Принцип исключения

— Круцио. Я даже кричать уже не мог. Голос почти пропал, мышцы сводило в судорогах, а сознание было где-то на грани реальности и забвения. Я уже даже не двигался, а просто мелко трясся, сжавшись в комочек. — Ну же, пора бы сказать про оружие, — напомнила Хейг, легким движением палочки сняв заклятие. Я шумно втянул воздух, и меня едва не вывернуло прямо на кафельный пол. — Я… ничего… не знаю… — прошептал я. — Ты храбро держишься, Поттер, но в этом нет необходимости. Просто назови одно слово и мы отпустим тебя домой. Хейг подошла ко мне и присела рядом со мной на корточки. Наши глаза встретились, и в них я не нашел ни капли сочувствия. — Могу даже три, — задыхаясь, сказал я. Целительница посмотрела на меня с нескрываемым любопытством. — Ну? — спросила Хейг, склонив голову. — Какие три слова? — Пошла. На. Хуй, – выплюнул я, собрав в кучу всю злость, которая во мне копилась. На несколько секунд воцарилась гнетущая тишина. Кажется, я даже услышал шум улицы, просачивающийся сквозь заклинание в комнату. Мы с целительницей смотрели друг на друга с одинаковой неприязнью. — Что ж, это твой выбор. Круцио. Я взвыл и снова выгнулся от невыносимой боли. Когда меня отпустило, я заметил, что заглушающие чары тоже были сняты – я отчетливо услышал шаги за тяжелой металлической дверью. Однако для меня это ничего не значило, я все равно даже говорить нормально не мог. Внезапно лязгнул тяжелый замок, и дверь резко открылась. На пороге стоял взволнованный Джул. Видимо, его шаги я слышал секунду назад. — Там Харрисон идет к Поттеру, — сказал он, переводя дух. До «пыточной» он явно бежал со всех ног. Я победно посмотрел на Хейг. Навряд ли она смогла бы скрыть мое состояние от главного целителя. А я точно о таком молчать не стану. — Размечтался, — хмыкнула Хейг, заметив мой взгляд. — Империо. Как только яркая вспышка мелькнула перед глазами, меня охватила паника, однако она быстро начала сменяться чувством блаженства. Но каким-то чересчур настойчивым чувством блаженства. Лёгкость и приятная слабость словно окутывала меня теплым покрывалом. Радость от того, что все вопросы отпали сами собой, заполняла разум. Сопротивляться было практически невозможно. Я словно был лишь наблюдателем, который сидит в маленькой комнате перед экраном и следит за происходящим снаружи. Я будто слышал все сквозь толщу воды, а запахи не ощущал вовсе. Меня привели в порядок парочкой заклинаний и повели прочь из «пыточной». Мое тело нисколько не сопротивлялось. Я пытался остановиться, пытался бороться, но ничего не выходило. Подобные ощущения преследовали меня во сне, когда я убегал от кого-то, но бежал настолько медленно, что становилось тошно от собственной беспомощности. Через длинные полупустые коридоры меня привели в мою палату, где уже поджидал Харрисон, и усадили на кровать. Я вежливо поздоровался и ответил на дежурные вопросы, типа, «Как поживаешь?». «Хуево поживаю», – подумал я, но мое тело ответило совершенно иначе. Харрисон принялся водить палочкой над моей головой и бормотать сканирующие заклинания, параллельно пытаясь поболтать со мной на отвлеченные темы. Хейг стояла неподалеку и наблюдала за целителем, скрестив на груди руки. Джул же куда-то подозрительно быстро свалил. — Странно… — пробормотал Харрисон. — Ядро как будто стало еще слабее. Мадам Хейг, вы следуете моим инструкциям? — Разумеется, сэр, – сказала Хейг, слегка наклоняя голову вперед. — Все делаем так, как вы сказали. — Странно… Гарри, как ты себя чувствуешь? — дружелюбно обратился он ко мне. — Уже лучше, спасибо — сказало мое тело. Сам я сидел в нем, словно в скорлупе, не в силах даже рот открыть по собственной воле. Меня все еще обволакивало приятное чувство безопасности, поэтому даже внутренне я почти не протестовал. Меня не пытают, я в тепле, сижу на мягкой кровати, со мной разговаривает приятный целитель Харрисон. Разве плохо? — Будем продолжать лечение, Гарри, — бодро проговорил Харрисон. — Ты ведь здесь всего пять дней, возможно, лечение еще не успело подействовать. Вашу