Принцип исключения

Отец вместе с Сириусом и капитаном Маккорнером сидели на первом этаже в гостиной и пили кофе. Было девять утра, и дом уже успел почти полностью проснуться. Тиффани подняла свой отряд в половину восьмого, чтобы сделать утренние упражнения. Некоторые из отряда Маккорнера тоже присоединились, но сам капитан предпочел развалиться на диване и хлебать свежесваренный кофе. Потом к капитану присоединился совершенно невыспавшийся отец, а после – упаханный утренней пробежкой Сириус. Внезапно наверху послышался грохот, а потом – недовольные голоса. – Тебе места мало? – спросил голос Генри, приглушенный расстоянием между этажами. – А тебе? – это уже был мой голос, такой же приглушенный. – Свои шмотки держи возле своей кровати! – А я уже успел забыть, почему мы расселили их по разным комнатам, – вздохнул отец, делая большой глоток из чашки. Маккорнер лениво наклонил голову набок, словно прислушиваясь. Сириус хотел было подняться, чтобы узнать, из-за чего мы ссоримся, но отец его остановил. Сказал, что сейчас они и так узнают. – Может, тебе мелом очертить твою территорию? – язвительно спросил Генри. – Еще раз разбудишь меня раньше десяти утра, я тебя мелом очерчу! – ответил я. Сириус бросил быстрый взгляд на отца, тот пожал плечами, мол, пусть сами разбираются. Дальше по звукам было слышно, что кто-то из нас вышел из комнаты, хлопнув дверью, и направился в сторону ванной. Капитан Маккорнер, который все это время тоже прислушивался к звукам наверху, вздохнул и вернулся к своему кофе… Этим утром мы завтракали в большой разношерстной компании. Из дома на лужайку вытащили несколько столов, на них разложили фарфоровые тарелки и металлические блюда. Во время трапезы в воздухе стоял гул: все переговаривались, обсуждая операцию, Пожирателей и дом. В нем нам всем, кстати, предстояло прожить больше трех недель. Конечно, некоторые отправлялись обратно в Лондон раньше. Но недели две все точно были обречены провести в такой необычной компании. Сегодня и на следующий день должна была быть генеральная уборка. Дом был ужасно запущен. Везде толстым слоем лежала пыль, в углах рваными лохмотьями висела паутина, поверхности на кухне были липкими, а некоторые комнаты были до потолка заставлены перевернутой мебелью и коробками. В общем, работы предстояло много. Изначально отец планировал запрячь только нас с Генри, его друзей и Сириуса. Однако за завтраком все авроры единогласно проголосовали за то, чтобы помочь прибрать дом. Видимо, сидеть без дела никто из них не привык. Отец от такого щедрого предложения отказываться не стал, разве что попросил Грюма не напрягаться и посидеть в кресле-качалке в саду. Тот сначала сопротивлялся, но потом, увидев, сколько уборки предстоит в каждой комнате, согласился и удалился в сад. Сразу после еды нас распределили по комнатам. Меня взяли в свою небольшую команду Тиффани и Сириус – на нас были кухня и небольшой коридор. Отец с Генри и Роном убирались в одной из гостевых комнатах наверху. Мама с Джинни и Гермионой занимались спальней бабушки и дедушки. Маккорнер с Дэби и Бастером убирались на чердаке… В общем, все были при деле. С кухней мы справились быстро. Прежде всего потому, что я умел быстро протирать поверхности. Уж этому я у Аберфорта обучился поразительно быстро. В три пары рук перемыть запылившуюся в шкафах посуду и выкинуть давно испортившиеся специи оказалось не так уж и сложно. Потом следовало аккуратно разложить все припасы, что отец предварительно привез в дом. После кухни нужно было протереть пыль с мебели и помыть полы. Вот здесь пришлось попотеть! Красивый паркет приходилось мыть вручную, стараясь не поцарапать и не намочить его слишком сильно. Когда мы справились с последним квадратным метром коридора, я с большим трудом смог разогнуть спину. Однако наша команда справилась быстрее всех. Естественно, мы отправились наверх сообщить об этом отцу. К этому моменту остальные группы авроров тоже постепенно заканчивали. Все, кто справился со своими комнатами, отправлялись на лужайку играть в волейбол. Оказавшись в коридоре второго этажа, я даже присвистнул. Чистые полы сверкали, мебель казалась абсолютно новой, а в конце коридора я смог разглядеть портрет, который до этого скрывал толстый слой пыли и паутины. На портрете была изображена пара. Нетрудно было догадаться, что это были Юфимия и Флимонт Поттеры – мои бабушка и дедушка. Юфимия – улыбчивая женщина средних лет с тугой темной косой, перекинутой через плечо, – смотрела с портрета ласково и по-матерински тепло. Она держала под правую руку своего супруга, и по мягкому хвату аккуратной женской ладони было понятно, что она любила своего мужа. Флимонт – немолодой мужчина с острыми чертами лица – стоял словно чуть впереди, будто защищая Юфимию от возможных опасностей. Глубокие карие глаза смотрели одновременно с недоверием и гордостью. В левой руке мужчина держал зажженную волшебную палочку. Это было забавно: в лице моего отца словно отразили сглаженные генами Юфимии острые черты Флимонта. А моя мама еще сильнее сгладила остатки этих черт в нас с Генри, подарив изумрудный цвет глаз. Но что передавалось из поколения в поколение, так это черные непослушные волосы. Когда я заходил в комнату, где убирались отец с Генри, я вдруг подумал: «А ведь портрет обычный, не волшебный. Бабушка с дедушкой совсем не двигались». После этого я зашел в комнату и тут же забыл про портрет. В гостевой комнате все еще было не слишком чисто, и отец, судя по выражению его лица, это прекрасно понимал. Увидев нас, он вздохнул. – Только не говорите, что вы уже закончили… – Ты учил, что врать – нехорошо, – сказал я, плюхаясь на стоящее недалеко от входа кресло. От этого в воздух тут же поднялось густое облако пыли. Я закашлялся, а Генри, окинув все это недовольным взглядом, кинул в меня мокрую