Принцип исключения

Я замер. Как уже было сказано Сириусу, я не собирался рассказывать отцу про происшествие на Турнире, потому что был уверен, что мне не поверят. Я бы и сам себе, наверное, не поверил, ведь не было ни единого доказательства, что я говорю правду. Поэтому я, как всегда, соврал: – Сбежал, потому что не хотел наблюдать за Турниром из окна. – Я не смотрел на разозленного отца, потому что боялся увидеть в его глазах не только гнев, но и разочарование. – Потом прогулялся по Лондону, устал и пошел к Сириусу. Отец вздохнул. Я все-таки украдкой взглянул на него и тут же встретился с его строгим взглядом. – Гарри, тебе уже почти шестнадцать, а ведешь ты себя, как маленький ребенок, – устало сказал он. Я легкомысленно пожал плечами, но внутри что-то больно кольнуло. – Тебе и так многое сходит с рук. Только в этом году меня в Хогвартс вызывали пять раз. – Ну надо же, новый рекорд! – буркнул я. Еще в самом начале фразы я понял, что зря это сказал, но остановить самого себя был не в состоянии. – Ты совсем отбился от рук, – с сожалением сказал отец. – Слишком драматично, – перебил я. «Понесло-ось!» – промелькнуло у меня в голове. – Отбился, не отбился... Хочешь меня отчитать? Отчитывай. Только, пожалуйста, без всех этих стандартных фраз. Отец, кажется, немного растерялся от моих слов. Однако быстро пришел в себя. – Ну, уж нет, Гарри, – в его голосе прорезалась ледяная строгость, и я понял, что мне конец, – разговоры на тебя не действуют, так что буду объяснять по-другому. Снимай штаны и сюда. Отец похлопал по своему колену. Сердце испуганно заметалось, а сам я чуть не задохнулся от неожиданности и стыда. Это могло бы быть блефом (и я молился, чтобы это было блефом), но по взгляду отца я понял, что он действительно собрался выпороть меня, как какого-то малыша. – Ты ведь шутишь, да? Я... я не ребенок! – наконец удалось выдавить мне. Я почувствовал, как щеки предательски вспыхивают. – По твоему поведению не видно, – холодно бросил он. Я смотрел на отца широко распахнутыми глазами. Раньше я никогда не видел его таким: в его взгляде плескалась холодная решительность, мышцы на руках были напряжены, а челюсть – крепко сжата. Я понял, что он впервые в жизни зол на меня настолько, что считает бесполезными даже крики, которые обычно действовали безотказно. Страх пронизывал все тело, точно острые иглы. Одновременно с этим в голове зарождался вопрос: «Почему сейчас?» Уже много позже я понял, что отец был зол из-за моего безрассудства. Я подверг себя смертельной опасности, и отец считал это одним из самых тяжких проступков, которые я когда-либо совершал. Но в тот момент я об этом, конечно, не думал. – Давай, я жду, – поторопил меня отец. Я понимал, что моя гордость не позволит сделать это. Сделав шаг назад, я собирался уже вылететь из комнаты, однако отец чересчур резко подорвался с кровати, крепко схватил меня, уложил к себе на колени и стянул с меня джинсы и белье. Щеки вспыхнули с новой силой. Я попытался вырваться, но эти попытки вышли настолько жалкими, что мне стало стыдно еще и за них. Происшествие на кладбище высосало из меня все силы, да и отец в любом случае был гораздо сильнее меня. – Пап! Хотя бы не так! – взмолился я. – Тебе не кажется, что в этом случае ты не вправе выбирать? – поинтересовался отец. Я снова рванулся вперед, пытаясь хотя бы соскользнуть с его колен. Бесполезно. Отец удерживал меня одной рукой так легко, словно я весил не больше котенка. Очевидно, для тренированного аврора удерживать брыкающегося подростка было не самой сложной задачей. От бессилия хотелось кричать и даже драться, но вместо этого я только шумно втянул воздух, проглатывая ругательства и сжимая кулаки. Вдруг ко мне пришло осознание: совсем скоро домой придет мама. И я не знал, согласна