Кто тут с совком и метелкой? Кто с зеркалом и подставкой?

В тот вечер они сидели еще довольно долго и читали стихи. Дишэн вела себя очень оживленно, смеялась, но вдруг, когда Лань Сичэнь рассказывал очередное стихотворение, опустила голову ему на грудь и затихла. Он даже не сразу догадался, что девушка задремала, а когда понял, посидел еще немного, давая ей уснуть покрепче и просто наслаждаясь ее доверчивым теплом. После уложил в постель и ушел к себе. Утром, примерно в середине часа Зайца, к нему постучалась Тяньтянь, принесшая приглашение от Дишэн прийти позавтракать. — И вы не можете отказаться. Госпожа вас очень ждет! Она сегодня встала в начале часа Тигра и отправила меня искать карпа! Насилу я в деревне у подножия горы отыскала рыбака, который как раз поймал неплохого карпа. — Я непременно приду, с радостью! Но скажи госпоже, что вовсе не нужно ей так беспокоиться. — Ни за что не скажу, и вы не смейте говорить, — строго сказала служанка. — Для нее это все очень приятные заботы, ей хочется вас порадовать. А значит, нельзя говорить, будто труды напрасны. — Нет, не напрасны, конечно. Я глубоко тронут ее вниманием. Просто мне бы хотелось, чтобы юная госпожа была беззаботной и высыпалась, как следует. В то утро Дишэн и Тяньтянь приготовили прямо-таки пир на весь мир. Лань Сичэнь девушку пригласил присесть и поесть вместе с ним. Он никогда раньше, наверное, столько не ел, но огорчить молодую госпожу отказом никак не мог. К тому же было, правда, очень вкусно: у них в Облачных глубинах так никто не готовил. А еще было удивительно легко и весело. — Если вы так будете меня кормить, госпожа моя, вскорости я стану скатываться с горы подобно мячу. — До этого вам еще далеко, мой господин. Вчера я заметила, какой вы худой, когда вы сняли верхние одежды. Вам ведь уже не тринадцать лет: негоже мужчине быть таким… иметь такой невнушительный вид. — Вы серьезно так считаете? — Просто хочу сказать, мой господин, что ничего с вами не случится, если вы будете есть побольше. — Однако, дорогая Дишэн, я больше не могу. Но, будьте уверены, я отплачу вам за вашу щедрость. — Что это значит? Это угроза или обещание награды? — Смотря с какой стороны посмотреть, моя госпожа. К сожалению, мне нужно идти. — А вы придете на обед? — Если вы приглашаете. — Приглашаю вас каждый день на завтрак, обед и ужин. Мне еще никогда не было так весело завтракать. — Рад, дорогая госпожа, что вам приятно мое общество. — Конечно, приятно! Вы же мой муж! Так вы будете приходить? — Очень постараюсь. Если только непредвиденные обстоятельства не воспрепятствуют мне, непременно буду приходить к вам на завтрак, обед и ужин, пока вам это не надоест. Вечером в покои фужэн Оуян внесли несколько корзин «от господина Ланя». Тяньтянь, мгновенно сунув свой нос в одну из них, так и ахнула: — Госпожа моя! Вот, оказывается, что означало: «отплачу за щедрость»! Там были коробочки с фруктовым хуа из молодого тофу, танья из батата, суньжуань с чаем, жаренная в арахисовом масле махуа с медом, вафли, козинаки, сухофрукты, засахаренные орехи, фэнлису с ананасом, пирожные из фасоли, сладкие рисовые пирожки, фа гао и даже гороховый торт. — О-о, моя госпожа, — простонала Тяньтянь, когда они разобрали все эти сокровища и кое-что попробовали. — Поистине щедрость господина Ланя не знает границ. — Тяньтянь, как я теперь буду ужинать? — вздохнула Дишэн. — Но зато я теперь особенно хорошо смогу прислужить моему супругу за столом. Убери пока это все: скоро придет господин Лань. Он поприветствовал ее поклоном, садясь за столик, спросил: — Как, госпожа, довольны вы наградой? — Ох, только так я и не поняла: награда это или наказанье, — проговорила девушка с улыбкой, подавая воду, для умывания. — Мне хотелось вас порадовать, неужели не вышло? — Очень