тряпку. – Может, вам помочь? – предложила Тиффани. Я уже хотел было возразить, но внезапно из соседней комнаты раздался звонкий девчачий визг. Мы все мгновенно подорвались с мест и бросились туда – в спальню бабушки и дедушки, где убирались мама, Джинни и Гермиона. В эту спальню никого не могли заселить, так как она была забита какими-то коробками. Когда я одним из первых влетел туда, я едва не споткнулся об одну из них. Аккуратно переступив через первую коробку, я встретился с взбудораженным взглядом Джинни. – На Гермиону свалился паук! – восхищенно воскликнула она. Грейнджер выглядела смущенной. Мама отодвинула одну из коробок, заглядывая за нее. – Он убежал, – сказала она, глядя на Гермиону. Та покраснела и кивнула. Я осмотрелся. В центре комнаты под огромным окном стояла кровать, с которой, судя по вдавленным следам, совсем недавно убрали несколько коробок. По одной из стен тянулся книжный шкаф. В углу стоял журнальный столик с вазой, в которой покоились давно высохшие цветы. И всюду коробки, коробки, коробки… Создавалось ощущение, что кто-то усиленно что-то искал и приволок сюда эту кучу коробок, чтобы осмотреть каждую из них с особой внимательностью. – Здесь что, произошло ограбление? – спросил я. Отец невесело усмехнулся. – У вашего деда в последние годы перед смертью были провалы в памяти, – сказал он. – Когда умерла ваша бабушка, дела стали еще хуже. Он забывал, с кем говорил час назад, что видел и что куда складывал. Он утверждал, что потерял якобы одну из двух своих тетрадей. Отец взял пыльную толстую тетрадь с одной из коробок и кинул ее на кровать, подняв серое облако пыли и заработав осуждающие взгляды от мамы. – Вот первая, – сказал он. – А вторая? – с нескрываемым любопытством спросил Генри. – Не было второй, – мрачно ответил отец, глядя в только что вымытое окно. – Он все писал только в этой тетради. Даже не закончил ее. Думаю, он забыл, что второй тетради никогда не существовало. Я чувствовал, что у отца есть какое-то нерешенное дело с его собственным отцом. Но спрашивать его я, естественно, не решился. Вместо этого, пока родители с Сириусом и Тиффани рассуждали, куда можно деть все эти коробки, я подошел к книжному шкафу. В основном там стояли бульварные романы и книги с рецептами зелий. Судя по милым статуэткам и явно детским поделкам (скорее всего, сделанных в детстве моим отцом), расставленным по полкам, это был шкаф бабушки. Вдруг в выемке над одной из полок я увидел еще один крутящийся шар. В отличие от шара в нашей комнате, этот был изумрудный, а не бордовый. А еще было заметно, что совсем недавно к этому шару уже пытался кто-то пролезть. Я, не выдержав, аккуратно полез к шару через коробки и прикоснулся рукой к гладкой поверхности. Меня жахнуло так, что я отлетел к кровати и даже перевернул одну из коробок. Кто-то вскрикнул, а кто-то выругался. Меня же на пару секунд оглушило. – Я же просил не трогать эти гребаные шары! – строго сказал отец, на пару с Сириусом помогая мне подняться. – Ты как? – Нормально, – сказал я, хотя после того, как меня подняли на ноги, у меня закружилась голова и зазвенело в ушах. – Еще раз тронешь – заставлю выдраить в одиночку все туалеты. Их тут три, если что, – строго предупредил отец. Я закатил глаза, но решил больше не трогать шары. По крайне мере, при отце… – А что это? Я видела такой же под потолком в гостиной, – сказала Гермиона. В это время я отряхнулся от налипшей пыли и успел ответить маме, что со мной действительно все нормально, и Дэби Райнер звать вовсе не обязательно. – Это элементы защиты, из-за которой мы не можем колдовать в доме, – ответил отец, глядя на шар так, словно он был человеком, который очень сильно насолил каждому в этом доме. – Что-то сломалось в этой хитрой системе, и теперь чертовы шары ведут себя, как хотят. – Признай уже, Джеймс, что ты просто не слушал объяснения отца, – раздался позади насмешливый голос капитана Маккорнера. Мы все разом вздрогнули от неожиданности. Капитан же спросил: – Что тут у вас? Еще не закончили? – Нет, – ответил отец, умолчав о том, что они и со своей-то комнатой еще не разобрались. – Слишком много коробок. – С чердаком мы все, я отпустил своих, – сказал капитан Маккорнер, усаживаясь на кровать. – Пусть отдыхают… – Ого, Джеймс, в этой коробке колдографии! – сказала мама, рассматривая рассыпанные по полу разноцветные карточки. Они выпали из коробки, которую я случайно перевернул. Я спохватился и тоже начал собирать разбросанные по полу колдографии. И вдруг мне в руки попалась очень интересная карточка. На ней мама, которой на вид было лет шестнадцать, вместе с незнакомой мне девушкой сидела на окне в гостиной Гриффиндора и закуривала сигарету. Длинные волосы юной Лили Эванс были собраны в неаккуратный конский хвост. Алый галстук был лихо перекинут через шею. А на ярко-красных кедах были развязаны шнурки. – Мам, это ты?! – ошарашенно спросил я, поворачивая колдографию к маме. Та выругалась одними губами и быстро забрала у меня карточку. – Джеймс, ты что, оставил наши школьные фотографии в доме родителей?! – воскликнула она. – Господи, а я думала, мы потеряли их при переезде! К нам тут же подлетел Маккорнер. Он разворошил фотографии и вытащил еще парочку интересных. На одной из них Сириус хлестал сливочное пиво прямо из горла стеклянной бутылки, а на второй… – Охренеть! – вырвалось у меня. – Что там? – заволновался отец, спешно пробираясь к нам через коробки. – Я же говорил, что вы очень похожи, – улыбнулся Маккорнер, легко догадавшись, что именно меня удивило. На фотографии отец, которому было лет семнадцать, одной рукой приобнимал сидящую в кресле маму, а второй – махал в камеру. Точнее, не отец, а Генри… Или я… Мы были похожи друг на друга как две… точнее, три капли воды. Просто невероятно! Я взял следующую карточку, там был отец рядом с юным Сириусом