ли она с новыми методами воспитания отца. А быть выпоротым при ней было бы еще унизительнее. Поэтому я наконец оставил попытки освободиться. Отец все это время ждал, пока я успокоюсь. И стоило мне замереть, как он занес ладонь и отвесил первый оглушительный, но почти безболезненный шлепок. От этого стало еще более неловко. – Ладно когда что-то более-менее безобидное, – начал отец, не переставая наносить удары. – Облил несмывающейся краской слизеринцев, Филч поймал после отбоя – кто на таком не попадался?.. Каждый шлепок усиливал зуд на коже, и мне хотелось потянуться руками к заднице и прикрыться, но я сжал зубы и молча терпел. Если уж избежать наказания не получилось, следовало хотя бы принять его с достоинством. На несколько секунд шлепки вдруг прекратились, и в комнате воцарилась почти звенящая тишина. Я прислушался к ощущениям. Задница горела, но слабо, и боль постепенно затухала. Но вдруг отец с силой прижал мою поясницу, и в то же мгновение ягодицы словно опалило огнем. Я дернулся, попытался закрыться рукой, но отец перехватил ее и завел за спину. Игнорируя пылающее лицо и горящие ягодицы, я повернул голову и краем глаза наконец увидел, что за предмет держал отец, когда вошел ко мне. Это была деревянная щетка для волос. И именно она так беспощадно жалила. Отец дождался, пока я прекращу ерзать, и нанес еще один удар. У меня вырвался какой-то странно высокий писк. – Но, когда ты ставишь под угрозу свою жизнь и жизнь окружающих, я не могу закрыть на это глаза, – продолжил он свой монолог. Он подкреплял каждую фразу увесистым шлепком, и я уже не мог терпеть молча. Я извивался, пытаясь уйти от ударов, и вскрикивал, позабыв о собственном обещании перенести порку достойно. Слезы обиды и боли безостановочно катились по щекам. – Полез в загон к драконам, – шлепок, – продавал сигареты и алкоголь в школе, – шлепок, – свалил из замка, когда Пожиратели набрали силу и шарахаются по Лондону. Ты, черт возьми, хоть иногда головой думаешь?! Новый удар пришелся на нижнюю часть ягодиц. Я взвыл и дернулся вперед. Отец выдал еще пять болезненных шлепков щеткой и отпустил меня. Я, захлебываясь всхлипами, скатился на пол и спешно натянул одежду. Отец опустился рядом со мной и попытался не то обнять меня, не то погладить. Я сбросил его руку и отвернулся, быстрым движением вытирая предательские слезы. Щеки и задница по-прежнему горели, но менять позу попросту не было сил. – Надеюсь, мы больше не вернемся к подобным разговорам, и ты будешь воспринимать мои предупреждения и просьбы с первого раза. – Голос отца вдруг стал мягким, и мне захотелось, чтобы он попробовал обнять меня еще раз, но он лишь легко коснулся моих волос, встал на ноги и вышел из комнаты. Боль и унижение огромной волной накрыли меня. Унизительные всхлипы безудержно рвались наружу. Я продолжал яростно вытирать не желающие останавливаться слезы. В голове всплыло воспоминание о перемазанных оранжевой краской слизеринцах во главе с Драко Малфоем. Плотная тягучая жижа течет по ним, заливая значки «Генри Поттер, ты смердяк». Малфой поднимает разъяренный взгляд наверх, где я стою с пустым ведром и нагло улыбаюсь. – Ой, извините, – весело кричу я им. – Надеюсь, ваши значки отмоются! Другое воспоминание – драконы. Я крадусь за братцем и лесничим Хагридом с его зазнобой по узким заросшим тропинкам. Пусть на Генри мантия-невидимка, но я вижу его мелькающие ботинки, и это служит мне отличным ориентиром. Хагрид что-то рассказывает мадам Максим, но я не слушаю, все мое внимание направлено на четырех огромных чудовищ. Драконы не на шутку разозлились и теперь задавали жару всем, кто был поблизости. Урывками я слышу что-то о первом туре и с легкостью понимаю, что чемпионам жопа. Когда Хагрид, мадам Максим и Генри удаляются, я подлетаю