого, и казалось ему, что пол под ним сейчас проломится, или поразит его молния, и он хотел, чтоб было так, чтоб насмерть. В палатах наткнулся взглядом на Федора, тот глянул на него в ответ, улыбнулся ему, и мысленно закричал раненый Алексей.              … «Пойми, Федя, положение шаткое. Тут Вяземский, там Горецкий, тут я почти в опале, тут ты можешь оказаться там следом за мной! Пойми, дитя мое любимое, воля государева есть закон, не пойдем на это – так и на плахе оба окажемся, боюсь за тебя!..»              Хотел сказать что-то, но не стал, просто вышел вон из палат.