Принцип исключения

В Мунго было светло и чисто. Даже чересчур светло и чисто. Всюду сновали привет-ведьмы и целители в накрахмаленных лимонных халатах. В воздухе стоял резкий запах лечебных зелий, казалось, он пропитал стены, полы и потолки этого здания. Мы с отцом сидели на высокой скамеечке с кожаными сидениями возле кабинета целителя и ждали своей очереди. На идеально белой блестящей двери красовалась табличка: «Целитель И. Харрисон. Отделение магической терапии». Отец периодически бросал нетерпеливые взгляды на эту табличку и нервно вздыхал. Он был сам не свой.  После того, как я узнал о смерти Сириуса, я четыре дня не выходил из спальни и даже с кровати не вставал. Единственное, что я делал: лежал и смотрел в балдахин. Иногда, правда, поднимал голову, чтобы посмотреть, как там Эрида. Она почти все время сидела или лежала со мной, отходя только по естественным нуждам. Эрни и остальные пытались меня разговорить или хотя бы уговорить поесть. Ничего не помогало, я все также лежал, глядя на цветастую шелковую ткань над головой. Я ощущал душевную боль так же явственно, как физическую: сердце словно скручивалось внутри, заставляя переворачиваться на бок и сворачиваться калачиком.  Как оказалось, никто не знал, что произошло в тот день в кабинете директора. В школе только ходили слухи, что там случился мощный энергетический выброс, который хорошенько так тряхнул восточное крыло замка. Однако никто и не думал, что я был его причиной. Никто также не знал, что случилось со мной, а я никому не собирался ни о чем рассказывать. В первый день меня никто не трогал – все решили, что я просто плохо себя чувствую и нуждаюсь во временном покое. На следующий день Эрни и остальные попытались меня разговорить, но я им и слова не сказал. На третий день ко мне пришла Стебль, которая безуспешно пыталась уговорить меня хотя бы сходить поесть.  Наконец после четырех дней моего отсутствия на занятиях меня решила навестить Амбридж собственной персоной. Разумеется, ни о каком сочувствии речи не шло. Она пыталась угрожать мне исключением, наказаниями, письмом отцу, но я на нее даже не посмотрел.  После этого она вызвала родителей. Они мгновенно примчались в Хогвартс, но от меня они тоже ничего не добились. Я не хотел ни с кем разговаривать. Общались они исключительно с Амбридж, которая и убедила свозить меня в больницу на осмотр, так как из-за мощного энергетического выброса мой магический фон был нестабилен. Надо же, какая щедрость! С чего бы? Я думал, что это будет поездка часа на два. Думал, что в Мунго меня просто просканируют, дадут зелий, которые надо пить три раза в день, и отпустят. Думал, что уже вечером я снова смогу остаться наедине со своими мыслями. Но… — В смысле «на две недели»? – прохрипел я. Кажется, это была первая фраза, которую я сказал за последние четыре дня. Связки словно отвыкли от разговоров и атрофировались.  — У тебя было сильное эмоциональное потрясение, – объяснил целитель Харрисон. Он оказался очень молодым, кажется, ему было меньше двадцати пяти. — Ты пережил магический выброс. С тобой в детстве такого не было? — У него не было выбросов, — вклинился отец. Он настоял на том, что именно он пойдет со мной на прием, а мама разберется, почему у меня случился магический выброс. Я искренне не понимал, почему они ищут причину. Почему они сами ведут себя так, будто бы ничего не случилось? Сириус погиб, а отец – его лучший друг – как ни в чем не бывало рассиживается со мной в Мунго. Хотя выглядел он не очень: темные круги под глазами, щетина, уставший взгляд. Явно переживал. — Гарри, что случилось? — ровно спросил меня целитель. Я покосился на отца и отвернулся, всем видом показывая, что отвечать не намерен. — Мне пришло письмо из твоей школы, Гарри, – продолжил