к загону, чтобы получше рассмотреть драконов и позже рассказать обо всем Седрику, но внезапно поскальзываюсь на влажных опавших листьях и лечу через ограждение прямо под лапы венгерской хвостороге. Чарли Уизли чудом успевает схватить меня за шиворот и оттащить на безопасное расстояние... Сразу же всплывает другое воспоминание – Седрик Диггори крадется по коридору от гостиной Когтеврана и едва не налетает на меня. – Чего это ты к когтевранцам наведываешься? – хитро спрашиваю я, хотя причина была очевидна. Фамилия причины – Чанг. – Что, уже подготовился к первому туру? – Чего ты орешь? – шипит Диггори. – Нет еще. Я ведь не знаю, что там будет. – Драконы, – беспечно бросаю я. – И это не шутка... Спросить Диггори ничего не успевает: я слышу знакомые шаркающие шаги Филча и бесцеремонно запихиваю пуффендуйского чемпиона в ближайший кабинет. – Как поживаете, мистер Филч? – радостно кричу я. Про хогсмидские вылазки и вспоминать не хочется. К тому же, отец так и не поверил мне, и это почему-то больно резануло по сердцу. А Турнир... Какой был смысл спасать братца, лезть через узкое окно, сидеть в колючих зарослях, а потом бежать со старого жуткого кладбища, если вся награда, которую я получил – горящая задница и очередные разочарованные вздохи? Я зажал рот ладонью, чтобы подавить громкие всхлипы. Обида и зависть захлестывали по самое горло, и я так отчаянно сглатывал подступающий к горлу ком, что у меня сбилось дыхание. Я услышал, как вернувшаяся домой мама шуршит на кухне пакетами, а отец что-то негромко говорит ей. «Надо спуститься и поесть», – подумал я. Но на самом деле я хотел выйти и показать, что меня ничем не проймешь. Какие бы трудности на меня ни обрушились, я встану и пойду дальше с ухмылкой, которую терпеть не могут профессора в Хогвартсе. Титаническими усилиями я заставил себя засунуть куда подальше растоптанную гордость, быстро переоделся и отправился в ванную – умываться. Там я растер лицо холодной водой и взглянул в зеркало. «Наплакался? – спросило отражение. – Теперь соберись и помоги матери накрыть на стол». Я нагло улыбнулся сверкающему от чистоты зеркалу. Отражение улыбнулось в ответ. Я выбежал из ванной и съехал вниз по перилам, игнорируя боль. Все эмоции, которые переполняли меня десять минут назад, я засунул в самую глубь подсознания. – Привет, мам! – радостно крикнул я, подныривая ей под локоть и оказываясь у нее в объятиях. От этого движения ягодицы снова отозвались болью, но я умудрился сохранить невозмутимое выражение лица. – Привет, милый, – мягко сказала она, потрепав меня по волосам. Интересно, знает ли она про мое наказание? Я искренне надеялся, что нет. Судя по ее радостному настрою, устраивать мне разнос за побег она не собиралась. Осознав это, я вздохнул с облегчением. К счастью, эту эмоцию мама в моем вздохе не распознала. – Папа отправился на вокзал за Генри, – сказала она, рассыпая специи по маленьким баночкам. – Так что у нас есть почти час, чтобы приготовить праздничный обед в честь приезда. – В честь приезда Генри? – опешил я. – В честь вашего приезда, – мама мягко улыбнулась моей глупости, – и начала каникул. И без того паршивое настроение упало еще сильнее. В нашем доме всегда все делилось надвое. Близнецов Уизли это, наоборот, всегда забавляло, а меня бесило. День приезда на каникулы у нас был общий, первый день в Хогвартсе – общий, в конце концов и день рождения у нас тоже был общий. Никакой индивидуальности! Под эти невеселые мысли я нарезал себе бутербродов, плеснул в любимую чашку горячего чая и засунул в рот пару печенек. Усевшись на свое место, я почувствовал, как запротестовала наказанная задница. Однако есть стоя я уж точно не собирался! – Кстати, Генри выиграл Турнир, так что не забудь поздравить его, – сказала мама, с