на поле для квиддича. И если Сириус узнавался легко, то отец… Если бы мне не сказали, что это он, я бы подумал, что Генри умеет перемещаться во времени. – Что там? – спросила мама, заглядывая через мое плечо. – О, Джеймс, смотри!.. Фотографии пошли по рукам. Теперь все начали подвигаться ближе к перевернутой коробке – даже Уизли с Грейнджер. После фотографии с поля шло несколько карточек из Гриффиндорской гостиной, пачка колдографий с выпускного, еще несколько – из Академии Авроров. Потом откопалась пачка фотографий с веселящимися молодыми родителями в доме Флимонта. На одной из них Сириус и отец стояли рядом с двумя явно новыми мотоциклами в тогда еще ухоженном саду. Сириус стоял на ногах, держа мотоцикл за руль так аккуратно, словно боялся, что тот взбрыкнет и уедет в закат. Отец же сидел, лихо закинув одну ногу на заднее крыло. Распахнутая кожанка открывала кусок яркой красной майки с черепом, а из кармана темно-синих джинс торчал белый картонный уголок. Нетрудно было догадаться, что это были сигареты. – У тебя что, был мотоцикл? – спросил Генри, когда карточка дошла до него. – А ты думал, кто Сириуса научил водить, – улыбнулся отец. У меня так и отвисла челюсть. Отец катался вместе с Сириусом? С ума сойти! – Он меня еще и маггловскую музыку слушать научил, – поддакнул Сириус. – Led Zeppelin, Queen, Pink Floyd… Да, были времена! Внезапно я вспомнил некоторые подарки на дни рождения и Рождество. Иногда мне дарили кассеты, и я был уверен, что это Сириус помогает их выбирать. Но когда крестный был на миссии, кассеты подарил явно не интересующийся такой музыкой Ремус. И кажется, теперь я точно знал, кто помог ему выбрать мне подарок. – Ой, Тони! – воскликнула мама, добравшись до очередной колдографии. – А кто это здесь у нас? Капитан Маккорнер с интересом взглянул на протягиваемую карточку. Я успел разглядеть на ней отца, которому на тот момент было лет двадцать, и светловолосого паренька с коротким кудрявым хвостиком. Узнать в этом пареньке Маккорнера было непросто. Сейчас он был крепким и веселым мужчиной в идеально сидящей аврорской форме, тогда же – худым мальчишкой в мешковатой одежде. – Ого, это ты там еще с этим дурацким хвостиком, – сказал отец. – А ты с теми мудацкими усами, – не остался в долгу Маккорнер. Кажется, отца это оскорбило. Я же только после этого обратил внимание, что у отца действительно были усы. – Лили, между прочим, нравилось! – сказал он. Все резко повернулись к маме. Та, смешно поджав губы, медленно покачала головой. – Нет?! И ты молчала? – Ты так долго их отращивал… – попыталась оправдаться она. Все засмеялись, а после снова вернулись к фотографиям. Сначала встретилось несколько карточек из Аврората, где отец, Сириус и Ремус кривлялись в новенькой аврорской форме. Потом была пара карточек, где юная мама копалась в какой-то лаборатории, держа на вытянутой руке дымящуюся пробирку. Потом начали попадаться фотографии в доме деда. Там беременная мама сидела за столом с улыбающейся Юфимией, на смазанных фотографиях копались на чердаке отец и Флимонт. Было несколько фотографий, очевидно, сделанных через несколько дней после нашего с Генри рождения. На одной фотографии были запечатлены две одинаковые кроватки, стоящие рядом. На другой – взволнованный отец, держащий на руках два свертка, перевязанных голубыми лентами. На еще одной фотографии мама с Юфимией сидели на кровати с этой самой спальне по обе стороны от двух одинаковых младенцев. Я рассматривал фотографии с нарастающим интересом, ведь до этого видел только колдографии, на которых нам с Генри было минимум по четыре года. Мама, кажется, прониклась старыми карточками. Она внимательно рассматривала каждую из них, а после передавала их мне или Маккорнеру – мы оба сидели рядом с ней. Вдруг мама, взяв очередную фотографию, резко подскочила и сказала: – Тони! Я совсем забыла! Я хотела тебя попросить… Маккорнер вопросительно посмотрел на нее. Мама же замешкалась, словно не могла вспомнить, о чем именно хотела попросить капитана. – Там… Очень надо помочь на кухне. Пошли скорее. Скоро ведь обед. Надо все успеть! – Ну ладно, – легко улыбнулся Маккорнер. Он поднялся на ноги и направился к выходу из комнаты. Мама проследовала за ним. Проходя мимо отца, она сунула ему колдографию и шепнула: – Спрячь! Как только дверь за ними захлопнулась, Генри мгновенно забрал у замешкавшегося отца колдографию. – Ого! Это капитан Маккорнер? Я тоже подвинулся ближе, чтобы рассмотреть колдографию. Рон с Джинни и Гермионой тоже присоседились к нам. Колдография была сделана в этом доме. На ней в гостиной на том самом угловом диване сидел молодой отец, он широко улыбался в камеру и, кажется, даже подмигивал. На руках он держал Генри в смешной голубой шапочке. Кажется, братцу на этой фотографии едва исполнился год. Позади, за спинкой дивана стояла мама с другим ребенком на руках. Очевидно, со мной. Рядом с отцом и Генри сидел молодой Маккорнер. На этой фотографии он выглядел гораздо счастливее, чем на предыдущей. На руках он держал черноволосого кудрявого малыша с большими щеками и серьезными серыми глазами. Кажется, ему было не больше двух лет. За спиной Маккорнера стояла молодая девушка с толстыми черными косами, с вплетенными в них синими лентами. Она улыбалась шире всех и махала рукой в камеру. – У капитана Маккорнера есть жена и ребенок? – удивился Генри. Отец с Сириусом как-то странно переглянулись. – Надо рассказать, – сказал Сириус. Я, Генри, Джинни, Рон и Гермиона – мы все с интересом смотрели то на фотографию, то на отца. Тот, казалось, уже пожалел, что мы нашли эти фотографии. – Нет, – отрезал отец, забирая из рук Сириуса карточку. – Это его личное дело. – Да они же сами спросят! – сказал Сириус, махнув рукой в нашу сторону. – Это будет гораздо хуже. Отец окинул нас изучающим взглядом, словно решался – рассказать или нет. Генри начал канючить, почти как маленький: – Пап, ну, расскажи! – Ну все, я теперь точно не усну, – шепнул Рон, и Джинни поддержала его энергичным кивком. Мы с Гермионой переглянулись и, кажется, подумали об одном и том же: надо было отцу просто спрятать эту фотографию. – Пап! Ну пожалуйста! – продолжал канючить Генри. И, судя по смягчившемуся взгляду, отец начинал сдаваться. – Это никогда не было секретом, – напомнил Сириус, глядя на отца. Отец, кажется, в этом сомневался. Однако он прекрасно понимал, если он не расскажет сейчас сам, Генри спустится вниз и спросит у Маккорнера напрямую. – Так что, у капитана Маккорнера есть семья? – продолжал донимать родителя братец. – Он ее скрывает? – Была, – наконец ответил отец. – Его семью убили шестнадцать лет назад…