целитель. — «Не контролирует магические всплески, ведет себя вызывающе, имеет низкую успеваемость». В письме просят обратить внимание на твое магическое ядро. Что ж, это не повредит, особенно после такого мощного энергетического выброса. Подойди ко мне, пожалуйста. Я молчал и не двигался с места. — Тебя же попросили подойти, — холодно сказал отец. Я вздрогнул и после этого с неохотой поднялся и подошел к целителю. Он встал напротив меня и принялся водить палочкой над моей головой. Вокруг меня замелькали разноцветные искры, и я почувствовал легкий холодок в районе груди. — Хм… — Тон целителя был одновременно задумчивым и вопросительным. — У тебя очень слабое магическое ядро. Не понимаю, как ты с ним сумел создать такой мощный выброс.  — От чего это может быть? – спросил отец. – Ну, слабое ядро? — Не от чего, чаще всего это с рождения, – сказал Харрисон. – Что ж, пара недель интенсивной терапии тебе действительно не помешает. — Он позволил мне вернуться на место, а сам сел за стол и начал перебирать какие-то бумажки. — Мистер Поттер, здесь нужна Ваша подпись… Меня словно оглушили. «Слабое магическое ядро»? «Не контролирует магические всплески»? «Две недели интенсивной терапии»? Я что, почти сквиб? Отец в это время подписывал документы и не обращал внимания на мои душевные терзания.  Даже не дав толком попрощаться, целитель отправил меня в лабиринт противно пахнущих коридоров, выдав отцу список вещей, которые мне необходимо привезти. Тот пообещал, что передаст все необходимое через полчаса. — Забери Эриду домой, — успел сказать я перед тем, как отец трансгрессировал. Он кивнул и почти сразу же исчез. Привет-ведьма помогла мне добраться до моей палаты, находящейся на 5 этаже. Почти весь этаж занимало отделение «Недугов от заклятий». Для магической терапии была выделена всего пара палат. Видимо, пациентов с подобной проблемой в большинстве случаев просто исключали из системы магического мира и не парились. Привет-ведьма привела меня к одной из самых дальних палат. Я поблагодарил ее и вошел во внутрь.   В палате было светло и тихо. Три койки из четырех были свободны, лишь на одной лежал пациент. Это был мужчина средних лет со шрамом, который пересекал лицо от левого виска до подбородка. Левый глаз у него был закрыт. — Такой молодой парнишка и сюда! – воскликнул он. И сразу же кивнул на койку рядом с ним. — Располагайся. Меня зовут Эйб. — Здрасьте, — отозвался я, не слишком настроенный на разговор. — Наконец-то будет с кем поговорить! Мне кажется, еще пара денечков в одиночестве, и меня переведут в другую палату на этом же этаже. — Потом он заговорщическим шепотом добавил: — К психам.    Я не знал, что ответить, поэтому молча опустился на койку, предложенную Эйбом. Через несколько минут мне передали вещи: рубашку (которую отец схватил, видимо, впопыхах), пижамные штаны и еще несколько вещей типа носков, зубной щетки и пасты. Каким-то случайным образом со мной оказался амулет Сириуса, который он мне вручил, когда дарил мотоцикл. Одежду, в которой я приехал, и палочку привет-ведьма велела сдать.  Эйб, заметив мою неразговорчивость, с кряхтением поднялся и вышел из палаты. Я же сел на край кровати и постарался сосредоточиться хоть на чем-нибудь. Мыслей не было. Слез не было. Сил не было.  Примерно через час в палату вошел Харрисон. Он поприветствовал меня и вывел из палаты. Пройдя через несколько сверкающе-белых коридоров, мы оказались в просторном кабинете с разными приборами и склянками в высоких стеклянных шкафчиках. Я никогда не боялся врачей, но от такого арсенала мне захотелось спрятаться где-нибудь и никогда не высовываться. Харрисон усадил меня на кушетку и начал снова водить надо мной палочкой, иногда записывая что-то в летающий неподалеку блокнот. — Ну, ты не переживай сильно, Гарри, — пытался успокоить меня целитель, который, кажется, сам нервничал сильнее. — Вы что, никогда до этого не работали с подростками? — меланхолично уточнил я.  — Увы, только со взрослыми волшебниками, — признался он, виновато улыбаясь. — Но, поверь, я знаю, что делаю.  В этом я не сомневался. Мунго — одна из лучших магических больниц Британии. Навряд ли сюда брали кого попало.  — Гарри, магические выбросы — штука опасная. Особенно для тебя, — спустя примерно минут пять сказал Харрисон. — Что значит «особенно для меня»?  Целитель замялся. Еще на минуту в кабинете воцарилась неприятная тишина. — Как я и говорил, — аккуратно начал Харрисон, — твое магическое ядро очень слабое. Оно едва выдерживает повседневную магию. Тебе повезло, что оно не беспокоило тебя раньше. Однако такой магический выброс свидетельствует о том, что магия ослабевает. Она пытается стабилизироваться, но вместо этого выдает скачок магической энергии.  — И?.. — невежливо поторопил его я. — Второго такого выброса твоя магия может не пережить. — Я могу стать сквибом? — спросил я. Целитель неохотно кивнул. После этого он постарался как можно быстрее завершить осмотр: ему срочно нужно было куда-то бежать. Он назначил мне какие-то зелья, несколько процедур и сказал, что моим целителем будет назначена некая мадам Хейг.  После осмотра я вернулся в палату. Эйб крепко спал, отвернувшись к стене и громко похрапывая. Я тоже попытался заснуть, но ничего не вышло. Мысли крутились теперь не только вокруг Сириуса, но и вокруг того, что я в любой момент могу стать сквибом. Чувствовал я себя паршиво. Единственное, на что я был способен — лежать и смотреть в потолок. Часов в шесть принесли ужин. Еда была пресной, но вполне съедобной: рыбные тефтели, рис, кубики моркови, кукуруза и чай. Меня хватило только на морковь, больше ничего не лезло. После еды я снова вернулся к бесцельному лежанию. Примерно через час после ужина в палату вошла строгого вида целительница. Она была похожа на цаплю: высокая, с длинными тонкими ногами, выглядывающими из-под лимонного халата, короткими черными волосами, уложенными назад, длинным лицом с тонким, немного загнутым книзу носом и темно-карими глазами.  — Поттер здесь? — холодно спросила она. — Это я, — тихо сказал я. — Славно. Я мадам Хейг, твой целитель. Пойдем со мной.  Я встал и направился за ней. Мы долго петляли по коридорам и наконец пришли в странное помещение с толстой металлической дверью. За нами вошел молодой парень лет двадцати.  В помещении почти не было мебели, только длинная белая кушетка и несколько лотков с инструментами на тонких металлических ножках. Окно было закрыто плотными голубыми жалюзи. Дверь позади меня лязгнула. Целительница попросила сесть на кушетку. Парень, оказавшийся, видимо, ее ассистентом, маячил позади нее. Кушетка была очень холодной, по коже сразу же пробежали мурашки. — В истории болезни указано, что у тебя слабое магическое ядро. Ты сквиб? — прямолинейно спросила она. — Нет, – пробормотал я, не понимая, почему этот вопрос она задала мне в первую очередь.  — Странно, — хмыкнула женщина.  Внезапно позади меня ассистент наложил заглушающее и запирающее заклятие на дверь. Через секунду я лишился возможности двигаться. — Странно, – медленно продолжила целительница. — Как сквиб может так сильно портить жизнь работнику Министерства?  