легкостью доставая что-то из пакетов и начиная готовить. Я замер перед тарелкой с бутербродами. «Обед в честь победы Генри. А ты как думал?» – сказал я сам себе. После этого я снова взглянул на бутерброды – они больше не выглядели такими же аппетитными, как минуту назад. Мне вдруг совсем расхотелось есть. Мама начала готовить праздничный пирог. Я вызвался помогать, понимая, что, если начну пихать в себя еду, то просто подавлюсь. Мама моему порыву помочь не препятствовала и была даже рада. Мне нравилось готовить с ней. В такие моменты все получалось легко и будто бы само собой, но я видел, как зорко она следила за всеми моими действиями и незаметно поправляла меня, если что-то шло не так. Обычно мы с мамой много болтали, когда вместе готовили, но сейчас мне хотелось просто помолчать. К счастью, в этот раз мама почти меня не расспрашивала. Вместо этого она рассказывала смешные случаи с работы. Меня это вполне устраивало. Меньше, чем через час, праздничный обед и пирог были готовы. В качестве последнего штриха мама нарисовала на пироге кубок золотой глазурью. Когда она дорисовывала ножку, послышался звук открываемой двери и радостные голоса. Стараясь не распсиховаться, я собрал всю грязную посуду и сгрузил ее в раковину. Заколдованная мамой губка тут же начала оттирать тарелки от остатков еды. Отец и брат вошли на кухню, на ходу снимая куртки. – Как добрались? – жизнерадостно спросил я, облокачиваясь на столешницу и нагло глядя на отца. Тот бросил на меня нечитаемый взгляд, но ничего не сказал. – Отлично! – весело отозвался Генри. Он протянул мне сжатый кулак, и я нехотя стукнул его своим в знак приветствия. Генри нравилось так делать, я же считал это глупым жестом братской недолюбви. – Жаль, ты не видел, там после Турнира такое было!.. – Мальчики, за стол, – прервала его мама, которая прекрасно знала, что если братца вовремя не заткнуть, он будет безостановочно болтать до самой ночи. Мы быстро расселись по своим местам, через мгновение перед каждым появилась тарелка с обедом. У меня получилось запихнуть в себя часть куриной ножки и запить это чаем. Я все еще был голоден, но никакой, даже самый маленький кусок не лез в горло. Генри сидел напротив меня и беззаботно щебетал о Турнире и о том, что они с Седриком разделили между собой победу и приз. Потом он рассказал, как скрутили лже-Грюма, и как переполошился Хогвартс из-за моего отсутствия. Все решили, что подставной Грозный Глаз уже со мной расправился. – Там такой переполох был! Я даже не успел нормально попрощаться с Гермионой и Роном, – посетовал Генри, грустно вздохнув. – Ну да ладно, мы же скоро увидимся на нашем дне рождения. Он подмигнул мне, и я невольно напрягся. С нашего поступления в Хогвартс я с опаской относился к празднованию дня рождения, потому что не любил, когда на торжество собиралось много людей. А их каждый год собиралось немало. Я хотел семейного праздника, а Генри – пышного торжества. На нашем тринадцатом дне рождения вообще собрались все его однокурсники с Гриффиндора. Конечно же, в тот день все внимание было приковано к братцу. И мне казалось, что я просто приглашенный гость, а не второй именинник. – Кстати, по поводу дня рождения, – вспомнил отец и повернулся ко мне. – Мы с Генри уже обсудили это. Рон и Гермиона приедут к нам и погостят у нас несколько дней до праздника и останутся еще на недельку после. – Гарри, ты тоже можешь позвать своих друзей погостить, – продолжила за отца мама. «У меня нет друзей», – чуть не ляпнул я. Однако мне показалось, что это прозвучит жалко, и я сказал: – Не думаю, что они смогут. Все уже спланировали свои каникулы. Но я не против гостей Генри, пусть живут. – Получилось скомкано и нелепо. Выдав свою короткую речь, я уткнулся в тарелку, сделав вид, что меня ужасно