*

Отец познакомился с Тони Маккорнером еще в школе. Тогда, правда, он был не Тони Маккорнером, а Энтони Льюисом. Он учился на Когтевране и был на два года старше моего отца. В целом, юный Тони не был проблемным студентом. Даже наоборот. Он учился лучше всех на его курсе, был старостой факультета, никогда не отказывал профессорам в помощи и играл в квиддич за когтевранскую команду. Он практически ни с кем не имел близких связей, был молчалив и замкнут и очень редко улыбался. Отец Тони был важной шишкой в Министерстве. Не министр, конечно, но тоже влиятельный человек с приличным состоянием в Гринготтсе. Мать Тони умерла, когда ему едва исполнилось шесть. Официально – несчастный случай. Но поговаривали, что отец Тони иногда поднимал на нее руку, и в тот раз просто… Перестарался? Говорили, что он и своего единственного сына бьет, но в это никто не верил. Тони не выглядел забитым. Мрачным? Да. Замкнутым? Да. Но не забитым. Забитые ведь никому не могут дать отпор. А Тони мог. Если уж он влезал в драку, то противник его обязательно выходил оттуда изрядно помятым, а сам Тони едва ли получал пару царапин. Правда, в драках он оказывался редко. Никто ведь с ним особо и не конфликтовал. Отец никогда не задумывался о том, как живет Энтони Льюис. Они вообще практически не пересекались. Иногда встречались в коридорах или дверях Большого зала, но не более. Даже общих знакомых у них почти не было. Однако один раз Судьба лихо свела их на поле для квиддича. Команда Гриффиндора и Когтеврана играли финальный матч. Игра была напряженной: ее исход решал, кто станет победителем в этом году. Охотники забивали голы один за другим, а загонщики, среди которых был и Тони, пытались снести команду противников с метел. Отец был ловцом и в общей заварушке участия не принимал. Он летал над полем и высматривал снитч, иногда уклоняясь от тяжеловесных бладжеров. Команда Когтеврана держалась достойно, но все же начинала сдавать позиции. Внезапно после очередного гола, забитого в ворота Когтеврана, Тони психанул и саданул битой по бладжеру так, что он перелетел через все поле и сшиб отца с метлы. Правда, тот каким-то образом умудрился сцапать снитч, пока падал, и Гриффиндор все равно победил… Едва не лишившись лучшего в истории (на тот момент) Хогвартса ловца. Бладжер прилетел отцу в лицо, сломал ему нос и организовал сильное сотрясение. Так что прямо с поля отец отправился в больничное крыло, где над ним колдовали почти всю ночь. Тони пришел к отцу утром с искренними извинениями за несдержанность и тарелкой фруктов. Однако отец не понимал, к чему эти извинения? Это же, мать его, квиддич! Ему не в первый раз прилетало бладжером, и он не в первый раз падал с огромной высоты. И уж конечно, это не первый его матч, закончившийся лежанием в лазарете. Но разве не в этом суть спорта?.. Отец, конечно, извинения принял и заверил Тони, что зла на него не держит. Тот вскоре ушел, а отца на следующее утро отпустили из медкрыла, приказав приходить каждый день на протяжении недели и принимать укрепляющие зелья. В субботу отец праздновал победу вместе с друзьями и другими гриффиндорцами. Про Тони он уже успел забыть. Сливочное пиво и хвалебные оды быстро сгладили в памяти все шероховатости прошедшего матча, оставив в голове только триумфальные моменты. Но Тони внезапно сам о себе напомнил. В воскресенье отец пришел в назначенное время в пустующий лазарет. Впрочем, совсем пустующим он все же не был. За одной из ширм слышалось копошение и причитание медведьмы. – Да уж, отделал он тебя знатно, – раздался из-за ширмы голос тогда еще довольно молодой целительницы мадам Помфри. После ее слов раздалось болезненное шипение. – Потерпи, немного осталось. Отец аккуратно вошел и встал так, что увидел кусочек происходящего за ширмой. Воспитание требовало выйти из лазарета и зайти позже, но природное любопытство подстрекало посмотреть поближе. Он сделал пару аккуратных шагов вперед и замер, чтобы не спалиться. Много он не увидел. И все же зрелище было интересным… Сначала перед ним мелькала только спина мадам Помфри. Однако когда она немного отошла, отец увидел Тони, сидящего на кушетке с голой спиной. На бледной коже виднелись страшные синие полосы. Отец, который никогда не получал ничего сильнее подзатыльника, даже не понял, что это полосы от тяжелого ремня с металлическими заклепками. Судя по цвету синяков и точности отпечатанных на коже заклепок, били со всей возможной силой. – За что на этот раз? – мягко спросила целительница. Судя по тону, Тони был частым ее посетителем. Неужели слухи были правдивы? – Макгонагалл упомянула, что я снес Поттера бладжером с метлы, – выдохнул Тони, которому, кажется, было тяжело сидеть ровно, поэтому он то и дело переносил вес на упертые в кушетку руки. – Типа за несдержанность. И еще за проигрыш команды добавил. Отец тогда не стал обозначать свое присутствие. Он вышел из лазарета, немного прогулялся по замку, а потом пришел на час позже, якобы забыл и опоздал. Больше они с Тони в Хогвартсе не пересекались.