мать… Всего пять дней! По ощущениям, прошла целая вечность. Ужасающая вечность, наполненная болью и криками. От этого осознания я даже будто немного пробудился и попытался хотя бы мысленно выкрикнуть пару проклятий в сторону Хейг, однако мои мысли прервал внезапный посетитель. В палату медленно вошла женщина, которая показалась мне смутно знакомой. У нее было уставшее осунувшееся лицо, тусклые большие глаза, короткие жидкие волосы до плеч. Она шла медленно и робко, шаркая больничными тапочками. Какое-то время все молча провожали ее взглядом. Она прошла к кровати, на которой сидел я, и села рядом. — Алиса, что-то случилось? — участливо спросил Харрисон. Женщина молчала и мяла в руках фантик от взрывной ириски. Целитель вздохнул: — Она часто выходит из своей палаты и заходит в чужие. И почему-то забирает фантики. Не бойся, Гарри, она не опасна. Я и не боялся. Точнее боялся, но не ее. Я не знал, что такое случилось с этой женщиной, не знал, почему она собирает фантики, но знал, что ее прошлое было ужасным. Тем временем мое тело под империусом никак на нее не реагировало. Да и Алиса не спешила уходить. — Что ж, Гарри, мы закончили. Будем продолжать лечение, — торопливо сказал Харрисон. — Алиса, пройдемте в палату. И он увел ее в коридор. — Ладно, Поттер, на сегодня хватит с тебя, — сказала Хейг, снимая заклинание, и тоже вышла из палаты. Я остался один. Эйба в палате не было. Около получаса я молча сидел на краю кровати, не в силах пошевелится. Мысли в голове путались, на тело накатывала невероятная слабость, перед глазами мелькали размытые пятна. — Так продолжаться не может, я просто сойду с ума, — подумал я, представляя Алису. Я нашел какой-то клочок бумаги в тумбе рядом с койкой и огрызок карандаша, которым было совсем неудобно писать, и занес его над бумагой. В этот момент я заметил, что у меня крупно трясутся руки. Меня охватил ужас – никогда до этого мои руки так не тряслись. Я переборол в себе панику и накалякал небольшое послание с просьбой о помощи. Однако уже через секунду я осознал, что мне никак его не отправить. Своей совы у меня не было, а в больнице мне навряд ли разрешили бы воспользоваться чьей-нибудь еще. Я лег на живот и повернул голову в сторону стены. Предательская слеза скатилась по щеке, оставляя за собой мокрую дорожку. А за ней еще одна, и еще. Я не знал, как это остановить, напряжение последних дней, страх и отчаяние накопились в таком количестве, что сдержать их было невозможно. Я беззвучно рыдал, глядя в стену и давя всхлипы. Наверное, в последний раз нечто подобное я испытал на втором курсе…

*

…Начало второго года обучения в Хогвартсе было достаточно ярким. И все благодаря моему братцу. Он прилетел в школу вместе со своим другом на машине мистера Уизли. Меня удивило не то, что они добрались в целости и не попались на глаза маглам (мой брат был невероятно везучим), а то, что ему за эту выходку ничего не было. Да, отец прислал письмо, в котором говорил о неприемлемости подобного поведения, Макгонагалл сказала, что они позорят честь факультета. И все. Никаких отработок, никаких нравоучений, никакой щетки, даже баллы с факультета не сняли. На этой же неделе я случайно снес хрустальную чернильницу со стола, и Макгонагалл сняла у моего факультета 5 баллов «за хулиганство». Однако на этом же уроке я вернул их в копилку факультета, ответив правильно на пять вопросов. Меня это, конечно, обидело, но спорить с отцом или преподавателями было бесполезно. Правда, спустя несколько дней жизнь постепенно начала налаживаться. Я снова втянулся в учебу, начал ходить на разные кружки, знакомиться с ребятами и играть с ними в игры по вечерам. Сириус купил мне новый магнитофон, музыку на котором можно было слушать в наушниках, и я часто переслушивал кассеты с разными музыкальными исполнителями. Генри же активно тренировался в квиддиче, ходил к Хагриду на чай и иногда кидал колкости в мою сторону. Учился он хорошо, но явно хуже меня. Однако мне было плевать. Ведь со мной случилось нечто прекрасное, нечто невероятное