интересует количество зеленого горошка на ней. В Хогвартсе я ни с кем тесно не общался. Да, у меня было много знакомых и хороших приятелей, например, Эрни Макмиллан, но называть их друзьями и уж тем более приглашать к себе в дом, я не собирался. Наверное, было бы приятно увидеть на дне рождения Бастера и Тиффани из компании Сириуса, но стоило мне представить, как глупо будет выглядеть моя попытка их пригласить, я тут же отказался от этой затеи. – Главное, чтобы Сириус пришел, – не удержался я. Родители как-то странно переглянулись, словно безмолвно спросили что-то друг у друга. Это меня насторожило, и я окинул их вопросительным взглядом. – Он только ночью уезжает, так что, думаю, сможет прийти хотя бы на пару часов, – уже вслух ответил отец на так и не прозвучавший вопрос мамы. – Уезжает? Куда уезжает? – заволновался я. – У Сириуса важное задание, – принялась терпеливо объяснять мама. – Их отряд посылают уничтожить кое-что очень важное для Ты-знаешь-кого. Его не будет около полугода. Я почувствовал, как с новой силой вскипает обида. Почему он не сказал мне? И почему надо уезжать непременно в мой день рождения? Я глотнул чая, топя в нем вселенскую тоску от осознания, что я не увижу Сириуса целых полгода. – Опасное задание? – сдержанно спросил я, стараясь не выдать своего волнения. – Не опаснее Турнира, – ободряюще сказал отец, подмигнув Генри. «Спасибо, успокоил!» – подумал я, невесело усмехнувшись. Затягивающийся порез у меня на руке предательски зачесался.

*

Я отправился к Сириусу в тот же день. Сначала, правда, получил выговор за свой не самый примерный табель с оценками, но меня, честно говоря, мало волновала моя успеваемость. Наверное, я бы мог хорошо учиться, но мне это было не нужно, поэтому я клал огромный болт и на отметки, и на профессоров, и на домашку. Родители же придерживались иного мнения. Они хотели, чтобы я вырос нормальным магом, а хорошие оценки – один из показателей нормальности. На этот раз отец, слава Мерлину, ограничился выговором, и я со спокойной душой уехал к крестному. Там я, естественно, в своей манере наехал на Сириуса за то, что он не рассказал мне о своем задании. Тот даже не пытался оправдаться. Что за задание, он мне так и не сказал, зато я узнал, что с ним едет Тиффани и отец Невилла Лонгботтома – Фрэнк. А вот Бастер остается. Уже неплохо. Еще лучше – Сириус разрешил мне остаться на Гриммо 12 до самого дня рождения. И черт дернул меня вообще просить об этом! Сириус основательно взялся за мое обучение и за приведение меня в форму. Он начал учить меня водить байк гораздо серьезнее, чем раньше. Теперь крестный не просто давал прокатиться вокруг дома, а заставлял ездить по большим и шумным дорогам, пугая меня до усрачки тем, что нужно было постоянно куда-то перестраиваться и кого-то обгонять. Дело усугубляло и то, что учил меня водить он на своем байке. Мою родную развалюху мне было не жаль, а вот раздолбать мотоцикл крестного очень не хотелось. За пару недель Сириус заставил меня выучить все правила дорожного движения. Вначале я был полон энтузиазма, но через несколько дней с преподавателем-Сириусом мой запал начал угасать. Однако он все же не потух совсем, потому как я знал, что на Гриммо 12 есть вещи гораздо страшнее, чем насильственное зазубривание дорожных правил... Первое утро моей последней недели у Сириуса началось как обычно: с резко распахивающихся штор. – Доброе утро, малой! – раздался чересчур жизнерадостный голос крестного, и солнечный свет резко ударил мне по глазам. – Сириус, нет! – простонал я, прекрасно зная, к чему все идет. Я засунул голову под подушку и накрылся сверху одеялом. Но все это не было препятствием для крестного. – СИРИУС, ДА! – прокричал он. После чего сдернул с меня одеяло и ускакал в коридор, размахивая