Я похолодел, но уже не из-за кушетки, а из-за липкого страха. Из моего не двигающегося рта вырвался странный сдавленный звук. — Что-что ты говоришь? — явно издеваясь, спросила целительница. Тем не менее мне вернули способность двигать ртом. — Я сказал, что я не сквиб, – твердо проговорил я. — Что ж, раз тебе есть что терять, а именно твою магию, у тебя есть мотивация говорить со мной честно. — Она направила на меня волшебную палочку, и мой страх сменился на всепоглощающий ужас. — Скажи мне, мальчик, какое оружие скрывает Орден Феникса? Я перевел на нее взгляд полный замешательства. Что происходит? Куда я попал? Какое оружие? Последний вопрос я задал вслух. — Которое они собираются направить на Министерство, — закатила глаза целительница, словно ей приходилось объяснять очевидные вещи. — Давай думай быстрее, я не могу с тобой весь вечер сидеть. — Я не понимаю, о каком оружии идет речь, – твердо сказал я. — Жаль, — сказала Хейг таким тоном, что было ясно, что нихрена ей не жаль. — Я думала, мы сработаемся. Круцио. Меня пронзила такая сильная боль, что я, освобожденный от парализующего заклинания, свалился на кафельный пол. Внутренности будто скручивало и выворачивало наизнанку. Тело словно пронзало одновременно несколько тысяч длинных иголок. Я извивался на полу, не в силах противостоять боли.  Спустя, как мне показалось, вечность целительница взмахнула палочкой, снимая заклинание. — Теперь ты понял, что мы тут не в игрушки играем? Так что, скажешь что-нибудь про оружие? — спросила она. По ее взгляду я понял, что мои страдания доставляют ей огромное удовольствие. — Нет, — хрипло сказал я, приподнимаясь на руках. Встать на ноги не было сил. — Я не знаю ни про какое оружие.  Целительница поджала губы и переглянулась с ассистентом, который, кажется, тоже наслаждался моими мучениями. На несколько минут воцарилась тишина, прерываемая лишь моим рваным дыханием. Вскоре я вновь услышал сдавленное от злости: — Круцио. На этот раз я не выдержал и закричал. Боль была настолько сильной, что я не мог даже открыть глаза. Тело перестало меня слушаться и выкручивалось. Дышать становилось все сложнее. После долгих минут мучений заклятие сняли. Я тяжело дышал. Из носа на белоснежный кафельный пол капала кровь. — У нас две недели, Поттер, — сказала целительница. — Даже если ты не был сквибом, поверь, ты им станешь. Джул, уведи его в палату. Ассистент грубо дернул меня за локоть, вынуждая подняться, и потащил к палате. Я едва переставлял ноги, голова кружилась, в глазах то и дело темнело. На мою койку меня буквально швырнули. Я был настолько вымотан, что даже голову поднять не мог.   В палате никого не было. Видимо, Эйб куда-то ушел. Джул презрительно осмотрел меня с ног до головы и молча вышел из палаты. Я судорожно соображал, что мне делать. Нужно бежать отсюда. Нужно написать родителям. Нужно хотя бы обратиться к Харрисону… Последняя мысль была пока наиболее близкой к реальности. Но было два «но». Во-первых, сам Харрисон мог быть причастен ко всему этому. А во-вторых, сейчас я даже пошевелиться не мог, не то что встать и куда-то пойти. Что ж, побег откладывается на неопределенное время. Я долго лежал, абсолютно не двигаясь. В голове не было ни одной мысли. Кажется, я даже умудрился задремать.  Примерно через час вернулся Джул.  — Идем, — грубо сказал он. Я с трудом повернул на него голову. — Ты что, не слышишь? Идем! Он грубо выдернул меня с койки и куда-то потащил. Мы шли через полупустые коридоры. Постепенно источников света становилось все меньше, и в коридоре, ведущем к нужной двери горела всего одна лампочка. Джул открыл скрипучую дверь и втолкнул меня в помещение, которым долгое время явно никто не пользовался. Это была ванная комната, облепленная мелкой белой плиткой, треснувшей в некоторых местах. Посреди помещения стояла пожелтевшая от времени ванна, наполненная водой почти до карев, к ней был протянут кран. В углу стоял стеклянный шкаф с разными склянками. Рядом с ванной стоял стул с кривыми ножками. В стене напротив двери было пробито маленькое окошко, которое не было ни застеклено, ни даже заклеено. От одного вида этой комнаты меня передернуло. Ну, и от холода тоже: из окошка надувало. Джул истолковал это по-своему: — Да не бойся ты, это не больно. — О, отлично, теперь я начал бояться. — Раздевайся. Вещи на стул, сам – в ванну. Я округлил глаза и уставился на своего мучителя. — Давай-давай, у меня еще дел вагон.  