и одновременно с этим ужасное. Я впервые влюбился. Анна Хейвуд была прекрасна. Ей было восемнадцать, она училась на одном со мной факультете, но только на седьмом курсе. Все старшекурсники хотели с ней встречаться. Да чего скрывать, не только старшекурсники, но и кто помладше. Она была невысокого роста, но часто носила туфли на платформе. Ее длинные светлые волосы спадали на спину красивой волной, а голубые глаза всегда словно бы смеялись. Россыпь веснушек на щеках делала ее внешность практически кукольной, не хватало лишь глянцевого фарфорового блеска на лице. Анна была доброй и милой, любила заклинания и трансфигурацию, играла в квиддич, боялась пауков и часто таскала булочки с кухни для всех, кто был в нашей гостиной. Один раз она даже помогла мне с домашним заданием. Разумеется, я ничего не понял, так как во время объяснения украдкой любовался ее неземной красотой, но все же слушать ее вдохновенный рассказ о сути предметов и возможностях их превращения было очень увлекательно. Я понимал, что мне ничего не светит, но как было приятно хотя бы просто поболтать с ней пять минут или получить от нее теплую булочку прямо с кухни... Не знаю почему, но она выбрала гриффиндорца. Грубого и резкого, Гилберта Томпсона. Он постоянно ее задирал, обзывал и подкалывал, однако все вокруг твердили, какая они красивая пара: харизматичный аристократ Гилберт и умная скромница Анна. Все вроде бы шло хорошо, но в один из вечеров я застал Анну, рыдающую в медово-желтом кресле в пуффендуйской гостиной. Ну, как застал. Я тихонько зашел в гостиную через пять минут после отбоя (зачитался в библиотеке), а после спрятался за одно из кресел, боясь, что старшекурсники меня отчитают за позднее возвращение. Анна сидела в одном из мягкий кресел, а напротив сидела ее подруга Джули. – Анна, прекрати реветь, лучше объясни уже, что случилось, – рассудительно сказала Джули. Я решил вообще не дышать и затаиться за одним из кресел, чтобы они меня, не дай Мерлин, меня не заметили. Анна всхлипнула и сказала: – Гил приставал ко мне. Повисла напряженная тишина. Мне даже на секунду показалось, что это потому, что они меня заметили. – Но вы ведь парень и девушка, это… нормально? — не то сказала, не то спросила наконец Джули. Я знал, что она сама долго сохла по Гилберту, как и многие другие девчонки с седьмого курса. — Я этого не хотела, но он… был настойчив. Он угрожал мне. Мне едва удалось уйти в гостиную, – пробормотала Анна. — Так у вас было что-то или нет? – раздраженно спросила Джули. — Нет, не было, – выдохнула ее собеседница. И я почему-то выдохнул вместе с ней. — А чего тогда ревешь?.. Дальше я слушать не стал. Я незаметно пробрался в спальню и, едва коснувшись головой подушки, уснул. Мне было жаль Анну, я был зол на Гилберта, но что делать, не знал. Через несколько дней я снова стал свидетелем драмы между ними. Я проходил мимо заброшенного класса заклинаний, когда услышал разговор на повышенных тонах. – Гил, прошу тебя, отстань! – умоляла Анна. – А то что? – мягко, словно кот, играющий с добычей, спросил Гилберт. – Эн, давай обойдемся без сцен? Ну мы же взрослые люди… – Насчет тебя я не уверена, – тихо, но твердо сказала девушка. Дальше последовал звук пощечины и короткий вскрик Анны. Я испуганно зажал рот ладонью, чтобы не выдать себя. – Думай, что говоришь, – угрожающе сказал Гилберт. От такого тона у меня самого побежали мурашки. Два дня я ходил, вздрагивая от каждого шороха. Мне казалось, что Гилберт узнал, что я подслушал их разговор, и вот-вот придет меня убивать. Анна тоже была тихой. Она ни с кем не разговаривала, никуда, кроме занятий, не ходила, и вообще была похожа на тень. Я очень хотел поговорить с ней, сказать что-нибудь ободряющее, развеселить. Но мне было тринадцать, и в вопросах поддержки я был полным нулем. Да и тогда она бы поняла, что я подслушал их разговор в старом классе. А через три дня после того разговора Анна пожаловалась на Гилберта профессору Стебль. Она ворвалась в теплицы через секунду после окончания нашего урока. Сначала