*

В следующий раз отец столкнулся с ним уже в Академии Авроров. Отец только поступил туда, а Тони доучивался последний год. Когтевранец за эти годы очень изменился. Он стал увереннее, сильнее и будто бы даже на пару дюймов выше. А еще он больше не был мрачным и замкнутым, скорее сосредоточенным и совсем немного отстраненным. На втором курсе в Академии после распределения он попал в команду к Грюму и поначалу не слишком там прижился. Двадцатилетний Тони избегал общения с сокомандниками, почти ни с кем не разговаривал и вообще старался лишний раз не отсвечивать. Тем более, проблем ему и так хватало. Тони сбежал из дома, как только закончил Хогвартс. Конечно, его отец все отрицал и говорил, что это было их общее решение – позволить Тони самостоятельно строить взрослую жизнь. Но многие понимали, что девятнадцатилетний парень из обеспеченного рода не из большой любви к приключениям поселился в общежитии какого-то захудалого магического колледжа и по ночам подрабатывает в сомнительных заведениях. Все-таки даже у самых строгих и консервативных магических семей было принято поддерживать своих детей после окончания школы, пока они крепко не встанут на ноги. Только если ребенок сам не отказывался от помощи. Или если за помощь не следовало платить слишком высокую цену… Грюм долго не мог понять, как подступиться к холодному неразговорчивому пареньку. Похвалу он всерьез не воспринимал, ругань игнорировал. Командный дух его особо не интересовал, друзей заводить он не спешил. Было ощущение, что он полностью посвятил себя учебе и тренировкам: он все схватывал на лету и выполнял любое задание идеально. Ну, почти любое – если только оно не было командным. Иногда отец Тони, работавший в двух шагах от Академии, захаживал туда под разными предлогами. Он все хотел выловить Тони и поговорить с ним по душам. Мужчина был уверен, что сын скоро «перебесится» с этой игрой в мракоборца и пойдет работать в Министерство. Сначала, конечно, он будет простым клерком, но через некоторое время он сможет занять место отца и полностью содержать того на старости лет. Тони же явно разговаривать с родителем не собирался. Он сбегал из Академии, едва узнавал, что отец вышел из здания Министерства и повернул направо (именно так можно было добраться до здания Аврората). Один раз Грюм застал этот торопливый побег. В тот вечер команда, в которой был Тони, только закончила изнуряющую тренировку. Сокомандники медленно плелись к раздевалке, перебрасываясь ленивыми фразами. Сам Тони лежал на полу на черных блестящих матах, пытаясь отдышаться. Однако, как только один из ребят едва слышным шепотом передал слух, что Льюис-старший уже в вестибюле, Тони резко подскочил, в одну секунду собрал вещи и, ни с кем не попрощавшись и даже не переодевшись, покинул Академию. Грюм решил, что это может сыграть ему на руку. Теперь, каждый раз, когда он первым узнавал о прибытии Льюиса-старшего, он предупреждал об этом Тони. Но делал он это как бы между делом, словно просто передавал последние новости. Это сработало. Спустя некоторое время Тони стал доверять Грюму. Не всецело, но это было лучше, чем ничего. А еще через какое-то время Грюм заметил, что Тони почти ничего не ест в течение дня. Очевидно, денег у него было немного, поэтому парень строго ограничивал себя во всем, даже в еде. Тогда Грюм стал брать из дома чуть больше еды на обед и под предлогом: «Что-то много я себе сегодня положил. Не поможешь?» начал откармливать Тони. Уровень доверия вырос в два раза. Сытый Тони был гораздо расслабленнее и разговорчивее, чем голодный. Ребята из команды быстро поняли план своего командира и тоже начали как бы невзначай приносить какие-нибудь вкусности. От таких маленьких жестов заботы и ощущения безграничной поддержки, которое очень старались организовать его сокомандники, Тони постепенно растаял. Он стал ходить вместе со всеми на разные мероприятия, относительно легко вступал в диалог с сокомандниками и почти распрощался с вынужденным отшельничеством. Один раз перед Рождеством он даже купил всей команде по маленькому подарку, учтя интересы каждого из ребят. Грюму тогда досталась бутылочка гоблинского огневиски. И как только он узнал, что его командир обожал этот напиток? Грюм успел было обрадоваться, что Тони наконец влился в коллектив. Но на одном из зимних экзаменов заметил одну вещь – Тони иногда срывался. И это было проблемой. Тони был на тот одним из лучших курсантов. После того, как он подружился с сокомандниками, у него стала лучше получаться работа в парах и тройках, так что теперь он был лучшим во всех аспектах аврорской работы. Проблем с освоением новых приемов у него никогда не было, и уж тем более он никогда не кичился своими умениями. Но когда у него случалось что-то личное, он обязательно ввязывался в парную отработку или дуэль и наваливал своему противнику так, что Грюму приходилось останавливать бой раньше времени. Сам Тони не мог успокоиться, пока кто-нибудь ему не начистит морду. Проблема была и в том, что начистить морду Тони было не так-то просто: он мог подолгу игнорировать боль и при этом бить в ответ так жестоко, что один из сокомандников, едва не лишившись половины лица, отказался когда-либо выходить в пару с Тони. Грюм внезапно просыпающуюся жестокость Тони старался пресекать на корню. Ему казалось, что у него получалось. Тренировочных поединков, которые бы заканчивались кровавыми брызгами на полу, стало значительно меньше, а потом они исчезли вовсе. Грюм тогда думал, что он гениальный педагог. Пока один раз не увидел Тони, который не успел накинуть привычную аврорскую куртку поверх майки. Даже когда парень, заметив командира, начал спешно засовывать руки в рукава, Грюм успел увидеть множество мелких шрамов, которые тонкой сеткой тянулись от запястий до локтей. Некоторые из шрамов явно были свежими. Даже слишком свежими… – Это что?! – пророкотал Грюм, хватая Тони за запястье. Тот смотрел на командира с таким ужасом, что он невольно смягчился и отпустил руку. Тони от комментариев отказался. Но Грюм и сам понял, что Тони не умел справляться даже с самой слабой агрессией. И так как сливать ее на сокомандников ему запретили, он стал стравливать пар… Так. Грюм долго думал, как решить эту проблему. И спустя почти месяц непрерывного мозгового штурма, наконец придумал. Летом перед большими годовыми экзаменами проводились индивидуальные тренировки курсантов с их командирами. Тони записался на них одним из последних, Грюм даже подозревал, что, если бы это не было обязательным, он бы отказался. Командир, по своему обыкновению, всю тренировку кошмарил Тони и намеренно его злил. Тони быстро раззадоривался и терял контроль над силой ударов, ведь знал, что Грюм сможет защититься от любой его атаки. И вот, когда Тони был готов запустить в капитана едва ли не Круцио, Грюм внезапно остановился и спросил: – Что, доконал я тебя? Тони опешил и застыл с поднятой палочкой. Он тяжело дышал, мышцы уже дрожали от напряжения, но он твердо стоял на ногах и с яростью смотрел на Грюма. – Чувствуешь злость? – спросил командир. Тони кивнул. – Тогда выругайся. – Чего? – Выругайся. Пошли меня. Скажи, что я – старый мудак. – Капитан Грюм, вы хорошо себя чувствуете? – поинтересовался Тони, опуская палочку в пол. Грюм засмеялся и дал команду нападать. Следующие двадцать