Принцип исключения

Видимо, мое тело соображало гораздо быстрее, чем мозг. Не понимая, что делаю, я за секунду вытряхнул карандаши из прозрачного стакана, накрыл им жука и кинул сверху амулет против анимагов. Только после этого я наконец сообразил, что наделал, и испустил тихое и обреченное: «Блять!». Через секунду отец зашел в мою комнату, и я сразу же заметил в его руках тяжелый кожаный ремень. Не тот, который отец носил каждый день, а старый темно-коричневый с потертой пряжкой. Кажется, раньше этот ремень висел далеко в шкафу среди вещей, которыми почти не пользовались. Сердце подскочило куда-то в горло, ладони вспотели, а дыхание сбилось. В прошлый раз была щетка. Видимо, тогда все произошло слишком быстро и спонтанно – отец сам до конца не понимал, что делает. Сейчас же ремень был словно бы доказательством того, что отец успел все как следует обдумать. – Ну, чего ты стоишь? – спросил отец. Его голос был ровным и холодным. И я знал: это означает, что он в бешенстве. – Я... Хочу попросить... – едва не заикаясь, сказал я и сделал шаг назад. Отец с наигранным интересом склонил голову, словно бы вопрошая, на что еще у меня хватит наглости. Я нервно сглотнул и выдавил: – У меня ведь есть последнее желание перед... казнью? Отец испустил нервный смешок, и от этого стало еще страшнее. – Не преувеличивай, это не казнь, – спокойно ответил он. Секунду подумав, он все же позволил: – Что ты хочешь? Учти, я все равно это сделаю, так что если твоя просьба об этом... – Нет, – перебил я его, подняв руки вверх. – Я всего лишь хочу, чтобы это произошло не в этой комнате. – Можем спуститься в гостиную. Там как раз сидит Генри, – выгнув бровь, предложил отец. «Лучше, пусть об этом узнает братец, чем весь мир», – обреченно решил я, медленно опуская голову. – Хорошо, – убитым голосом ответил я и поплелся к двери. Отец, видимо, не ожидал, что я так легко соглашусь. Он остановил меня в проеме, положив руку мне на плечо. – Идем в нашу с мамой спальню, – тихо сказал он. Я кивнул и вышел из комнаты. Коридор показался мне непривычно длинным. Я шел первым, отец следовал за мной. Я еще никогда не чувствовал такой пустоты. Мне внезапно стало совершенно все равно, накажут меня или нет. Это было похоже на приступ – словно я провалился в какой-то глубокий мрачный колодец и не спешил выбираться на поверхность. Однако, когда мы зашли в спальню, это ощущение испарилось и на его место снова пришел страх. Комната родителей была в светло-желтых тонах. Посередине стояла широкая кровать, застеленная золотистым покрывалом. По обе стороны от нее стояли маленькие белые тумбочки на ножках в виде звериных лап. На маминой тумбочке виднелись зелья, несколько браслетов и колец и книга в бордовом переплете. На отцовской же не было ничего. Комната была залита мягким летним солнцем и казалась очень уютной. Отец запер дверь. Я замер, не зная, что делать дальше. Отец же несколько секунд молча смотрел в окно, будто давал нам обоим последний шанс передумать. Потом он устало провел ладонью по лицу. Только сейчас я заметил, насколько он был вымотан. – Ложись, – сказал он, кивая на кровать. Я был не в силах пошевелиться. Отец поднял на меня строгий взгляд: – На кровать, Гарри. Про штаны не забудь. Подчиняться не хотелось. Я мог бы огрызнуться, попытаться сбежать, захлопнуть дверь у него перед носом или хотя бы сделать вид, что складывающаяся ситуация меня нисколько не пугает. Но сейчас внутри было пусто. За последние сутки я успел сбежать из дома, напиться до беспамятства, заставить родителей поднять на уши половину Британии и окончательно убедиться, что даже Сириус все-таки на их стороне. У меня не было сил сопротивляться. Я медленно подошел к кровати и так же медленно лег, спрятав пылающее лицо в складках покрывала. После очередного напоминания отца пришлось спустить штаны и белье. Я глубоко вдохнул и замер, вцепившись руками в покрывало. Несколько секунд ничего не происходило. Я даже успел понадеяться, что отец передумал. Но затем