они говорили тихо, но по мере того, как пустели теплицы, их голоса становились громче. – Мисс Хейвуд, это серьезное обвинение, вы можете это как-то доказать? Анна мгновенно поникла. В теплицах, кроме них и меня больше никого не было. Сначала я усиленно делал вид, что собираюсь, но теперь я тоже замер. Как бы страшно мне ни было, я должен защитить Анну. Все-таки он с Пуффендуя, а пуффендуйцы своих не бросают. Я набрался храбрости и выпалил: – Я видел, как Гилберт приставал к Анне, а потом ударил ее. Стебль и Анна резко повернулись на меня и замерли. Профессор окинула меня скептичным взглядом и подошла ближе. Я с большим трудом удерживался от того, чтобы не пятиться назад. – Мистер Поттер, это правда? – Да, – ответил я настолько твердо, насколько смог. Дальше пошли разборки. Нас вызывали к директору и я по сто раз повторял одно и то же: «Да, подтверждаю. Да, сам видел. Да, Анна говорит правду. Да, я тоже». В скандал были вовлечены родители Анны и родители Гилберта. Хотели и моего отца до кучи вызвать, но потом решили, что истерящего отца Гилберта и причитающей о приличиях матери Анны пока достаточно. Сколько бы нас всех ни вызывали, наказать виновного никак не могли. Гилберт отпирался, Анна отказывалась отзывать свои заявления, а мне верили с большим трудом. Плохая репутация у меня появилась благодаря Генри, и сколько бы я ни старался, исправить положение дел так и не смог. Зато смог усугубить. Я возвращался вечером из кабинета директора с очередного собрания, посвященного отношениям Анны и Гилберта. И вдруг меня кто-то схватил за шкирку и прижало к стене. Я испуганно выдохнул: передо мной стоял разъяренный Гилберт Томпсон. – По-твоему, врать – это хорошо? М? – мягко спросил он, сколяння голову набок. – По-твоему, домогаться до девчонок – это хорошо? – в тон ему ответил я. Когда глаза Гилберта округлились от возмущения, я склонил голову набок и произнес: – М? Гриффиндорец тряхнул меня и больно приложил спиной к стене. – Шутки со мной шутить собрался, малец? – спросил Гилберт. – Значит так, ты прямо сейчас пойдешь и признаешься Дамблдору, что оклеветал меня. Иначе… Держа меня одной рукой, второй Гилберт приставил к моей голове волшебную палочку. – Отпусти его! – раздался высокий девчачий голос откуда-то сбоку. Мы с Гилбертом синхронно повернули голову на звук и увидели бегущую к нам Анну. – Гилберт, отпусти его немедленно. – А то что? – легко спросил Гилберт. Анна вытащила палочку и выкрикнула короткое заклинание. Внезапно Гилберт взлетел в воздух, перевернувшись вверх ногами и завис под потолком. Его палочка выскочила из руки и полетела на каменный пол. Я наблюдал за всем этим с открытым ртом. – ТЫ СОВСЕМ ОХРЕНЕЛА, ХЕЙВУД? – крикнул он. – Не ори, – спокойно сказала Анна. Она встала прямо под дергающимся в тщетных попытках освободиться Гилбертом и посмотрела на него угрожающе: – Еще раз ты подойдешь ко мне, к нему (она кивнула на меня) или к кому-нибудь из пуффендуйцев, я тебе башку оторву, понял меня? И прежде чем Гилберт успел что-то возразить, она бросила в него заклинание молчания. Потом она подошла ко мне. – Идем скорее, пока нас не увидели. – Видимо, я все также стоял с открытым ртом, так как она решила коротко объясниться: – Он просто меня достал. Все, идем в гостиную. За него не переживай, заклинание спадет через десят минут. – Он же упадет прямо на каменный пол, – сказал я. Мне бы не хотелось быть соучастником преступления. – Ты прав, – кивнула Анна и, наколдовав быстрым движением большую подушку на полу, крикнула: – Цени мою заботу, сученыш. Я аж ахнул от подобного заявления. Никогда не думал, что влюбленность за одно мгновение может превратиться в обожание. Анна подмигнула мне, схватила меня за руку и крикнула «Бежим!». И мы побежали. За эту выходку нам ничего не было. Разумеется, Гилберт нажаловался на нас директору, но все пуффендуйцы подтвердили, что видели нас в гостиной во время нападения на гриффиндорца. Не то чтобы нам поверили, но Гилберт больше не трогал ни меня, ни Анну, а через несколько месяцев и