Джул угрожающе махнул палочкой. Я вздрогнул и начал раздеваться. В ванну лезть не хотелось, но Джул едва ли не силой заставил туда забраться. Вода доходила мне до груди и была очень холодной. Я почувствовал, как начинают трястись зубы. В это время Джул откупорил пузырек с ярко-розовым зельем и вылил его в ванну. — Мало вам двух «Круцио»? — спросил я, глядя, как розовый цвет расползается в воде. — Решили еще зельями добить? — Наоборот, — ухмыльнулся Джул. — В твоих страданиях нет особого смысла. Нам просто нужно узнать, какое оружие против Министерства приготовил Орден Феникса. Лишние следы на твоем теле или излишняя вымотанность может вызвать подозрения. А это зелье избавит тебя от всех видимых повреждений. И завтра, — он навис надо мной, упершись рукой в бортик ванны, — мы сможем продолжить наш разговор. — Я не знаю ни о каком оружии, — тихо, но твердо сказал я.  — Сын Джеймса и Лили Поттеров, брат-близнец Избранного Генри Поттера, крестник Сириуса Блэка не знает, как Орден Феникса собирается захватывать Министерство? Никогда не поверю! — выплюнул Джул.  Я закатил глаза. Похоже, я здесь надолго.  — Я отойду на полчаса, чтобы без фокусов! — сказал Джулс. — И даже не пытайся выбраться. Это зелье имеет один интересный эффект: оно не позволяет встать на ноги. А если попытаешься закричать, пеняй на себя… После этого парень вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Я оказался в гнетущей тишине маленькой комнаты. На самом деле, лежать в ванной было приятно. Даже учитывая тот факт, что вода была очень холодной. Зелье обволакивало тело и словно высасывало усталость. В голову лезли неприятные мысли. Удастся ли отсюда сбежать? Кто эти люди, и как долго они буду меня мучать? Почему в подобных ситуациях оказываюсь я?  На последний вопрос у меня был ответ: «Потому что я не Избранный»… 

*

Лет до восьми я не замечал разницы между отношением ко мне и к Генри. Родители уделяли нам обоим достаточно внимания. Да, Генри иногда давали индивидуальные уроки, которые помогали ему разобраться в теоретических азах боевой магии, чем он ужасно гордился. Но мне было на это плевать. У меня никогда не было интереса к боевой магии. Я любил выращивать с мамой магические растения, смотреть, как она готовит зелья, читать о магических изобретениях, рассматривать карточки из «Шоколадных лягушек»… В общем, тягой к активному времяпрепровождению не страдал. Проблемы начались в маггловской школе.  Я был тихим ребенком, однако иногда врожденное любопытство давало о себе знать. Поначалу я хорошо учился, ведь почти все предметы давались мне легко. А вот Генри с успеваемостью имел проблемы. Ему тоже хорошо давались многие предметы, но он был чересчур неусидчивым. Тем не менее, его хвалили даже за посредственные оценки и достижения. Например, «Сегодня Генри не забыл свой обед дома. Какой молодец!». Или «Сегодня Генри получил тройку по английскому. Но он очень старался, умница!».   Умница, ага. Эта умница разговаривает на английском с рождения. Как он сумел написать слово «карандаш» с тремя ошибками, для меня до сих пор загадка.  Я старался всегда приносить отличные оценки, но меня за них никогда не хвалили. «Это твоя обязанность – хорошо учиться, ведь школа – это твоя работа», — твердил отец. Постепенно он почему-то становился ко мне строже.   Генри, как и я, со временем стал замечать разницу в отношении к нему и ко мне. И успешно этим пользовался. Он стал скидывать вину за любые «косяки» на меня, списывал из моей тетради дома и на уроках, забирал у меня часть ланча и так далее.   