услышал громкий свист ремня в воздухе. Первый удар заставил меня вздрогнуть всем телом от неожиданности. Было больше стыдно, чем больно, и мне даже удавалось терпеть резкие удары молча. Мне даже на секунду показалось, что ремень был даже милосерднее щетки. – Хоть понимаешь, за что наказываю? – спросил отец, придерживая руку. – Угу-м, – промычал я в покрывало. От чувства неловкости из груди рвался неконтролируемый сарказм. Я побоялся говорить что-то более членораздельное, так как был уверен, что вместо раскаяния изо рта у меня вырвется как минимум грязное ругательство. – За что? – требовательно спросил отец, еще раз легко опустив ремень. Я вздрогнул, тепло от удара растеклось по коже и пропало, оставляя лишь легкий зуд. – За то, что разозлил тебя, – выпалил я. Я почувствовал, как отец тяжело вздохнул. Следующие пять ударов были по-настоящему болезненными, да еще и пришлись на низ ягодиц. Я зажмурился, дернулся вперед и заскулил. – Нет, Гарри, – сказал отец, не прекращая опускать ремень. – Я наказываю тебя за твое безрассудство. Я зажмурился и сильнее вцепился в покрывало. «Все, – подумал я, едва сдерживаясь, чтобы не начать по-детски сучить ногами. – Отец вспомнил, зачем мы пришли сюда». – За то, что сбежал из дома, – продолжал говорить отец, закрепляя каждую фразу крепким ударом. – За то, что ты свои прихоти ставишь выше безопасности. – Я стиснул зубы, но через секунду все же не выдержал и вскрикнул. – За то, что заставил мать и меня всю ночь думать о том, жив ты или нет. – Хочешь сказать, что волнуешься обо мне? – саркастично выпалил я. Слова сорвались с губ раньше, чем я успел их остановить. Через секунду я понял, что сказал, и испуганно замер. Отец молча выдал три сильных удара, на последнем из которых я вскрикнул еще раз. Потом я услышал, как ремень, громко звякнув пряжкой, упал на кровать рядом с моими ногами. – Ты под домашним арестом до самого отъезда в Хогвартс, – сказал он ледяным тоном, от которого мне стало так тошно, что кольнуло сердце. Он вышел из комнаты, так и не посмотрев на меня. Я медленно поднялся, дрожащими руками застегнул джинсы, поправил рубашку и отряхнулся от несуществующей пыли. Хотелось закричать и в порыве ярости и обиды что-нибудь сломать. Но вместо этого я медленно выдохнул и мысленно призвал себя к спокойствию. У меня все еще оставался один нерешенный вопрос, который не терпел отлагательств. «Сначала дело, потом эмоции», – подсказал мне внутренний голос. Я согласно кивнул. Стараясь не шуметь, я вышел из родительской спальни, умылся в ванной холодной водой и только после этого зашел в свою комнату. Жук все еще сидел под импровизированным колпаком из прозрачного стакана. Я запер дверь на щеколду, закрыл окно и задернул занавески. Только после этого я приблизился к стакану, напряженно глядя на копошащегося там жука. – Я готов вести мирные переговоры, – сказал я, надеясь, что моя речь слышна сквозь стекло стакана. – Надеюсь, что ты тоже, Рита Скитер. Резко выдохнув, как перед прыжком в воду, я поднял стакан, и жук мгновенно выпорхнул из-под него. Через секунду на моем столе сидела оскорбленная, но вместе с тем заинтересованная журналистка. Выглядела она неважно. За тот период, что я ее не видел, она похудела, осунулась и чем-то неуловимо начала напоминать Ремуса. – Только спокойно, – примирительно сказал я, выставив перед ней раскрытые ладони в успокаивающем жесте. Рита наблюдала за мной с волшебной палочкой в руке, готовая отразить любую мою атаку. Я вдруг понял, что она меня боится. От этого осознания из груди вырвался нервный смешок. Я окинул ее взглядом и выдал: – Выглядишь паршиво. Тебя поперли из «Пророка»? – Я сама ушла, – гордо сказала журналистка, ничуть не смутившись моим переходом к ней на «ты». Она опустила волшебную палочку и выжидающе посмотрела на меня. – Верное решение, – подбодрил ее я. – Но только к нам в дом тогда зачем залезла? Рита молча смотрела на меня с настороженностью и одновременно с воистину журналистским любопытством. – Не нужно