даже вышло, мой господин! А то, что мы с Тяньтянь опрометчиво награду чуть не обратили в наказание, лежит на нашей совести. — Какая вы разумная жена. — Эта жена старается, — она присела у его ног. — Вы после ужина останетесь со мной? — Как пожелает моя милая супруга. — Эта карга очень желает, мой господин. Вы так прекрасно читаете стихи! — Под это чтение приятно засыпать… — отозвался Лань Сичэнь шутливо. — Мой господин, простите, я вчера… — смутилась Дишэн. — Дишэн, вчера вы очень устали, да и сегодня не выспались. Я ничуть не обижусь, напротив, буду рад, если вы заснете под мое чтение. — А можно присесть к вам на колени? — Буду за это благодарен. Сначала они, правда, читали стихи и говорили о каких-то незначительных вещах. Дишэн так нежно прижималась к Лань Сичэню, что он все же не выдержал и стал целовать ее волосы и лицо. Она повернулась к нему, подставила приоткрытые губы… Она не разобрала сперва, но с каждым новым поцелуем все лучше чувствовала вкус. Впрочем, в тот вечер дальше их знакомство не пошло: Лань Сичэнь не решился… А когда уставшая растрепанная Дишэн уткнулась ему в подмышку и замерла, он сказал: — Простите, кажется, я утомил вас. Не пора ли вернуться к декламации стихов? — С вами так хорошо… Вы не останетесь со мной до утра? И он остался. Правда, девушка уснула, едва коснувшись щекой подушки, Лань Сичэнь даже не успел прилечь рядом. Он посидел немного на постели и потихонечку ушел к себе. На следующий вечер Лань Сичэнь, смеясь, сообщил жене: — Мне сегодня в голову пришла глупая мысль. — Вам? Глупая? Не может быть. — Только вам расскажу о ней: больше никому не доверяю. Тем более, это касается вас. — Ой, что же это? — Мне захотелось сыграть с вами в пальцы… на поцелуи. — Ах! — воскликнула Дишэн. — Я тоже сегодня думала об этом, только боялась вам сказать… Мы думаем одинаково! — Так, может, это и неглупая мысль, если и вам она пришла в голову? — улыбнулся Лань Сичэнь. И после ужина они сыграли в пальцы… Так продолжалось несколько дней, и дальше поцелуев их знакомство не продвигалось. Впрочем, несмотря на появление юной госпожи, жизнь в Гусу Лань, конечно же, не изменилась: те же занятия, те же заботы. Однажды в Облачные глубины явились напуганные люди, жалуясь на то, что их донимают злые духи. Выслушав внимательно, Лань Сичэнь с несколькими адептами собрались спуститься в селение и помочь. Дело не казалось очень простым, и им следовало провести внизу не меньше суток. Перед отъездом Лань Сичэнь зашел попрощаться с женой. Он даже не ожидал, что она так расстроится. Она старалась отвечать спокойно, но на глазах ее блестели слезы: — «Желала б стать днем твоей тенью, чтоб всегда за тобой то на запад идти, то к востоку. Увы, много тени высокое дерево даст: будет час, к сожаленью, не вместе с тобой». (Тао Юань-Мин, «Запрет на любовь», пер. В.М Алексеева) — «Я желал бы стать веером из бамбука, чтоб держать в себе ветер прохладный и быть в твоей мягкой ладони», — отозвался он с улыбкой. — Завтра мы снова увидимся. — До завтра так долго, мой господин! Так долго! — она прижалась к нему всем телом. — Право, Ди-эр, если бы я мог остаться, никуда бы не поехал после таких ваших речей. — Я понимаю, что нужно. Просто с вами очень трудно всегда расставаться… Все это было так неожиданно, так удивительно для Лань Сичэня, он растерялся, не знал, как поступить. Никто так прежде не держался за него, никто не показывал ему, что так сильно в нем нуждается. Но наконец, поцеловав жену, он вышел. Он пока не догадывался, что испытание привязанностью для него только начинается. Весь следующий день Дишэн пыталась чем-нибудь заняться и никак не могла. К вечеру ближе Тяньтянь удалось увлечь госпожу приготовлением ужина для господина. Дишэн сначала беспокоилась, что они не успеют к его возвращению, но