минут он всеми силами пытался заставить выговорить своего упрямого курсанта хотя бы «Черт». Но отец Тони выдрессировал в нем хорошие манеры, поэтому сделать это было не так-то просто. На первой тренировке ничего не вышло. Но Грюм не отчаивался. Он выводил Тони из себя и на второй тренировке, и на третьей, и на четвертой. При этом спокойно отрабатывать удары, чего страстно желал Тони, он не позволял. Это все сильнее выводило Тони из себя, но он держался. И вот на пятой тренировке он не выдержал: – Сколько же еще мы будем заниматься этой херней?! Грюм замер и улыбнулся. «Херня» – слабовато, конечно, но уже что-то. Тони, кажется, осознал, что ляпнул что-то не то, но извиняться за несдержанность не спешил. – Легче? – спросил Грюм. Тони прислушался к ощущениям и честно ответил: – Немного… Грюм никогда не думал, что будет учить кого-то ругаться матом. Но иногда жизнь подкидывает и такие сюрпризы. Первое крепкое ругательство вырвалось у Тони только к началу третьего курса. А выливать агрессию через слова, а не через действия он научился только через полгода. Тогда Грюм подписал документ, позволяющий Тони ругаться матом при любых обстоятельствах. Черт, чего не сделаешь ради одного из любимых курсантов…

*

Мой отец – Джеймс Поттер – поступил в Академию Авроров с одним из самых высоких баллов по вступительным экзаменам в истории. Это, естественно, взвило его и без того высокую самооценку почти до небес. Когда он впервые увидел, как дерется Тони, он был уверен, что через полгода усердных тренировок сможет так же. Отец заметил, что с последней их встречи, Тони стал менее закрытым и менее мрачным. Близкими друзьями они не стали, хотя отец и приглашал Тони пару раз в гости. Об этом свидетельствуют найденные нами фотографии, где Тони был еще с кудрявым хвостиком, который он обрезал под конец третьего курса. Однако Судьба снова столкнула их лбами. В конце первого курса, когда курсанты еще не были распределены на команды, проводились (как их все называли) Большие экзамены. Курсанты набирали баллы, чтобы иметь шанс на втором году обучения попасть к лучшему командиру. Последним экзаменом было индивидуальное состязание, которое выдумывали отдельно для каждого курсанта. И вот на этом состязании Грюм попросил Тони выступить в качестве противника моего отца. Отец сначала не слишком испугался. За год он многому научился и потому был уверен, что даже если он и проиграет, то сделает это достойно. Как же он ошибался. Тони почти не давал отцу ударить, валял его по полу, вытирал им стены и делал это так легко, будто сражался не с лучшим первокурсником Академии Авроров, а с изнеженным домашним котенком. И так как на индивидуальные состязания «первашей» приходили поглазеть все кому не лень, отцовский позор видела вся Академия. Но несмотря на все это, экзамен отец сдал. Потом уже после окончания всех состязаний Тони подошел к отцу и попросил не обижаться на столь позорное поражение. Он сказал, что этот экзамен придуман для того, чтобы сбить с первокурсников спесь, поэтому каждому курсанту давали противника, превосходящего его по силе в несколько раз. Победить было просто невозможно. – Но если Грюм поставил тебя со мной, значит, он видит в тебе потенциал, – улыбнувшись, сказал Тони. Отца это совсем не утешило. Он посчитал Тони высокомерным говнюком и принял его слова за сарказм. После этого в Академии они больше не пересекались. Когда отец перешел на второй курс и попал в команду к Грюму, Тони успешно выпустился и начал шагать по карьерной лестнице. И, как выяснилось, делал он это все ради одного человека. Ради Айрин. Они познакомились совершенно случайно в каком-то баре, где заканчивающий первый курс Тони подрабатывал то ли грузчиком, то ли барменом. Айрин зашла на пять минут, чтобы забрать домой изрядно пьяную подружку. И Тони влюбился по уши. В тот же день он пригласил ее на свидание. Через неделю они официально начали встречаться, а еще через год – поженились. Свадьба была маленькой и тихой. Со стороны Айрин была ее пожилая мама, а со стороны Тони – растроганный до глубины души приглашением Грюм. Через пару месяцев после выпуска из Академии Тони стал отцом – Айрин родила кудрявого сероглазого мальчика. Тони буквально носил ее с сыном на руках и делал для них все и даже больше. На скромную зарплату неопытного аврора он умудрился купить небольшой дом в пригороде Лондона. Он был старым и, кажется, немного кривым, но Тони за несколько дней превратил его в уютное семейное гнездышко. Для этого он колдовал над ним по ночам после работы. Иногда даже не спал из-за этого по несколько суток. Веселой и всегда улыбающейся Айрин Тони почти каждый день таскал ее любимые цветы. Все свободные вечера он проводил с сыном. По ночам, когда не было миссий, именно он вставал и успокаивал плачущего ребенка. Взамен Айрин дарила Тони любовь, которой ему так не хватало. Но, кажется, Тони для счастья было достаточно одного ее мягко-веселого взгляда. Что ж, жизнь у Тони начала налаживаться. Единственное, что иногда омрачало ее, – встреча с его собственным отцом во время собраний Ордена Феникса. Он так и норовил подколоть Тони, но тот игнорировал его. Уйти было нельзя – Грюм настаивал на том, чтобы Тони был вовлечен в дела Ордена. Прогнать его отца тоже – он часто спонсировал операции против Пожирателей Смерти. Мой дед – Флимонт Поттер – отца Тони не любил. Даже скорее презирал. А вот Тони ему, наоборот, очень нравился. Он даже пару раз приглашал его на званые ужины, чтобы показать, что не все в Ордене Феникса такие, как его отец. Тони всегда приходил с семьей. Айрин была вежлива и дружелюбна, а сын – до ужаса любопытен. Последний раз они так собрались на наш с Генри первый день рождения. Именно в этот день две семьи были запечатлены на угловом диване в гостиной. Через несколько месяцев – в октябре – на нас с Генри нападет лорд Волан-де-Морт. Однако незадолго до этого случится куда более страшное событие... Это был обычный сентябрьский день. Тони даже не был на миссии. Он планировал завершить несколько дел в Лондоне и вернуться домой, чтобы провести тихий семейный вечер с женой и сыном. Однако именно в тот день Пожиратель Смерти по имени Лестер Вивер убил Айрин и двухлетнего малыша прямо в их доме. Причем Тони и Вивер никогда до этого не пересекались, а потому не имели личных счетов. Просто Лестер Вивер любил развлекаться, наведываясь к семьям известных магов или тех, кто состоял в Ордене Феникса. Поговаривали, что он хотел сразиться с Тони лично, чтобы проверить, так ли он хорош. Однако Тони дома не оказалось, и он решил расправиться с Айрин и малышом, раз уж «зашел на огонек». После убийства Пожиратель поджег дом Тони... Это была одна из первых миссий отца и Сириуса. Капитан Юманс взял их с собой, чтобы они помогли потушить дом и, возможно, взять след Вивера. Когда они прибыли к дому, Тони выл. Отец никогда больше не слышал такие нечеловеческие звуки горя и утраты. У него сжималось сердце, когда он видел, как Тони пытается прорваться в наполовину сгоревший дом, а Грюм и еще трое соотрядников насилу удерживают его. Юманс тогда сказал, что аврор никогда не сможет привыкнуть к смерти. Если он привык, значит, его сердце окаменело, и он уже не аврор. Отец запомнил это, и спустя почти двадцать лет мог с уверенностью сказать, что Юманс был абсолютно прав.