так на меня смотреть. Хочешь лимонада и булочек? – тем же мягким тоном спросил я. Как по команде живот Риты пронзительно заурчал. – Видимо, хочешь. Я сделал аккуратный шаг к столу и подвинул к ней блюдо с тремя булочками, которые притащил к себе еще до побега, и графин с лимонадом. Секунду журналистка сомневалась, глядя на предложенное мной угощение, но потом вдруг схватила булочку и начала жадно есть, ничуть не заботясь о правилах приличия и громко чавкая. Такого я не ожидал. Видимо, поперли Риту конкретно и бесповоротно. – Хочешь раздобыть эксклюзивную информацию об Избранном и этим купить себе место в «Пророке»? – спросил я, усаживаясь на кровать. Ягодицы тут же отозвались болью, и я едва заметно поморщился. Рита это увидела, но, к счастью, предпочла не комментировать. – В «Пророке» все места уже заняты, – с презрением проговорила она, отпивая лимонад прямо из графина. – И все – министерскими шавками. – Извини, но разве ты не одна из них? – спросил я и тут же спохватился, испугавшись, что этими словами мог обидеть Риту. Та же, кажется, ничуть не оскорбилась. Она лишь испустила самодовольный смешок. – Я всегда писала только то, что сама считала нужным, – сказала журналистка таким тоном, точно разговаривала со своей давней подружкой. Судя по всему, в последний месяц Рите решительно не с кем было поговорить. – А сейчас – только вообрази! – там есть план статей, составленный одним человеком. Знаешь кем? Долорес Амбридж! Противная жирная жаба, возомнившая себя министром магии! – Речь Скитер набирала обороты. Она говорила прямо с набитым ртом, прерываясь лишь для того, чтобы запить еду лимонадом. – Да ты хоть знаешь, что у нее там за душой? Она полукровка, и у нее есть брат-сквиб. Но она никогда не говорит об этом (я сама раскопала все это в одном тайном архиве, хи-хи!). Да, ее отец работал в Министерстве, как она и утверждает. Но работал он уборщиком! И как только Амбридж взяли на работу в Министерство, она сразу же сбагрила папашу в Бразилию. – Рита задумалась на пару секунд. – Или в Аргентину? Не помню. Ну да неважно. Ах да, у нее еще была интрижка с Фаджем. Ты думаешь, ей так просто дали заправлять магической прессой?.. Я с неприкрытым восхищением слушал Риту, поражаясь тому, с какой легкостью она находит информацию и выдает ее первому, кто готов внимательно ее выслушать. – Но если Амбридж так тебе ненавистна и в «Пророк» ты возвращаться не собираешься, зачем ты здесь? – перебил я Риту. Та вдруг перестала жевать и внимательно посмотрела на меня. – Ты ведь сильно рискуешь. Писала бы о природе или, например, спорте. – Скандалы – это мой профиль, – объяснила журналистка. – А судя по всему, в вашей семье скандалы – не редкость. Я покраснел и опустил взгляд в пол. Несколько секунд в комнате царила почти идеальная тишина, прерываемая лишь звуками жевания. Вдруг я поднял глаза на журналистку, озаренный гениальной идеей. – Предлагаю обмен, – деловым тоном начал я. – Я тебе во всех подробностях расписываю некоторые эпизоды из жизни моей семьи. С твоей же стороны я не хочу видеть никакой самодеятельности. Что делать с информацией от меня, решаешь ты. Куда продавать статьи – тоже. Рита замерла с булочкой в руке и недоверчиво посмотрела на меня. – Сделка выгодна даже больше тебе, чем мне, – сказал я. А потом «докинул»: – И пятьдесят галлеонов на первое время. Пока не найдешь, куда эту информацию сбагрить. – Сто галлеонов и договорились. – Журналистка протянула мне свою сухую ручонку, не занятую булкой. – Шестьдесят, – принялся торговаться я. – Девяносто, – не отступала Рита. – Семьдесят! – Восемьдесят! – Семьдесят пять и можешь забрать оставшиеся булочки, – сказал я, улыбнувшись. – Идет! Я хмыкнул, вытащил из ящика стола мешочек со сбережениями и, отсчитав нужную сумму, протянул галлеоны Рите. Та быстро схватила их и ссыпала в сумку, точно боялась, что я вруг передумаю. – Генри был сегодня на слушании, и его оправдали по всем пунктам, – принялся перечислять я. – И отец заранее знал, что его