им, точно знаменем. Я прекрасно понимал, что поспать мне не удастся, но так хотелось закутаться хотя бы в тонкую простыню и похрапеть еще пару часиков. Я взглянул на часы, стоящие на прикроватной тумбочке. Они показывали шесть утра. Я обреченно вздохнул, сполз с кровати, натянул штаны и первую попавшуюся футболку и спустился вниз. – Ты стареешь, Сириус, – сказал я, протискиваясь в коридор и напяливая кроссовки. – Это еще почему? – удивился крестный, застывая с чашкой ароматного кофе в руках. – У тебя появляется мания вставать тогда, когда нормальные люди обычно ложатся, – сказал я, состроив ему рожицу. Сириус фыркнул, поставил чашку на стол и вышел на улицу. Я выполз за ним спустя пару минут. Началась очередная утренняя пробежка. Я понимал, что, скорее всего, именно работа в Аврорате заставляет Сириуса поддерживать свое тело в форме, а меня он таскал с собой по большей части из мести за все мои прегрешения. Но ненавидеть пробежки и упражнения мне это не мешало. Пока мы обегали наш небольшой квартал, никто не говорил ни слова. Сириус считал, что во время бега нельзя сбивать дыхание разговорами. Я же знал, что единственное, что я смогу выдавить из себя на пробежке – ядовитые и, возможно, обидные комментарии. После пробежки мы направились на задний двор. Сириус соорудил там что-то вроде баскетбольно-волейбольно-футбольной площадки. – Выбирай мяч, – Сириус кивнул на корзину, в которой покоились разнообразные мячи. Там даже был один потрепанный квоффл, спертый из нашего сарая. – А можно выбрать сон? – с надеждой спросил я, устало опускаясь на еще не успевшую нагреться на утреннем солнце землю. – Нет, нельзя, – улыбнулся Сириус и самостоятельно выудил волейбольный мяч. Отлично, волейбол я ненавидел меньше, чем все остальное. Мы натянули сетку поперек поля и принялись играть. Сириус бил по мячу сильнее и быстрее, поэтому я ожидаемо проигрывал. Впрочем, крестный периодически хвалил меня за хорошие удары, и настроение постепенно начало улучшаться. – Помнишь, я обещал тебе сюрприз? – спросил Сириус, посылая мне мяч сильным ударом. – Помню, – ответил я, с силой отбив его. Внезапно, вместо того, чтобы отбить в ответ, крестный схватил мяч двумя руками и закинул его в корзину к остальным. – Тогда собирайся, я прямо сейчас хочу тебе его показать. Я вопросительно выгнул бровь, но уже через секунду сорвался с места и кинулся в дом. Я быстро собрался и оказался у байка немного раньше Сириуса. Заметив это, крестный добродушно усмехнулся и потрепал меня по голове, вручая мотоциклетный шлем… ...Мы ехали по незнакомым мне улочкам Лондона. Сонные горожане спешили по своим делам, то и дело сталкиваясь друг с другом на тротуарах. В воздухе витал шум просыпающегося города. Откуда-то тянуло чем-то вкусным, и я мгновенно пожалел, что не позавтракал. Сириус умело маневрировал на узких улицах, практически не снижая скорости, и уже через полчаса мы оказались перед деревянной дверью под вывеской «Ugly tattoo». – Приехали, – сказал Сириус, снимая шлем. Я восхищенно смотрел на вывеску с нарисованной блондинкой, которая держала в каждой руке по кружке пива. Все ее предплечья были забиты разноцветными татуировками. Сириус заглушил двигатель и направился ко входу. Я, сгорая от нетерпения, последовал за ним. – Сириус, приветик! – воскликнула миловидная девушка, завидев крестного. Почти каждый дюйм ее тела, не прикрытый одеждой, был забит татуировками. Тату не было только на лице, но что-то подсказывало мне, что это ненадолго. – Здравствуй, Линн! – Сириус приветливо улыбнулся и махнул ей рукой. – А ты Гарри, да? – улыбнулась Линн, поворачиваясь ко мне. Я почувствовал себя маленьким ребенком, который в первый раз пришел вместе с отцом на его работу. Подавив разгорающееся на щеках смущение, я кивнул и