До этого у нас были ровные отношения. Он не трогал меня, а я его. Иногда мы даже находили общий досуг. Было весело. Но после того, как мы начали ходить в школу, все изменилось в худшую сторону.  А усугубил ситуацию Акула — мальчик-задира, который перевелся к нам из другой школы, когда нам стукнуло десять. Акула делил ровесников на три категории: «прислуга», «груши для битья» и «враги». «Прислугой» он считал всех, кто подлизывался к нему, ожидая снисхождения. Их он никогда не трогал взамен на какие-либо услуги или предметы. «Грушами для битья» были те, кто вступал с ним в открытые конфронтации. Их он вылавливал в школе или после нее и старался отпинать. «Груши» чаще всего убегали: у Акулы урон был 10, а вот скорость всего 3. «Врагами» Акула считал тех, кто в открытую давал отпор. Их он считал равными себе.  В первые месяцы его учебы в нашем классе статуса «врага» не удостоился никто. А вот активный и задиристый братец стал «грушей для битья». В открытую отпор он не давал, но старался мелко напакостить Акуле. Правда, пакостить братец не очень умел, поэтому Акула быстро вычислял зачинщика. Генри удавалось избегать карающих кулаков задиры, потому что быстро бегать у братца получалось очень хорошо. Я не относился ни к какой категории людей. Я все еще был тихоней, который старался учиться и не отсвечивать, поэтому Акула меня просто не замечал. Все изменилось в один день, когда он перепутал меня с братцем. Задира хотел навалять ему за очередную шутку, но под руку ему подвернулся я (как выяснилось потом — вовсе не случайно).  Следует упомянуть, что у нас с Генри было несколько принципиальных отличий. Одним из таких было то, что его крестным был рассудительный и спокойный Ремус, а моим – немного чокнутый и безбашенный Сириус. Он проводил со мной много времени и вдалбливал мне в голову мысль, что обижать себя нельзя позволять никому. Для него, наверное, не было удивительным то, что я заехал кулаком Акуле в глаз, как только он схватил меня за грудки. А для меня было. Все произошло так быстро и неожиданно, что я сам испугался. В тот день я впервые подрался. И в тот день я впервые потерпел серьезное поражение. Синяки не сходили еще неделю, отец наказал меня домашним арестом за «нарушение школьной дисциплины», еще и братец наплел учителям, что я первый начал, и меня наказали и в школе. Зато Акула стал воспринимать меня как «врага». А это дорогого стоило.   После избиения Акулой я обрел некоторое уважение в классе, ведь в глаз Акуле я заехал у всех на виду. У одноклассников появилась надежда на то, что диктатуре задиры реально противостоять. Ребята начали звать меня в гости, подсаживаться ко мне в столовой, одним из первых брать меня в футбольную команду на физкультуре. Со многими я подружился и нашел общие интересы. Несмотря на постоянные докапывания от Акулы, жизнь в школе стала весьма приятной.  Братцу это очень не понравилось. Если раньше он был заводилой и душой компании, то теперь, после того, как он подставил меня под удар Акулы да еще и позволил ему меня избить, он стал обычным мальчиком, доверие к которому сильно снизилось. Он долго думал, как насолить мне… И решил начать распускать обо мне слухи.   Он говорил, что я сплю с мягкими игрушками (что для мальчишки в 11 лет было смертельным позором), что я рассказываю чужие секреты, что я только притворяюсь, что мне интересно общаться с одноклассниками. В общем, врал, как мог. Как только фантазии хватало?  Апогеем его выступления стал день, когда я заболел и не пошел в школу. Братца выпроводили грызть гранит науки в одиночку, и он успел поменять свои круглые очки на мои квадратные, пока я спал. И этого оказалось достаточно, чтобы притвориться мной. Весь день он в моем обличии вел себя, как последняя свинья, и когда я пришел в школу, со мной никто не разговаривал.  