оправдают. Думаю, не обошлось без вмешательства Дамблдора. Он, кстати, был на слушании, выступал в качестве защитника. Родители говорят, что в Хогвартсе будет опасно в этом году, поэтому усилили охрану за нами. И кстати, ко мне прикрепляют ученика, который будет помогать мне готовиться к экзаменам. – Тень Золотого Мальчика не справляется с учебой? – со сладкой улыбкой пропела Рита, внимательно ловя каждое мое слово. – Можешь так и написать, – улыбнулся я в ответ. Почему-то из уст Риты шутка про тень не звучала так уж обидно. – Неплохой улов, – оценила журналистка. – Не шикарный, но я довольна. Ладно, бунтарёнок, не скучай. Скоро я приду за новой порцией новостей. – Буду с нетерпением ждать, – с иронией сказал я, открывая окно коричневому жуку. Как только насекомое скрылось из виду, я плотно закрыл окно и снова опустился на кровать, игнорируя вспыхнувшую в очередной раз боль. Я думал, что, оказавшись наедине с собой, я закачу истерику, но в мозгу пульсировало саркастичное Ритино: «Бунтарёнок». В груди вскипело негодование. Да, я бунтарёнок! И я не собираюсь тухнуть дома две недели! Не собираюсь выслушивать лекции родителей о поведении! И не собираюсь сидеть и ждать новостей от Ордена, подслушивая их собрания удлинителями ушей! В голове словно что-то перещелкнуло. Я подскочил на ноги и принялся скидывать вещи в рюкзак. Я сложил несколько футболок, корм для Эриды, пачку сигарет, зажигалку, несколько музыкальных кассет, самодельные обереги, книгу по трансфигурации, палочку, очки, зубную щетку, все свои сбережения и карту местности. Мой план был похож на карточный домик – если хоть что-то пошло бы не так, все бы рухнуло. Однако, как выяснилось, я родился под счастливой звездой, поэтому все прошло как по маслу. Ну, почти... Я бросил рюкзак на кровать, накинул кожаную куртку, посадил на плечо Эриду и вышел из комнаты. На кухню я спустился практически бесшумно. Крадучись, дошел до шкафчика с лекарствами, куда отец сложил ключи от мотоцикла Сириуса, аккуратно открыл дверцу и… – Куда собрался? – раздался за спиной голос отца, и я едва не подпрыгнул. Мне стоило больших усилий, чтобы унять дрожь в руках, достать пузырек с успокоительным зельем и медленно повернуться к отцу. Тот стоял, скрестив руки на груди, и выжидающе смотрел на меня. Потом он поднял правую руку и красноречиво звякнул ключами Сириуса. – Вообще-то, я пришел за этим, – невозмутимо сказал я, показывая пузырек с зельем. – А то как-то неспокойно у нас дома в последнее время. – Не надо, – угрожающе начал отец, – делать меня во всем виноватым. – Оу, конечно, эта же моя роль – быть во всем виноватым, – сказал я и сразу же понял, что лучше бы я не дерзил. Отец в гневе хватанул ладонью с ключами по столу так, что Эрида, испуганно пискнув, спрыгнула с моего плеча. – То есть в том, что ты сбежал из дома ночью в какой-то непонятный клуб и напился в дрова, нет твоей вины, хочешь сказать? – спросил он, сверкая глазами. Я с досадой проводил взглядом ключи от байка, которые утонули в кармане отцовских джинсов и разочарованно вздохнул. – Мы подняли половину магического мира, обзвонили все морги и больницы, объехали ближайшие поселения, чтобы узнать, что ты, пьяный, распеваешь песни на полу пивнушки!.. – Я сидел на столе, – тихо вставил я. Слава Мерлину, отец этого не услышал. – И знаешь, тебя ведь могли ограбить, похитить, убить, – продолжал распаляться он. – Мы волновались за тебя! Эта фраза вновь подняла во мне ту ярость, из-за которой я и сбежал. – Да? Волновались? – крикнул я, с грохотом ставя склянку с зельем обратно на полку. – Почему-то, когда я сидел, связанный, на каком-то кладбище и смотрел, как возрождается Волан-де-Морт, никто обо мне не волновался! И почему-то, когда мне пришлось бежать от его полоумного слуги, который чуть не покрошил меня в котел к своему возрождающемуся господину, никого вообще не ебало, где я! И почему-то, когда меня не пустил собственный ДОМ, и мне пришлось ехать к Сириусу на маггловском автобусе, никто даже не