тоже улыбнулся. Линн же продолжила: – Сириус говорил, что ты хочешь татуировку. Готов сделать ее сейчас? – Правда можно? – Я ошарашенно посмотрел на Сириуса. Тот встретил мой взгляд с лукавым огоньком в глазах. – Валяй, но помни про... – Да, да, никаких тату на предплечьях, – спешно откликнулся я. Потом обратился к Линн: – Куда идти? Девушка засмеялась и кивком приказала следовать за ней. Мы проходили мимо кабинетов, в которых работали тату-мастера. В основном это были громадные мужики в черных майках и темно-синих джинсах, однако в одном из кабинетов я заметил худенькую девчонку в нежно-желтом платье. Она набивала восточного дракона на широкой спине смуглого мужчины. Линн привела меня в маленькую комнатку с кушеткой и множеством шкафчиков. Я с нескрываемым любопытством осмотрел полки с инструментами, разные металлические штуковины и эскизы татуировок, пришпиленные прямо на одну из стен. – Садись на кушетку и устраивайся поудобнее, – сказала Линн, роясь в одном из выдвижных ящиков. – Смотри, я накидала несколько набросков, мне Сириус рассказал, какую татуировку ты хочешь. Нравится? Она дала мне несколько листов бумаги с эскизами. Рисовала она шикарно, и выбрать всего один рисунок было очень сложно. Однако я справился и через пять минут протянул ей лист с понравившимся эскизом: тонкая стрела, направленная вниз и обвитая шипастым плющом. – А можно мне сделать рукав? – спросил я, ерзая на кушетке. – Сначала эту сделай, – засмеялась Линн, подготавливая машинку. – Вытерпишь этот сеанс и через полгодика, если не передумаешь, набью тебе рукав. Я довольно улыбнулся и принялся наблюдать за ее действиями. Сначала она перенесла эскиз на место, которое я указал, продезинфицировала руку, а потом невероятно крепко для такой хрупкой девушки сжала мое запястье и прикоснулась машинкой. Точка на руке вспыхнула неожиданно резкой болью. – Ауч! – не удержался я, едва не выдернув руку из ее стальной хватки. – Больно? – участливо и без тени издевки спросила Линн. – Есть такое, – признался я. Наверное, мне было бы проще, если бы татуировку мне делал крепкий мужик, который бы молча схватил меня за руку и, не обращая внимания на мои писки, набил нужный рисунок. – А ты хотел рукав, – улыбнулась Линн. – Я и сейчас хочу. – Я вдохнул и выдохнул, приводя мысли в порядок. Через несколько секунд я сказал: – Все, я готов, можете делать. Я сжал зубы и отвел взгляд от руки. Линн начала работать. Ощущения были не из приятных. Казалось, что мне на руку капля за каплей выливают раскаленное масло. Место, куда набивали тату, неприятно зудело и болело, но я не издавал ни звука. Линн тоже молчала, увлеченная работой. Радовало, что по старому маггловскому радио крутили песни Kiss, и это немного отвлекало. Со временем я привык к боли и даже осмелился повернуться, чтобы понаблюдать за тем, как на моей бледной коже постепенно проступает черный рисунок. Пару раз Линн отрывала взгляд от своей работы и спрашивала, не нужен ли мне перерыв. Я отрицательно мотал головой, твердо решив покончить с тату за один подход. Линн пожимала плечами и снова бралась за машинку. Через три часа это наконец закончилось. Линн выключила машинку, встала и выдвинула один из ящиков. Оттуда она выудила какую-то склянку, и я с удивлением узнал этикетку магазина мадам Траванум из Хогсмида. – Вы что, тоже волшебница? – не удержался я. – Еще какая! – с гордостью сказала Линн. Я вздернул брови и фыркнул. Девушка же подошла ближе и снова уселась на стул передо мной. – Так, осталось чуть-чуть потерпеть. Сейчас я прижгу татуировку этим зельем, чтобы она быстрее зажила, и ты не мучился с ней, как магглы, по несколько недель. Но будет жечь. Готов? Я кивнул и зажмурился. Линн приложила кусок марли к моей татуировке, и вся боль, что была до этого, показалась