Сначала я не понимал, что происходит. Было ощущение, что все просто объявили мне внезапный бойкот. И эта необъяснимость сводила меня с ума. Все объяснил Акула. Во время обеда он подкараулил меня, сидящего в углу двора, и азартно спросил: – Ну что, Поттер, померимся силой?  Я поднялся на ноги, повернул голову, подставляя левую щеку и сказал: — Бей. Акула опешил. Я же искренне надеялся, что физическая боль сможет заглушить эмоциональную. — Ну, бей, чего встал? — Ну уж нет, это как-то совсем не круто, – пробормотал Акула. — Ты че, Поттер, с катушек слетел? — Бей давай, — гаркнул я. — Я, вероятно, заслужил именно этого. Не знаю, за что, но, видимо, я заслуживаю того, чтобы кто-то хорошенько мне вмазал.  — Ты это из-за вчерашнего что ли? — удивился Акула. — Меня вчера не было в школе, — буркнул я.  — Я знаю. Твой брат весь день притворялся тобой и творил всякую дичь. Но только идиот не поймет, что это не ты. Проблема была в том, что только идиот и понял, что это был не я. В тот день Акула от меня ненадолго отстал. Друзьями или приятелями мы с ним не стали и стабильно дрались каждое лето. Однако ненависти к нему у меня не было никогда. С братцем я тогда не на шутку поругался. В тот вечер мы впервые с ним подрались. Нас разняли родители. Разумеется, нам была проведена лекция о «любви к ближнему», во время которой у меня внутри все клокотало.  Отец мне не поверил. Точнее, он поверил Генри, который отнекивался на все обвинения. Меня наказали домашним арестом на неделю за драку и клевету. Генри же ничего за все это не было. Год в школе закончился паршиво: я старался не отсвечивать, а Генри снова обретал популярность… Уже в сентябре мы в первый раз отправились в Хогвартс. Генри был вне себя от счастья. Я же был крайне насторожен. Несколько месяцев вдали от дома вместе с, как оказалось, не очень-то честным братцем. Такое себе развлечение... Распределение прошло, по моим ощущениям, хорошо. Я уболтал шляпу отправить меня на Пуффендуй, Генри распределили на Гриффиндор. Конечно, родители были немного разочарованы тем, что я ношу желтую форму, а не красную, но мне было все равно. Сначала Пуффендуй казался мне просто неплохой альтернативой Гриффиндору, однако вскоре я по-настоящему полюбил свой факультет.  Наша гостиная находилась недалеко от кухни, а эльфы никогда не отказывали в лекарстве от плохого настроения — чашке ароматного какао. Наш декан — профессор Стебль — была дружелюбной и милой, она готова была выслушать почти в любое время дня и ночи и часто отмазывала нас от наказаний, назначенных другими профессорами. Однокурсники с моего факультета были добрыми и веселыми. Близкой дружбы я ни с кем не завел, однако на первом курсе мы часто собирались, чтобы поиграть в плюй-камни или послушать страшные и смешные истории. Старшекурсники тоже были классными: могли помочь с трудным домашним заданием, присоединиться к какой-нибудь нашей игре, научить играть в карты или рассказать хогвартские секреты.  Учиться мне тоже нравилось. Даже история магии, которую вел призрачный профессор, вызывала неподдельный интерес. Я быстро стал отличником и почти догнал по успеваемости самую умную девочку на нашем курсе — Гермиону Грейнджер. В общем, в Хогвартсе мне понравилось. И именно поэтому я совершенно потерял бдительность…  На зимние каникулы мы поехали всего на несколько дней — родители планировали встретить с нами Рождество, а после отправить нас в Хогвартс и заняться делами Ордена. Я приехал с почти идеальными оценками в табеле: «Превосходно» было по всем предметам, кроме трансфигурации, по ней стояло «Выше ожидаемого». Генри же удивил родителей количеством «Удовлетворительно» в таблице с оценками. Отец тогда провел с ним беседу о его предназначении и недопустимости лени в вопросах, касающихся учебы.  — Гарри ведь получает хорошие оценки, уверен, ты тоже сможешь, — сказал отец Генри, и это стало началом конца. Генри был ужасно ревнив и ненавидел, когда его с кем-либо сравнивали. В Хогвартс я приехал, ничего не подозревая. А Генри уже готовил план мести. Первый удар прилетел почти сразу же. Я открывал подарки от друзей и знакомых в своей спальне. Кроме меня, там никого не было – все разъехались по домам. Я открыл почти все подарки – книгу про магических животных от Эрни, шарф от Ханны, коробку шоколадных лягушек от одного знакомого старшекурсника, музыкальные кассеты от Сириуса и много что еще. Остался последний сверток – самый маленький, без адреса и имени дарителя. Я открыл его, тут же раздался хлопок. Я, оглушенный резким звуком, испуганно заозирался по сторонам, наблюдая, как вонючая жидкость, брызнувшая из свертка, заливает мои подарки.  Как я узнал позже, это был «вонючий сюрприз» из «Зонко». Он испортил почти все мои подарки: разъел страницы книжки про животных, прожег дыру в шарфе, расплавил лягушек… Я был уверен, что этот подарок прислал мне Генри, но мне, разумеется, никто не поверил. После этого начался настоящий кошмар. Генри не давал мне проходу: все время обзывал меня «заучкой» и «ботаником», заливаясь громким смехом, выкидывал мои вещи из класса во время совместных уроков Гриффиндора и Пуффендуя, кидался бумажками, вырывал из рук пергамент и выливал чернила на мои готовые эссе. А если у меня хватало смелости пожаловаться на это Стебль или родителям, он тут же сочинял истории про мое несносное поведение.  У родителей и преподавателей резко упало доверие ко мне, однокурсники стали меньше общаться со мной, чтобы и им случайно не перепало от братца, старшекурсники началаи шушукаться за моей спиной. Я стал еще более закрытым и тихим, от постоянного стресса стал хуже учится. Ну, «хуже» в моем понимании. Я по-прежнему получал «Превосходно» по многим предметам, однако по трансфигурации, зельям и заклинаниям я скатился на «Выше ожидаемого».   Что запоминающегося было у Генри во время первого года обучения в Хогвартсе? Наверное, то, что он попал в гриффиндорскую команду по квиддичу, став самым юным ловцом в истории Хогвартса. Или то, что он сразился с троллем и победил его, засунув волшебную палочку ему в нос. Или то, что он подружился с лесничим Хагридом и часто тусовался у него. В общем, Генри явно было, что вспомнить. Что же запомнилось мне? Ну, во-первых, замечательный рождественский подарок от любимого брата. Во-вторых, то, как он запер меня в туалете на четвертом этаже, и я полдня ждал, пока хоть кто-нибудь пройдет мимо и услышит мои унизительные вопли. В-третьих, то, что Генри пробрался в мою спальню и сломал магнитофон, который подарил мне Сириус. В-четвертых, то, что он у всех на глазах выкинул мою сумку из окна, и мне пришлось собирать все свои вещи на газоне возле школы. И в-пятых, наше путешествие к философскому камню, конечно же.  Генри с его лучшими друзьями – Грейнджер и Уизли – пробрались к запретному коридору на третьем этаже. Я заметил их силуэты, движущиеся в ночной тишине, и зачем-то двинулся за ними… Что было дальше, я даже вспоминать не хочу...   Нас вытащили из люка, когда все закончилось, Генри был без сознания, и его пришлось на какое-то время поместить в лазарет. Я рассказал, как все было, утаив пару важных деталей, и все решили, что Генри снова спас магический мир от возрождения Волан-де-Морта. Я понял, что мои интересы и мнение никогда не будут учитываться. В двенадцать лет смириться с этим было сложно, но я справился. Пусть мне и было ужасно больно от этого.