шелохнулся! А когда все закончилось, кто меня успокаивал? Ты? Нет! Это Сириус сидел со мной до самого вечера. А что сделал ты на следующий день? Правильно! Наказал меня! Так что я не хочу слышать о том, что ты обо мне волнуешься, ясно? – выпалил я на одном дыхании и отвернулся. – Чего? – тихо переспросил отец, глядя на меня со смесью замешательства и запоздалого осознания. Тут я наконец понял, что сказал, и зажал рот рукой, резко поворачиваясь к отцу. – Я все наврал! – испуганно выпалил я, глядя на отца огромными от ужаса глазами. – Нет, дорогой мой, наврал ты мне в тот день у Сириуса, – догадался отец, задумчиво рассматривая меня. – А он-то как мог скрыть это от меня вообще? – Вдруг он с резким звуком выдвинул стул на середину комнаты и кивнул на него. – Садись и рассказывай все с самого начала и по порядку. Я собрал волю в кулак и выпалил: – Извини, но мне нужно успокоиться! Не глядя на него, я бегом взлетел по лестнице, и, к моему удивлению, отец не стал меня останавливать. Я вбежал в свою комнату и закрыл дверь, прижавшись к ней спиной. Сердце яростно колотилось, руки тряслись, во рту пересохло. «Мне влетит, мне влетит, мне влетит!» – крутилось у меня в голове большими красными буквами. – Что делать? Что делать, что делать? ЧТОДЕЛАТЬ? – шептал я, судорожно соображая, как утаить от отца историю про того странного незнакомца в клубе и нарушение мною школьных правил. И как объяснить ему, почему я так ничего и не рассказал. Внезапно, я почувствовал, как что-то легкое мягко запрыгнуло ко мне на плечо. Я по привычке аккуратно провел рукой по пушистому кошачьему боку, но, к изумлению, помимо шелковистой шерсти почувствовал еще и холод металла. Я резко повернул голову и увидел, что Эрида сжимает в зубах колечко с ключами от байка Сириуса. – Да ты прикалываешься! – ошарашенно сказал я, хватая ключи. Мой недавний план вновь стал актуален. Все также не чувствуя собственного тела, я схватил с кровати собранный рюкзак, открыл окно, вылез в сад по раскидистой яблоне и тихо пробрался к своему байку. То и дело оглядываясь, я добрался до калитки и, едва оказавшись за ней, бросился к автобусной остановке. На автобус я едва успел, и ехал в нем в таком напряжении, что словил судорогу в ноге. До дома Сириуса я снова бежал, на этот раз даже, наверное, быстрее, чем до остановки. Дом легко впустил меня (несмотря на ворчащего Кикимера внутри). Байк Сириуса стоял на заднем дворе. Я усадил в кармашек Эриду, затянул покрепче лямки рюкзака и с трудом вывел тяжелый байк на дорогу. Там я надел шлем, вставил ключ, и – О МЕРЛИН! – мотоцикл завелся. Сердце стучало в груди, как сумасшедшее, дыхание сбивалось, руки вспотели от волнения. Я запрыгнул на мотоцикл и дал газу. Где живет Бастер, я знал лишь примерно. Мы с Сириусом ездили к нему прошлым летом за какой-то деталью для моей развалюхи. Тем не менее, я вроде бы помнил, как доехать до его деревушки. «К Бастеру!» – навязчиво крутилось у меня в голове. Мне казалось, что только там я смогу спокойно подумать над тем, что сказать отцу. Да и Бастер не мог отказать мне во временном убежище – слишком уж был добрым. Небо медленно начало затягиваться тучами. В воздухе запахло вечерним дождем. Я уже почти полчаса ехал по слабо знакомой дороге, то и дело оборачиваясь. Вокруг мелькали милые загородные домики и ухоженные лужайки. Я прокручивал разговор с отцом и никак не мог сосредоточиться на дороге. «Мы волновались за тебя!». Я хотел услышать, что конкретно он волновался! Хотел, чтобы он признался, что испугался за меня. Хотел, чтобы он обнял меня и уверил, что все хорошо. Хотел, чтобы он понял, почему я сбежал! Маленький неуклюжий форд, который пытался подрезать меня, я увидел, когда было уже слишком поздно. Я резко вывернул руль вправо и так же резко попытался вернуть его назад, но шины противно заскользили по дороге, утягивая мотоцикл в кювет. Я почувствовал, как слетаю с байка, и, прежде чем удариться о землю, вдруг вспомнил, что Рита Скитер так и не забрала булочки.