*

Грюм забрал Тони на неделю к себе, чтобы он, не дай Мерлин, не залез в петлю. Однако он, кажется, и не собирался. Неделю Тони лежал на диване в гостиной Грюма и почти не шевелился. Грюм сначала не препятствовал. Он был готов дать ему столько времени, сколько необходимо. Но однажды, вернувшись домой, он заметил на полу разбитый стакан, а на предплечьях Тони – свежие порезы. – Я уберу, – безучастно сказал Тони, даже не повернув голову в сторону капитана. С того дня Грюм начал таскать его в Аврорат и Академию. Поначалу Тони пытался сопротивляться, но потом просто смирился. Так прошло три недели. Тони выполнял дурацкие поручения Грюма, которые тот выдумывал буквально на ходу, дежурно отвечал на любой заданный вопрос и в свободные от надзора Грюма минуты пялился в стену. А потом в один из дней к Грюму заглянул капитан Теневого отряда, который на тот момент занимался поимкой самых опасных и верных Темному Лорду Пожирателей в Шотландии. Капитан искал еще одного человека в команду. Главное условие: «Чтоб толковым был». Услышав это, Тони внезапно оживился и стал умолять Грюма отпустить его в Теневой отряд. Грюм согласился. Он думал, что Тони хочет справиться с горем так – нагрузив себя работой по самое горло. Но у молодого аврора были другие планы. Тони отправился с Теневым отрядом в Шотландию на следующий же день. С соотрядниками он вел себя ровно, любые поручения от капитана выполнял идеально. В общем, главное условие капитана было выполнено. Целью миссии было схватить одного их трех «привилегированных» Пожирателей – наиболее важных для Темного Лорда людей. На подходе к одному из небольших Шотландских городков удалось схватить самого «жирного» (как говорили члены отряда). Конечно, имелось в виду не телосложение, а важность этого человека для Лорда. Тони сильно помог при поимке этого Пожирателя. Капитан очень хвалил нового члена команды. Поэтому, когда Тони, попросил после окончания операции на пару часов отпустить его в город, возле которого они остановились, капитан с радостью его отпустил. Тогда-то и выяснилось, что Тони привело в Отряд вовсе не желание утопить горе в успешных миссиях. Его привлекла Шотландия. А точнее город, рядом с которым отловили «жирного» Пожирателя. Еще в Лондоне Тони случайно узнал, что на окраине этого города прятался Лестер Вивер. И в последнюю ночь аврор отправился его искать. Лестер сначала смеялся, глядя на возникшего на пороге решительного двадцатичетырехлетнего аврора. Вивер никогда никому не проигрывал, его спасала его собственная жестокость. И в этот раз он был уверен, что покажется зарвавшемуся мальчишке, что такое Пожиратель Смерти. Однако он понятия не имел, что Тони был еще более жестоким, чем он. Звериное нутро, которое Тони пытался контролировать, наконец вырвалось наружу. Он мучал Лестера Вивера почти пять часов. Аврор постепенно отрезал заклинанием Лестеру по пальцу, потом по конечности, а потом – по кусочку плоти. И делал он это с таким спокойным лицом, что можно было решить, что он занимается этим постоянно. Лестер умолял остановиться, выдавал один секрет Волан-де-Морта за другим, но Тони это не останавливало. Однако он все же замер на секунду, когда Лестер выпалил: – Это твой отец сказал, где искать твой дом! Я пришел к нему, потому что думал, что ты до сих пор там живешь. Я хотел сразиться с тобой, и твой отец назвал адрес… Тони стоял, замерев, около минуты. Напуганный и зареванный Лестер даже сначала обрадовался, ведь подумал, что ему удалось подкупить Тони информацией. – Ну вот и сразился… – низким, совсем не похожим на его обычный голос, проговорил Тони. Крики из дома Лестера Вивера были слышны на всю округу. Но никто не спешил ему на помощь. Все в городе знали, кем был Лестер. И все его боялись… ...Капитан Теневого отряда нашел Тони только утром. Аврор сидел на ступеньках дома Лестера Вивера и смотрел в пустоту. Его аврорская куртка была насквозь пропитана кровью. Когда капитан подошел ближе, Тони вытянул вперед руки со сложенными вместе запястьями. – Я убил человека, можете арестовывать, – сказал он. Капитан небрежно оттолкнул его руки, сел рядом и закурил. Предложил Тони, но тот решительно отказался. – Это был монстр, а не человек, – наконец сказал капитан. – Вы ошибаетесь. Монстр сидит рядом с вами, – вздохнул Тони. Суда не было. Дело провели как самооборону, и Тони не предъявили никаких обвинений. Юманс тогда прибыл в Шотландию вместе со своим отрядом. Он должен был зайти в дом с несколькими магами из Визенгамота в качестве свидетеля. Отцу, Сириусу и другим членам отряда капитан запретил даже заглядывать во внутрь. Когда Юманс вышел из дома, его вырвало прямо на крыльцо. За ним выбежали члены Визенгамота, белые и напуганные. Один из них тут же свалился в обморок. По слухам, Лестера Вивера нашли буквально размазанным по стене. Вся комната была залита кровью, а куски плоти валялись на каждом шагу. По показаниям экспертов, Лестер до последнего был жив и испытывал адскую боль. После этого происшествия Тони неожиданно стал приходить в себя. Конечно, это начало происходить не сразу. И не без помощи местного целителя-психолога, которого он посещал каждые два дня. Через две недели после убийства Вивера Грюм решил, что Тони