когда еда уже варилась, она засомневалась, опять расстроилась, решив, что все остынет. Тяньтянь не узнавала свою госпожу, уговаривала ее, утешала. Пригласила прогуляться, посмотреть, не едет ли господин Лань. Но Дишэн сказала, что почему-то стесняется выходить ему навстречу. Тогда Тяньтянь ушла одна и через некоторое время, запыхавшись, влетела в покои с вестью, что все вернулись. — Господин хотел помыться с дороги, а потом сразу обещал прийти ужинать. Дишэн поспешно встала, достала из шкатулки благовонное масло, душистый отвар мыльного корня с семью травами и выбежала во двор. Лань Сичэнь как раз принимал ванну, когда к нему вошла Дишэн. — Мой господин, — проговорила она потупясь, — позвольте вам помочь. И как бы это ни было неловко, он отказать своей жене не мог. Она помыла ему волосы и спину, потом вдруг чуть лукаво улыбнулась: — Мой господин, позволите ли мне еще поближе вас узнать сегодня? — не дожидаясь внятного ответа, она разделась и к нему скользнула… … Потом, когда он и лежали на постели, Дишэн рассеянно проговорила: — Мой господин, еда давно остыла, как быть? — Ди-эр, скажи, теперь, когда мы знакомы ближе некуда, почему ты называешь меня господином и на «вы»? Мне кажется, довольно церемоний. — А мне лучше называть тебя Лань-сянгун? Или можно Сичэнь-лан? — Лучше, пожалуй, Сичэнь-лан, но любое имя в твоих устах звучит волшебно, — ответил он с улыбкой. — А я все думаю о твоем имени. Почему тебя назвали «Тихая мелодия»? Тебе бы лучше подошло Няомин или Цзяньшэн: песня птиц, напев ручья. — Знаешь, когда я родилась меня назвали просто Лю — Шестая. Но я была ужаснейшая плакса, покоя криком не давала никому, и потому, когда мне исполнился месяц, мне имя нарекли Дишэн (специально прорицателя позвали), чтоб это имя сделало меня потише. — И помогло? — Не уверена… Что ж делать с ужином? — Его придется съесть. …Дишэн проснулась под утро от счастья. Она сразу открыла глаза и увидела рядом лицо мужа. Уже начало светать, на щеках его блестели слезы. «Он плачет во сне?» — А-Яо, — тихо позвал он. — Прости меня… Она отерла ему веки краешком рукава и, прижавшись губами к уху, прошептала: — Он тебя простил, Сичэнь-лан. Простил, — и поцеловала мужа в висок. Лань Сичэнь разомкнул ресницы: — Я говорил во сне? Разбудил тебя? Напугал? — Нет, я сама проснулась. Мне снился такой волшебный сон, что я не могла больше спать, — она улыбнулась. Он молча любовался ею, а она продолжала: — Мне снилось такое солнечное, сияющее, теплое. И там кругом были твои прикосновения, твое дыхание, твое имя. Я проснулась с ним во рту, как с леденцом. Так хорошо! — она счастливо вздохнула. — Это я тебя разбудила, прости. — Какое же ты чудо, какая незаслуженная милость, — проговорил он и, обняв ее, положил себе на живот. — Как здорово! — веселилась она, покачиваясь вправо и влево. — «Вот лодку мою качает, качает, легко поднимая. И ветер порхает, порхает, дуя в мои одежды». (Тао-Юань-Мин, «Домой, к себе», пер. В.М. Алексеева) Мама со мной так в детстве играла. Клала на живот и баюкала, будто бы в лодке плыву по волнам. — Значит, я для тебя как мама? — О нет! Гораздо, гораздо больше! Ты для меня важнее и ближе всех на свете. — Ди-эр, откуда ты берешь все эти слова? — Они вертятся на языке, но идут, кажется, из самого сердца. Сичэнь-лан, я что-то не так сказала? — Нет, все прекрасно… просто… ты говоришь и говоришь, а у меня нет слов. Я не могу их подобрать для того, что происходит. Тебя это не обижает? — Вовсе нет. Так и должно быть. Женщины говорливы, мужчины молчаливы, — глубокомысленно заметила она, словно повторяя чьи-то поучения. — Женщина — это речь, а мужчина — мысль и дело. Если ты не знаешь, что сказать, чтобы порадовать меня, иногда говори, что меня любишь. Мне будет довольно. — Я люблю тебя, Ди-эр…