вовсе уехал в Америку. После этого случая Макгонагалл стала относится ко мне с еще большей строгостью, так как была убеждена, что именно я подвесил Гилберта под потолком. С чего бы вдруг? А пока я был вовлечен в чужие любовные игры, мой братец пугал всех своими странными способностями. На одной из дуэлей, которые организовывал новоиспеченный профессор защиты от темных искусств Локонс, Генри заговорил на парселтанге, чем удивил всех, включая родителей. Также он начал слышать какие-то голоса. И честно, я бы не был удивлен, если б узнал, что он их просто выдумал. Конечно же, после этого последовали разговоры с Дамблдором, поездка к целителям Мунго и много чего еще. В общем, у Генри не было времени на меня, а у меня – на него. Поэтому на Рождество к родителям я снова приехал с блестящим табелем. Отец меня похвалил и ласково потрепал по плечу. А потом поставил меня в пример Генри. Тот весь семестр уделял внимание только дуэлям, развлечениям и таинственным голосам, поэтому его табель пусть и был неплох, но до моего явно не дотягивал. В поезде на пути обратно в Хогвартс Генри выловил меня в проходе и, схватив за рубашку, прижал меня к одной из закрытых дверей, видимо, пустого купе. – И долго ты будешь перед родителями выкобениваться? – спросил он, глядя мне в глаза. – Оценки – это единственное, чем ты можешь похвастаться. – И единственное, чем не можешь похвастаться ты, – ответил я, глядя на него сверху вниз. Генри тряхнул меня так сильно, что я ударился затылком о дверь. После этого я попытался вырваться, но Генри держал крепко. Даже, наверное, крепче, чем Гилберт. – Ты даже не знаешь, через что мне приходится проходить каждый день, – прошипел он. – О, ну да, лучи славы очень обжигают, понимаю, – ответил я, наконец отталкивая близнеца от себя. Он снова кинулся на меня, но я увернулся и успел заскочить в купе с пуффендуйцами. У всех на глазах драться со мной Генри бы не решился, поэтому я был спокоен. Но Генри отомстил за мою наглость сполна. Он снова начал портить мои вещи и запирать меня в разных помещениях. Пока его фантазия ничего лучше не выдала. Один раз он запер меня в девчачьем туалете, где обитала плакса Миртл. Однако в тот раз ее там не было. Там я нашел какой-то странный потрепанный дневник. На удивление, он был абсолютно пустым. Я долго носил его в сумке, не зная, как поступить: выкинуть или кому-нибудь отдать. Однако вскоре я понял, что дневник этот может разговаривать – нужно было только написать что-нибудь на одной из его пожелтевших страниц. С этого момента вопрос о дальнейшей судьбе дневника отпал: разумеется, он должен был остаться со мной. Честно говоря, разговаривать с дневником было очень интересно, особенно учитывая, что в школе творилась чертовщина, и выговориться кому-то было просто необходимо. В школе завелась какая-то тварь, которая обездвиживала абсолюнто случайных людей. Я не был героем и не был везунчиком, поэтому боялся, что именно я стану следующей жертвой чудовища. Братец с компанией в это время расследовали, кто может быть наследником Салазара Слизерина и как открывается Тайная комната. Надо признать, они почти справились. Точнее, справилась Грейнджер, которую тоже парализовало это загадочное существо, блуждающее по Хогвартсу. Генри и Рон смогли расшифровать ее догадки и поспешили ко входу в Тайную комнату. Находился он в туалете Плаксы Миртл, куда я обычно прятался, чтобы поболтать с дневником. В тот день я сидел в одной из кабинок, никого не трогал, переписывался с неким Томом Реддлом из дневника и внезапно услышал, как дверь в туалет распахнулась и что-то тяжелое волоком протащили по полу. Я приоткрыл дверь и успел увидеть, как в открывшийся проход между раковинами огромный змеиный хвост тянет… Джинни Уизли. Я шумно вдохнул воздух, но, к счастью, змея этого не услышала. Я не помню, через сколько в туалет ворвались Генри, Рон и Локонс (он-то тут, прости Мерлин, что забыл?), меня охватил ступор. – Гарри? – удивленно воскликнул Генри, увидев меня. – Так ты и есть наследник Слизерина? От такого