мне нежной щекоткой. Создавалось такое ощущение, что кожа слезает с меня слоями, и вдобавок к этому сверху кто-то льет мне на руку едкую кислоту. Я закусил губу так сильно, что почувствовал металлический привкус во рту, и едва не заскулил. Спустя пять долгих минут Линн убрала тряпку, и боль мгновенно прекратилась. – Все, готово, – сказала она, напоследок любуясь своей работой. – Вот тебе заживляющее зелье. Просто обрабатывай раз в день на всякий случай. Она у тебя, конечно, уже зажила благодаря зелью, но всякое может быть. Если что-то пойдет не так, сразу же поезжай ко мне. Все, давай, топай к Сириусу, хвастайся. – Спасибо, – улыбнулся я, с восхищением разглядывая ровный рисунок. Сириусу татуировка понравилась, он даже присвистнул и наклонился ближе, чтобы получше ее рассмотреть. После он оплатил сеанс, высыпав на стойку горсть волшебных монет. И пока он пересчитывал сдачу, я залипал на брошюру с пирсингом, сидя на мягком кожаном диванчике. – Пирсинг? Не многовато для одного дня? – усмехнулся Сириус, заметив мой интерес. Он уселся рядом со мной и тоже пролистал брошюрку. Крепкий мужик, который стоял за кассой и принимал оплату, усмехнулся. – А можно? – спросил я, с надеждой глядя на крестного. – Ну, почему нет, – пожал плечами Сириус. – Выбирай. Кайл, – мужчина за кассой заинтересованно посмотрел на нас. – Сделаешь? – Куда я денусь, – добродушно пробасил Кайл. – Иди за мной, мелкий. Кабинет Кайла был намного меньше кабинета Линн. У него даже не кушетка была, а целое раскладное кресло. Туда он меня и усадил. – Выбрал? – Я кивнул и указал на брошюре на пирсинг языка. – Уверен, мелкий? – прогрохотал Кайл. Я кивнул. – Ну, ладно. Честно говоря, когда Кайл деловито крякнул и начал рыться в своих инструментах, я все-таки струхнул. Но идти на попятную не собирался, потому что проколоть язык хотел уже очень давно. Закончив приготовления, Кайл приказал высунуть язык и несильно зажал его какой-то штукой, похожей на щипцы с круглым отверстием посередине. В его руке мелькнула игла, и я напрягся. Он резко взмахнул ей, и я от неожиданности убрал язык обратно. Несколько секунд оба смотрели друг на друга с комичным удивлением. – Не, так не пойдет, – сказал Кайл. – Закрой-ка глаза. Я подчинился. Язык был возвращен в зажим, но теперь Кайл сжал щипцы чуть сильнее. Через пару секунд я почувствовал острую боль. Я вновь чуть не вернул язык на место, но в этот раз мастер держал крепко. Кайл вытянул мой язык к подбородку, и я почувствовал, как он меняет иглу на штангу и закручивает шарик. – Она уменьшится сама со временем, – пояснил Кайл, и я воспринял это как сигнал к тому, что можно открывать глаза. – На, прополощи рот. Он сунул мне стакан с разведенной перекисью и показал, где у него раковина. Когда мы вышли из кабинета, я обнаружил, что прошло не более пятнадцати минут. Хотя мне казалось, что я провел в кабинете как минимум час. – Нормально говорить ты не сможешь дня три, – продолжал Кайл, ведя меня к стойке. Я округлил глаза и наблюдавший за всем этим Сириус расхохотался. – Полоскать будешь этим раствором, он укрепляет зубную эмаль. Два дня не пить, не курить, жрать только жидкую пищу. Понял? Я молча кивнул. – Вот и умница. Все, топай. Я почувствовал, как язык начал опухать, поэтому не смог ни поблагодарить Кайла, ни пожаловаться Сириусу на неприятные ощущения, ни спросить хоть у кого-нибудь, почему нельзя было использовать то зелье, которым заживляли татуировки, чтобы заживить и пирсинг. Сириус оплатил второй сеанс, еще немного поболтал с Линн, и мы вышли на улицу. – Знаешь, малой, в твоем молчании есть и свои плюсы, – сказал крестный. Я скептично взглянул на него, словно спрашивая: «И какие же?». – У тебя больше не будет возможности высказать аргументы против утренней пробежки.