может снова посещать собрания Ордена Феникса. На первое после долгого перерыва собрание Тони явился с поднятой палочкой, которую он сразу же направил на своего отца. Тот даже не шелохнулся. Он медленно поднял голову на Тони и… засмеялся. – Что? – спросил он, задыхаясь от смеха. – Этот жалкий Пожиратель рассказал тебе о том, что он сначала посетил наш дом? – Это не мой дом, – ровным и холодным голосом ответил Тони. – Мой дом он сжег. – И что, ты хочешь мести, Энтони? А поднимется ли у тебя рука на родного отца? У Тони рука не поднялась. Он опустил палочку и вышел, бросив напоследок: – Ты мне не отец. После этого момента Тони взял фамилию матери и стал Маккорнером. И попросил его никогда больше не называть полным именем. Совсем скоро его отца настигла расплата. Про одно из собраний Ордена узнали Пожиратели. Они ворвались в штаб – старый покосившийся дом одного из членов Ордена – и принялись крушить и громить все вокруг. Драться не было сил и смысла, члены Ордена приняли решение уйти без боя. Только неповоротливый и толстопузый отец Тони никак не мог выбраться из-за стола. Сам Тони, который совсем не боялся налетевших Пожирателей, наблюдал за этим действом из другого конца комнаты. – Ну помоги, чего ты стоишь? – рявкнул Льюис-старший. Тони даже не шелохнулся. Все члены Ордена уже покинули дом. Кто-то в суматохе порывался забрать с собой и отца Тони, но он сказал, что поможет сам. Внезапно в комнату ворвался Пожиратель – лихой и совсем юный парень с густыми черными волосами, собранными в конский хвост. Тони окинул его равнодушным взглядом. – Ого, да тут у нас прямо семейный ужин! – улыбнулся Пожиратель, показывая идеально ровные белые зубы. Тони про него слышал. Это был сорви-голова Паркинсон. Он совался в самые опасные вылазки приспешников Темного Лорда и всегда выходил из них без единой царапины. После истории с Вивером Пожиратели боялись встретиться с Энтони Льюисом, но Паркинсон был уверен, что ему бояться нечего. Ощущение бессмертия – такое бывает по юности. Отец Тони испугался громкого и дерзкого Пожирателя и начал дергаться сильнее. Додергался до того, что перевернул стул и свалился на пол. Попытался вскочить, но Паркинсон его обездвижил, позволив лишь невнятно хрипеть. На лице Льюиса-старшего застыло выражение вселенского ужаса. Паркинсон же победно взглянул на Тони, думая, что тот бросится на помощь, но он стоял, расслабленно опершись на дверной косяк. – Говори, где прячутся Поттеры? – гавкнул Паркинсон. – Не знаю, – спокойно ответил Тони. Он, конечно же, знал. – Говори! Иначе убью его! – продолжал нагнетать Паркинсон. – Убивай, – бросил Тони. Льюис-старший издал какой-то звук, напоминающий стон. – Думаешь, я блефую?! – взвился Паркинсон. Тони внезапно засмеялся каким-то жутким, почти нечеловеческим смехом. Он мог уложить этого юнца на лопатки даже без магии. Он мог убить любого из Пожирателей, шныряющих по дому. Он мог спасти отца. Но он не хотел. – Сынок, помоги, – прохрипел Льюис-старший. Паркинсон сделал едва заметный жест головой. Мол, смотри, до чего все дошло. – Мне похуй, – сказал Тони. Паркинсон вспыхнул. Он хотел разозлить этого нахала. Хотел, чтобы его молили о пощаде. Хотел сразиться с печально известным Тони Маккорнером и напоить собственную гордость свежей аврорской кровью. Но Тони лишь взял куртку с кресла и направился к выходу. – Эй! Вернись! – крикнул ему вслед Паркинсон. – Я не шучу! Я прикончу твоего папашу! Тони не ответил. И не вернулся. Он вышел из дома, хлопнув дверью. Позади него мелькнула зеленая вспышка, но он не обернулся. Больше на собраниях Ордена Тони Маккорнер никогда не появлялся. Он вскоре окончательно перешел в Теневой отряд, а потом стал его капитаном. И это, надо сказать, словно вытащило его из бездны. Забота и переживания о сокомандниках, среди которых стали появляться все более и более молодые ребята, вернули его к жизни и наполнили ее смыслом. Правда, и по сей день он так никого и не смог полюбить.

*

Мы слушали эту историю с открытыми ртами. Когда отец закончил, в комнате воцарилась такая тишина, что мы услышали радостные крики играющих в волейбол авроров. – Только не говорите Маккорнеру, что мы вам все это рассказали, – сказал Сириус, сложив руки в молитвенном жесте. – И постарайтесь сделать вид, что вы это все вообще не слышали, – попросил отец. – Все, давайте собирать фотографии и на обед. Мне кажется, вам достаточно на сегодня впечатлений. Никто не возражал. Собирая по полу фотографии, никто ничего не говорил. Каждый думал о своем. Только я, заметив очередную карточку с молодым отцом и Генри у него на руках, шепотом, когда отец с Генри и Роном вышли из комнаты, спросил у Сириуса: – Почему это Генри все время у отца на руках? Сириус посмотрел на карточку и улыбнулся. – Это не Генри, – сказал он. – Это ты. Когда ты был маленьким, ты засыпал только у него на руках, и он тебя постоянно везде таскал. Лили даже немного ревновала тебя к нему. Ты не слезал у отца с рук. Впрочем, он был и не против. Посмотри, какой счастливый. Я взглянул на карточку еще раз. Похожий на нас с Генри, точно еще один близнец, отец держал маленького меня на руках, словно демонстрируя самое большое сокровище в его жизни. И он и правда выглядел счастливым.