заявления я на несколько секунд просто потерял дар речи. Потом я вздохнул и подытожил: – Теперь понятно, почему ты не на Когтевране. С помощью способности Генри разговаривать со змеями мы открыли зияющую пропасть между раковинами, а после все закрутилось так быстро, что я едва успевал соображать. Именно тогда я узнал, что Том Реддл из дневника – это Волан-де-Морт. И именно тогда мы с братом чуть не погибли во второй раз. Нас спасла распределяющая шляпа, которую откуда-то принес Фоукс – феникс директора. Генри любил хвастаться, что он вытащил меч из шляпы. Но он никогда не упоминал, что было дальше. Его отбросило хвостом к противоположной стене, а меч упал на пол и проехался по каменному полу, оказавшись прямо у моих ног. Василиск бросился ко мне, а я только и успел, что поднять тяжелый серебряный меч. Я, как в замедленной съемке, видел, как открывается его огромная пасть, и я, не чувствуя рук, выставляю меч вперед. Василиск напоролся на лезвие, но один из его клыков вонзился мне в руку так сильно, что перед глазами заплясали искры. Я в ужасе выдернул из руки обломившийся клык. Материализовавшийся из дневника Реддл рвал и метал. Генри же очухался и приподнялся на локтях. Кажется, подняться на ноги сил у него не было. Фоукс кинул брату дневник, и Реддл рванул к нему через всю комнату. Я хотел кинуть Генри меч, но он плотно засел в змеином нёбе. Тогда я бросил брату острый клык Василиска, крича что-то неразборчивое. Тот, к счастью, понял меня и вонзил клык в дневник… В общем, сработали мы хорошо, только меня потом пришлось экстренно лечить слезами феникса, так как яд Василиска все же оказался смертельным. Самое любопытное, что я в тот день едва не умер, но при этом отец умудрился меня наказать домашним арестом на месяц за то, что я никому не сказал про этот злосчастный дневник. Пока я был в больничном крыле, братец умудрился вывернуть историю в свою пользу, и уже никто не верил, что именно я проткнул Василиска мечом Гриффиндора. – Это нелогично, ты ведь пуффендуец, – говорили мне. Но меня не волновали их слова. Больнее всего по гордости ударили слова отца. – Неужели ты настолько глуп, что не додумался показать дневник кому-то из профессоров? Я был уверен, что в тебе есть зерно здравого смысла, но ты меня очень сильно разочаровал. Сказал он это при всех. При Генри, при Макгонагалл, при Дамблдоре, при Джинни и Роне Уизли, при их матери… И ведь возразить было нечего. Вещица действительно была очень подозрительной. В тот вечер я не пошел на праздничный ужин. Я залез в кровать, и вся тяжесть этого дня рухнула на меня, точно лавина. Я рыдал и не мог остановиться. В тот миг мне на секунду подумалось, что зря мы уничтожили дневник. Сейчас мне бы было с кем поговорить…

*

– Чего ревем? – весело спросил Эйб, входя в палату. – Я не реву, – сказал я, тайком вытирая мокрые дорожки слез. – Просто зевнул, вот глаза и заслезились… – М-да, врать ты совсем не умеешь, – по-доброму усмехнулся Эйб. Потом он заметил в моих руках записку, которую я так и не выпустил из рук. – Что это? – А, ерунда, – отмахнулся я. – Письмо друзьям, которое я все равно не смогу отправить. Сову мне навряд ли дадут, а по-другому никак… – Давай я отправлю? Я все равно почту каждый день получаю. – Он протянул руку, ожидая, когда я вложу в нее записку. – Давай. Я отдал ему клочок бумаги и попросил отправить в Хогвартс Драко Малфою. Он кивнул и куда-то ушел. В это время принесли ужин. Правда, только на одного меня. Вернувшийся Эйб пояснил, что уже поел, и все же от грибного супа, который я ему предложил, он не отказался. Все равно на грибы у меня была жуткая аллергия. Мы болтали с Эйбом почти до самого отбоя, он расспрашивал меня о школе и ностальгировал по своим подростковым годам. О себе он рассказывал мало, но я, по крайней мере, выпытал у него полное имя: Эйбрахам Адамс. Что ж, уже хоть что-то. Я рассказал ему об отношениях с отцом, о брате, о школе, о своем «бизнесе». И мне было очень приятно знать, что хотя бы сейчас я был не один, и мне было, с кем поговорить.